траходром: астовские

*******

Общежитие на старших этажах пахло влажной штукатуркой и чем-то обыденным — лапшой быстрого приготовления, дешевым мужским парфюмом и табачным дымом. Элли задержала дыхание, проходя мимо приоткрытого окна, и постучала в дверь с тусклой табличкой: Эмилан Канто. Ответ не заставил себя ждать. Щелчок замка, и перед ней — он. — Можешь не разуваться, если боишься микробов, — сказал он ей вместо «привет», кидая взгляд на её кроссовки. Но в этом не было яда. Только тонкий юмор, защитная броня, которой он, очевидно, привык пользоваться чаще, чем дыханием. — Надеюсь, ты не из коменды которая пиздит чайники, — лениво произнёс Мираи, облокотившись на дверной косяк. На нём — чёрная футболка с бледно-серым принтом и свободные спортивные штаны. Волосы ещё влажные, отдельные пряди прилипли к вискам. Запах геля для душа вперемешку с сигаретами казался странно уютным. Элли невольно задержала взгляд на парне — не на теле, нет — на шраме, что проходил тонкой линией от пресса вниз, скрываясь под тканью футболки, но виднелся при натяжении. Комната была... неожиданной. Стены — тёмно-серые, одна оклеена постерами старых японских детективов. Подоконник уставлен кружками и книгами. Маленький кактус в кружке, на которой было написано «fuck here» почерком парня и стрелочкой вверх. На кактус блять. Всё в этой комнате было как он сам — противоречивое, тихое, но с острыми углами. Возле кровати сидел плюшевый лис с чуть подгоревшим хвостом — явно пережил сигарету. Элли чувствует что этого лисёнка ему подарили, даже думается кто. Но именно в этом бардаке было что-то настоящее. Чужое, но не отталкивающее. Элли сняла чёрную накидку, осталась в вязаном свитере сливочного цвета. Волосы — тёмные, слегка подкрученные — мягко падали на плечи. На ней были джинсы, старые кеды и лёгкий запах фруктового шампуня, который остался в воздухе, когда она прошла мимо. — Ты готов? — спросила она, открывая ноутбук. — Морально? Нет. Но поехали. Они работали неожиданно слаженно. Он объяснял детали дела: как правильно описывать улики, как думает следователь. Делал это без занудства, с иронией: — Представь, что у тебя на месте преступления — кот. И он твой главный свидетель. И он... в шоке. Так мы себя и чувствуем. Она почти сразу хихикает с таких фраз. По-настоящему. Не привычно то, что он не выглядит каким-то альфа-самцом, а просто человеком со своей жизнью которую не понимает Элли. А потом тишина. Лёгкая, спокойная. Она сидит на ковре, спиной к его кровати, а он — за столом, перелистывает распечатки. За окном — полу дневное солнце сверкает, едва видный из-за штор. Комната освещена мягким светом лампы и бликами с экрана. Немного отвлекаясь от работы, она поняла что всё не так плохо как она думала. С самого начала Элли не хотела с ним работать. Когда кураторы предложили объединить студентов с разных факультетов для учебного проекта, она списала всё на невезение. Почему именно он? Из всей группы — Мираи. Циничный, вечно подкалывающий всех подряд, словно испытывает людей на прочность. Тот самый тип, кто бросает резкие реплики с лёгкой ухмылкой и исчезает, прежде чем ты успеешь ответить. И при этом — любимец группы, всегда в центре, всегда кто-то рядом, всегда кто-то новый. Ветреный, не один раз можно его увидеть с новой девушкой или парнем на хвосте. Она и в компании-то с ним почти не говорила. На фоне других он казался чужим. Не злым — просто непроницаемым, как тёмное стекло, за которым, казалось, ничего настоящего. Даже симпатичные черты лица не спасали — в них, как ей казалось, не было тепла человечности. Он казался ей кем-то из другого мира — поверхностным, громким, дерзким, и слишком большим самомнение о себе. А потом она пришла к нему в общежитие. И мир сдвинулся. Усадившись за стол к парню, она искала глазами подвох. Где же он, этот холодный, хищный тип из компании? Где его надменность, презрение? Почему он не флиртует, не насмехается, не строит из себя главного героя второсортных дорам? Вместо этого — ноутбук, схемы, чёрный чай. Он спокойно объяснил суть инсценированной сцены: фиктивная жертва, улики, возможные версии. Показал записи, фотографии, график. Работал чётко. Не отвлекаясь. Порой даже слишком серьёзно, с профессиональной педантичностью. И когда она начала писать, Мираи встал за её плечом, поправил заголовок и... не засмеялся, как она ожидала. А спокойно сказал: — Это уже лучше. Но тебе нужно зацепить не эксперта, а обычного зрителя. Думай, как будто у тебя три секунды удержать их взгляд. И всё. Без снисходительности. Без понтов. Просто по делу. С уважением. К ней и её работе. Час за часом, слово за словом, её защита ослабевала. Она впервые увидела, как он искренне погружается в работу. Как терпеливо объясняет, не глядя свысока. Как кидает саркастичные фразы, но не чтобы задеть — чтобы рассмешить. Как отодвигает кружку подальше от её блокнота. Как на автомате накрывает оставшийся суп, на плите, крышкой, чтобы не остыл. Она поймала себя на том, что следит за его движениями. За тем, как он хмурит лоб, как закусывает губу, когда думает, как стягивает резинку с запястья и крутит между пальцев. Это был не хищник. Это был человек. Домашний. Настоящий. Со своими привычками. И это её пугало. Она вдруг поняла, насколько ошибалась. Её неприязнь не была к нему — она была к образу, к роли, которую он играл перед всеми. Возможно, даже не осознанно. Возможно, просто чтобы не быть уязвимым. Чтобы не раскрыться. Поздно вечером, когда работа почти была закончена, и она устала до дрожи в руках, он протянул ей плед — молча, не глядя в глаза. Просто заботливо. Буднично. — Ты сегодня неплохо держалась, журналист. — А ты неплохо играешь в полицейского, — тихо ответила она. Он хмыкнул. Ни благодарности, ни обиды. Просто услышал. И в этом было нечто уважительное. Честное. Она больше не видела в нём угрозу. Не считала его чужим. Но и ближе они не стали. Просто перестали быть никем друг для друга. И этого, на удивление, оказалось достаточно.

*******

Последний этаж университета будто вырезан из другого мира — чужого, холодного. Узкий коридор, где лампы мигают, как сердце на последних ударах. Тишина здесь не просто пустота, она будто давит на грудь. И сквозняк, как чьи-то пальцы, трогающий шею, когда ты думаешь, что один. Этот коридор наводил тревожность. Темно. Глухо. Клаустрофобия. Хикай шёл быстро, не оглядываясь. Он держался — всегда держался. Улыбался друзьям, говорил «всё в порядке» даже тогда, когда всё внутри кричало. Он не позволял себе сломаться. Потому что знал — если начнёт рушиться, то не остановится. Он был сильным по мнению общественности. Скрывал чувства, не показывал ровно ничего что отражает его душа. А в душе сейчас страх. Шаги позади и атмосфера навевала тлеющий в венах с пят до макушки головы ужас. Тихие, словно хотели скрыть от самого парня, но шли за ним. Кто это? Ускорив шаг, позади силуэт тоже ускорился. Сука. Он приготовился бежать, но.. — Хикай. Он вздрогнул. Голос, который он слышал в голове последние недели. Голос, который вызывал всё сразу: злость, тоску, вину, желание просто исчезнуть. Сука, он из-за его "в порядке" испугался близкого и одновременно далёкого человека. — Подожди. Мне нужно… прошу тебя, просто выслушай. — Аст быстро добежал до него, паника на лице. Хикай понимает, что старший сам не понимает что сейчас делает. Хикай повернулся. В глазах — тревога. Он видел Аста. Настоящего. Уставшего. Не сверкающего и флиртующего, а будто выгоревшего изнутри. Молчал. Потом, будто в последний раз делая себе больно, кивнул. Они поднялись по лестнице. Место, где никто не ходит. Глухие бетонные стены. Стальная дверь, за которой крыша — пустая, как между ними. Старший зачем-то его сюда притянул. Переход на крышу оставался закрыт, они стоят на месте. Аст остановился. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Остановился в метре от него, как будто сам себя боится. И его взгляд — растерянный, поломанный. — Я... сильный. — начал он хрипло. — Ты знаешь, я всегда держусь. Но с тобой... у меня внутри всё просто рушится. Хикай молчал. Он был спокоен, внешне. Но пальцы дрожали. Он держал их за спиной, как будто если отпустить — рухнет. — Когда мы поссорились… когда я... — Аст зажмурился, глядя в пол. — Я не хотел. Это была вспышка. Я просто не справился. Не с тобой. С собой. Я никогда в жизни не поднимал руку ни на кого из близких. А тут… ты. Ты, которого я люблю больше, чем вообще умею любить. — любит. Любит, мать твою. Хикай не понимает что ему сейчас сделать, сказать, чувствовать. Слова срывались. Грудь поднималась тяжело, как у тонущего. Аст вскинул взгляд — в нём не было привычной твёрдости. Только страх. — Я вспоминал, как жил у тебя. Как ты выглядишь утром. Как улыбаешься коту, из окна соседей. Как танцуешь, когда думаешь, что никто не смотрит. Я смотрел, и наслаждался. Как ты живёшь. И я... Я понял, что всё. Что я потерял тебя. Потому что испугал. Потому что был эгоистом. Он задыхался. В горле что-то застряло — ком, из которого вытекали слова, кровь, слёзы, всё разом. — Я ревную. Боже, как же я ревную. Я хочу быть ближе. Быть тем, кому ты улыбаешься. Кого держишь за руку. С кем сидишь в тишине. Но я всё испортил. Этот Киллиан.. И он вдруг рухнул. На колени. Прямо перед Хикаем. Словно последние крошки гордости растоптали. Хикай этого заслуживает, старший сам понимает — не достоин. Нежного взгляда, рук, поддержки Хикая. Его взгляда. Даже дышать одним воздухом. Он чувствует себя таким ничтожным и маленьким, дышать не хочется. Да и не возможно сейчас. Слёзы. Не тихо — истерично. Как ребёнок, которого вырвали из дома. Захлёбываясь, хватая ртом воздух, всхлипывая на каждом вдохе. Горячие капли лились на его ладони, на пол, и он не мог остановиться. Всё тело трясло. Он не поднимал глаз. Слишком стыдно. Слишком больно. — Прости… пожалуйста… прости меня. Я... я не выживу, если ты... если ты меня больше не простишь. Я так… я тебя так люблю. Чёрт, я… — голос сорвался, он говорил таким хриплым и порывистыми кусками, Хикай кожей чувствует его панику. Он упал лбом на пол. Согнулся. — Я не заслуживаю тебя. Но я прошу. Молю. Не молчи со мной. Хикай стоял неподвижно. Его дыхание стало поверхностным. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он не двигался — не подходил. Только смотрел. Долго. Словно решал что-то, словно боролся. Он не был жесток. Он просто выстраивал стены, которые не мог снова позволить разрушить. — Ты не понимаешь, — наконец тихо сказал он. — Я тоже скучал. Я тоже, но.. Он хотел сказать ещё что-то. И это что-то повисло в воздухе и коме в горле. Что-то, то — важное. Что-то, что держал в себе всё это время. Но смотрел на Аста, свернувшегося у его ног, такого настоящего, сломанного — и понял, что сейчас это будет неправильно. Он медленно присел. Сел на ступень рядом, не касаясь. — Я боялся тебя. Тогда. Но ещё больше — себя рядом с тобой. Потому что рядом с тобой я теряю контроль. Я теряю границы. Аст всхлипнул, не поднимая лица. — И я не хочу, чтобы ты касался меня. Пока я не скажу, что можно. Понимаешь? Кивок. Слабый, будто покаяние. И не будто. Он готов говорить прости каждую минуту в двадцати четырех часах, если нужно, он найдёт двадцать пятый час в сутках для этого. И тогда — спустя долгие минуты, тишину, в которую впиталась вся боль этого коридора — Хикай медленно обнял его. Осторожно. Обеими руками. Так, как обнимают самое хрупкое. Хоть и утешать должен Аст. И всё должен делать старший, но он просто.. не может заставить себя двинутся хоть на миллиметр. Объятия. Аст замер. Потом — тихо разрыдался снова. Но уже не один. И за стеной бетонной, за тишиной и ржавой дверью крыши, с оглушительным морозным кожу ветром, впервые за долгое время было тепло.

*******

Запах. Сначала он. Лаванда с его шеи уже выветрилась, теперь воздух заполняют блины, масло и что-то странно сладкое — может, сироп, может, просто то, как он смотрит на голую спину Ниэля. Большая, живая татуировка дракона тянется по позвоночнику, как будто дышит вместе с ним. Слишком громко для утра, слишком сексуально для кухни. Киллиан сидит за столом, по привычке прижав подбородок к коленям, с глупой ухмылкой. Его глаза сонные, как всегда — будто только проснулся, хотя бодрствует давно. Он наблюдает. За изгибами спины, за тем, как движется запястье, за тем, как Ниэль не оборачивается — будто знает, что его смотрят, и специально дразнит. Он всегда так делает. Бесит. И сводит с ума. — Ты опять пялишься, — не оборачиваясь, говорит Ниэль и посмеивается. — Я вообще-то оцениваю внешний вид повара, может ли красивый повар приготовить не вкусное блюдо? — отзывается Киллиан, не двигаясь. — И тату у него, видно, кривовата, слегка. — Ты завидуешь. У тебя задница не такая красивая. — фыркает в ответ, не оборачиваясь к нему. — Верю-верю, я поверил, будем делать вид что ты не мне каждый раз как видишь, предлагаешь римминг? — хихикает в ответ, пока видит краснеющие уши парня. Он милый. И странно что, этого никто не замечает, ему буквально потребовалось несколько дней чтобы увидеть такую сторону парня. При людях Ниэль выглядит сильным, почти не показывает себя ласковым и нежным. Всегда дерзкий и флиртующий, когда с друзьями в баре тот держится от алкоголя подальше или пьёт мало. Берёт ответственность, или скрыто заботится за близкими. И казалось, при первом реальном знакомстве он так и выглядел, но.. Мурчащее и ласковое чудо, вообще не отпускающее из рук сегодняшним утром вообще никак не вяжется с образом парня. Он хочет встать, подойти, прижаться спиной к этой спине. Руками к талии. Губами, укусом к плечу. Ему хочется просто быть на нём. Повиснуть, как одежда на спинке стула. Он любит быть на нём. Всегда. И не скрывает. И чувствовать эмоции парня от этого, ему бы понравилось. Виннер потихоньку учится с неожиданными касаниями Киллиана. Проблема в другом. Никто не понимает, что между ними. Даже они сами. Люди спрашивают, замечают их взаимоотношения: «Вы вместе?» — а они смеются. «Нет. Пока что» И этот дурацкий смех — защита, как будто им по семнадцать. А Киллиану не семнадцать. У него за плечами бывший, который назвал его психом из-за предпочтений. У него за спиной — несказанное. Ниэль не спрашивает. Никогда. И это вроде как приятно, потому что Киллиан не любит рассказывать. Но и больно. Потому что он хочет, чтобы его спросили. Чтобы кто-то был рядом и выдержал правду. Он любит боль. Не просто слегка. Не "укусил за шею и шлёпнул по попе". А по-настоящему. Контроль. Давление. Душить. Тянуть. Чтобы не просто трахали до без сознания, а держали под контролем. Говорили: «лежать.» И он бы лежал. Потому что доверяет. Потому что в этом для него — любовь. Чтобы отдать себя другому человеку должно быть доверие. Но сказать это Ниэлю? Несомненно, он ему доверяет. Он готов отдаться ему в руки без остатка, разрешить абсолютно всё и все фетиши на свете с его телом, и знает то.. То что Ниэль всё равно возьмёт его руку в свою и всё. Дальше он не пойдёт, даже зная разрешения. Словно не понимает то что ему доверяют. Он видел, как тот был с ним в постели. Нежно, с этими бесконечными "можно?" или вопросительный взгляд на каждое касание будто тело — это мина, и касание может взорвать. Может, и правда может. Ниэль не торопит. И Киллиан это ценит. Это возбуждает, но недостаточно чего-то/. Он не хочет снова сдерживаться. Прятать свои желания, как делает это с эмоциями, с воспоминаниями, с телом, с прошлым. Он хочет сказать: придуши меня, мою волю, когда я рядом, а рядом буду всегда когда ты скажешь. Но молчит. — Тебе со сгущёнкой или с мёдом? — спрашивает Ниэль, наконец оборачиваясь. Голые плечи. Красные пальцы. Волосы чуть мокрые — видимо, мылся недавно. — С тобой, — автоматически вылетает. — Я не сладкий. — Знаю. Кисло-солёный. — кислый, недавно Киллиан по ошибке купил парню лимонный гель для душа. Смеются. Опять. Бесит. Он берёт блин, жуёт без аппетита, глядя, как Ниэль пьёт чай. Его губы чуть треснуты. Он трёт глаза. Видно, что устал, в принципе как всегда. Прогуливает утренние пары, готовит панкейки, делает вид, что всё ок. Киллиан опускает взгляд и видит шрамы на его кистях. Маленькие и длинные, белые, старые. Он знает их все. Каждую линию. Хочет провести по ним языком. Хочет быть честным, блядь. Но, чёрт, это сложно. — Ниэль... — вдруг вырывается. Тот поднимает глаза. — Хм? — Ничего, — он отмахивается, опускает глаза в тарелку, но Ниэль не позволяет. Крепко, сука, нежно, притягивает его за подбородок, насильно поднимая глаза на себя. Принуждает ответить если начал. — Ты в зеркало смотрелся? — усмехается Киллиан и тянется через стол, чтобы потрепать его волосы. Переводит тему, он радуется и сожалеет что Ниэль не читает мысли — У тебя торчит вихрь. Контакт. Без разрешения. Как всегда. Ниэль уже не дёргается. И Киллиан снова чувствует, как под кожей дрожит что-то опасное. Живое. Глубокое. «Скажи ему», — говорит голос внутри. Но он молчит. Пока что.

*******

Балкон пахнул влажной тканью, ветром, что трепал занавеску, и остатками тёплого солнца, прячущегося за корпусами общежития. Элли стояла босиком, повесив последнюю футболку на тонкую перекладину. День был насыщенным — почти счастливо-обычным. Она чувствовала себя уставшей, но тихо довольной. С этого балкона можно было разглядеть горизонт, где деревья начинали теряться в вечернем тумане. В комнате зазвонил телефон. Гулко, резко. Как выстрел. Она пошла внутрь, не спеша, вытирая руки о старую майку. Экран — Томи. — Привет... — начала Элли, но тут же в трубке раздалось судорожное, сырое дыхание. Как будто кто-то задыхался в подушке. — Э-Элли?.. — голос был сорванный, надломленный, словно чужой. — Я... я поговорила с Астом... Блять, Элли, я... Я хотела предложить ему тройничок. Ты понимаешь?.. что я делаю вообще?! Слова неслись потоком, клоками боли и вины, без пауз, без воздуха. Элли застыла на пороге, с телефоном к уху, словно обожжённая. — Он сказал, — голос Томи надломился, — он сказал, что думал, что мы с Айшей уже! Сука, расстались... Он сказал, что она встречается с кем-то! — крик в трубке был как лезвие по барабанным перепонкам. — Я, блять, влюбилась в неё. Она почти заставила, сука. Я... Тишина. Судорожное всхлипывание. Потом шорохи. И Элли услышала... не шаги — хруст гравия. Далёкий шум сверчков, как будто трубка оказалась под небом. И вдруг до неё дошло: — Томи, где ты?.. — Я… — в голосе хрип. — Я уже почти у неё. У дома её родителей. Тут… тут деревья… сверчки слишком громкие… как будто… как будто тишина тоже орёт. Элли похолодела. На секунду весь её мозг закричал: «Стой, стой, пожалуйста, остановись!» Но язык не успел. Томи уже говорила. — Я не знаю, что сделаю, если она выйдет. Я… я же… Блять, почему она мне это сделала? Почему… Рёв. Без слов. Без смысла. Просто крик, сорвавшийся с самых глоточных глубин горла Томи. Он пронзил трубку, как нож сквозь плоть. Элли прижала телефон к уху, затаив дыхание. Сердце заколотилось с такой силой, что она не слышала собственного разума. Руки задрожали, одна из прищепок, застрявших в рукаве, с треском упала на пол. — Томи... пожалуйста… пожалуйста, не надо, не иди туда… Но в трубке — не ответ, а новый хриплый вопль. Как будто срывалась душа. И вдруг — звук борьбы. Телефон задел о что-то, глухой стук, тяжёлое дыхание, рывки ткани. — Отпусти меня! — вопль в трубке. Потом... Глухой удар. Треск. Скрежет. И один — последний — крик. Оборванный. Как будто перерезали провод между телом и миром. Тишина. Затем только монотонный гул — пустота вызова. Как будто мир отозвался эхом смерти. И звуки сверчков. Элли стояла в абсолютной неподвижности, с телефоном, прижатым к уху, не мигая, не дыша. Комната вдруг стала чужой. Воздух — вязким. Её собственное тело — словно не её. А потом… Она закричала. Так, как кричит раненое животное. И кинулась к двери, не помня, что на ней только домашние шорты и майка. Она бежала по коридору, теряя тапки, с дрожащими пальцами вбивая в телефон номер — любого, кого угодно, хоть кого-то. И в груди грохотал не страх — ужас. Настоящий, первобытный. Как будто кто-то вырвал часть мира — и она ушла в лес, навстречу чему-то.