Окно, виски, «Вы»

      Танцевальный зал на четвертом этаже школы в преддверье дня учителя пестрел украшениями из листьев, каких-то шариков, букетов цветов. После поздравлений от детей было решено собрать весь преподавательский состав на небольшой банкет, ведь кто-кто, а учителя отмечают праздники, как те же школьники, если не хуже, когда выдается возможность.       Татьяна Викторовна была притянута к организации вечера, как «творческая, молодая кровь коллектива», от чего у нее изрядно болела голова, спасибо такой же невольно притянутой по тем же причинам коллеге – учительнице изобразительного искусства, которая обладала куда большим энтузиазмом для занятия всей этой ерундой.       Честно, идти на это мероприятие ей не особо хотелось. Работа в школе была приятной во многом из-за детей, но не будешь же любить работу только из-за ее сорока процентов приятного? Зашоренные коллеги, действительно озлобленные на детей и саму жизнь женщины (вероятнее всего, словившие давным-давно естественное выгорание), обилие бюрократической дряни и скучной отчетности высасывали, словно дементоры, все веселое и позитивное, что было в этих стенах, и она уже давно подумывала о том, чтобы уйти.       Ей всего 29, у нее достаточный опыт, и какие-нибудь театральные студии наверняка были бы рады предложить ей работу, а также более приятную ставку, творческую свободу, отсутствие бумажек на каждый чих и пук, и реальную возможность реализовать себя. Школа проигрывает частной студии по всем параметрам однозначно.       Можно было бы порассуждать, что ее тут держат солнышки-дети, близость от дома (бред, она сюда едет полчаса в душном автобусе) и чувство привычного, но думать так – лгать самой себе. Таню привязали сюда невидимыми нитками, привязали так сильно, что уйти от чего-то не хочется и не можется, хотя в глубине здравой части себя она понимает, что ей отсюда надо бежать, тем более, что начинают ходить разговоры про закрытие ее кружка в каком-то далеком или уже обозримом будущем.       – Татьяна Викторовна, все уже собираются, пойдемте, – заглянувшая к ней в коморку математичка, милейшая женщина с громогласным, сотрясающим весь этаж в приступе гнева голосом легко улыбается ей, выдергивая из своих мыслей. – Не терпится увидеть, что Вы нам приготовили.       Женщина смеется, поправляя брошь на платье, и уходит, по пути, видимо, встречая свою приятельницу и заливаясь с ней веселым смехом. И слава богу, что не стала ждать и ушла. Татьяна Викторовна тяжело вздыхает и закатывает глаза. Вечер, который как-бы-не-обязаловка обещает быть тем еще испытанием для нее и ее нервной системы.       Она захватывает висящий на вешалке блестящий от пайеток пиджак и накидывает его на плечи, смотря в зеркало. Чем-то образ напоминал ей Земфиру, концерты которой на днях ей попадались в ленте: приталенная черная рубашка с пышными рукавами, черные штаны-чиносы и черные лаковые, почти остроносые ботинки с тяжелым, звонко цокающим каблуком. Ну, не совсем Земфира, но, кажется, ее почерк прослеживается.       На четвертый этаж она поднимается с опозданием, там уже все чокались бокалами, когда пришлось остановиться у стенки и, закинув ногу на одно колено, поправлять вылезшие из-за краев ботинка шнурки.       Звук каблуков, поднимающихся по ступеням, заставил ее поднять взгляд. Ну, нет. Ну, почему все так? Она должна была опаздывать на этот праздник жизни одна, легко влиться в веселье на полчаса, пошутить шутки приличия ради, залить в себя три бокала шампанского и уехать домой, сославшись на какие-то там дела, а не разглядывать, незаметно для самой себя приподнимая брови, поднимающуюся наверх Марию Генриховну.       – Все уже собрались, – сухо замечает она, на секунду застывая на месте и тратя ее на оценку образа. Точно. Они же не виделись последнюю неделю, удивительно теряясь в не таких уж запутанных коридорах.       Таня находит лишь один вариант ответа – тихое «ага» и кивок. Она выпрямляется, поправляя пиджак и смотря то на дверь, то на коллегу, не зная, пройти первой ей или пропустить вперед.       – Пойдемте уже, Татьяна Викторовна, нельзя опаздывать на свой же праздник, – голос ее смягчается, а на губах появляется улыбка, но Таня эту улыбку знает. Демократичная и вежливая, ее она видела слишком часто в Сочи, чтобы запомнить.       Уже в танцевальном зале остается только болтаться по нему от стола к окнам, где-то шутить, и заливать в себя бокал за бокалом. Спустя сорок минут в ход пошла музыка и танцы подпитых учительниц: вот химичка с физичкой в углу с чего-то смеются, и это кажется таким ужасным шаблоном, что даже немного тошно, кто-то во всю пустился в пляс, танцуя вокруг молодого физрука, как вокруг новогодней елки, и на это остается лишь закатить глаза.       Взгляд фиксируется на зеркале, в отражении которого виднеется стол, где остались сидеть завучи и директор, видимо, за какой-то своей светски-рабочей беседой. Но если бы все пятеро ее интересовали также одинаково, Таня бы сошла с ума.       В ней четыре бокала шампанского на голодный желудок (не то чтобы она планировала столько пить, просто ей подливали без права на отказ), а еще она голодна до внимания и прикосновений, но если бы ей были нужны только они, вопрос был бы закрыт уже давно. Ей нужны особенные. И эти особенные сидят сейчас в изумрудном пиджаке с гранатовой брошью, держат тонкую ножку бокала и заливаются легким смехом. Таким вежливо-ненастоящим, что даже дурно.       Но перестать смотреть в это зеркало Таня уже не может. Прикусывает щеку, складывая одну руку под грудью, цепляясь пальцами за локоть и чувствуя, как пайетки врезаются в ладонь и пальцы. Глаза ее жадно смотрят на Марию Генриховну. Такую серьезную, строгую даже в праздничном виде, такую собранную и делающую вид, что она расслабленная.       Ей хочется ее позвать, подшутить, может, от таящейся внутри обиды и грусти, даже покидаться колкими шпильками. Одним словом, привлечь внимание, чтобы она смотрела на нее хотя бы изредка или, в лучшем случае, не сводила бы взгляда, будучи такой же изголодавшейся. Хочется утащить блуждать по темным коридорам школы, словить, как это сейчас называется? вайб школьных дней, залететь в кабинет, учительскую или ее пахнущую сладкой пылью коморку, прижаться к стенам…       Хватит.       Она делает глоток шампанского, опустошая бокал и переводя взгляд перед собой. Она достигла нужной кондиции для того, чтобы уйти отсюда вовремя. Иначе ей станет жарко, она выпьет еще и держать себя в руках будет уже невозможно. Это и сейчас-то с трудом дается, а что будет, если не уйти сейчас? Хотя бы дойти до уборной, умыть лицо холодной водой на худой конец.       Туалет встречает ее прохладой. Она умывается, смотря на свое отражение в забрызганном зеркале, и хмыкает, ища в кармане электронку одной рукой и вращая взятый с собой стакан теперь уже виски в руке. За стенами школы исключительно сигареты, но для скучнейшего корпората подойдет и это.       Она останавливается в рекреации, открывая окно и смотря на темнеющую улицу, гуляющих собак в дали, и подставляет лицо под порывы прохладного ветра. Ей жарко, у нее красные щеки и шальной блеск, смешанный, как масло с водой, с грустью в глазах. Таня облокачивается на подоконник, на половину высовываясь из окна, и закуривает.       Сладкий, со вкусом вишни дым попадает в легкие, бьет в голову не сразу, где-то с третьей затяжки голова становится легкой-легкой, а напряженные за весь вечер плечи, наконец, расслабляются, и она радуется, что захватила с собой стакан с виски: после обжигающего язык алкоголя вкус у дыма насыщеннее.       Звонкий стук каблуков где-то в дали коридора заставляет ее чуть напрячься, но она мотает головой. Плевать, кому она сейчас нужна? Там наверху во всю веселье, вряд ли ее вообще кто-то заметит, если спустился оттуда туалета ради.       Однако шаги, казалось, приближались, и по мере приближения становились все аккуратнее и медленнее, а в какой-то момент прекратились вовсе. Поворот головы назад, и вот уже она разворачивается, прислоняясь спиной к подоконнику.       Мария Генриховна, стоявшая на другом конце рекреации, прислонившись плечом к стене и чуть кутаясь в свой изумрудный пиджак с блестящей от оконного света брошью, смотрела на нее, придерживая такой же бокал виски.       Минута.       Они стоят так вот уже минуту: Татьяна Викторовна, скрестив ноги, покачивает носком одного ботинка, делая редкие затяжки, а Мария Генриховна просто стоит, как и стояла, издалека не особо видно ее лица, тем более в темноте.       Наконец, она решает подойти, ступая по полу в своих бежевых туфлях с грацией лани. И с каждым ее шагом становится почему-то и жарче, и холоднее одновременно. Ужасно. Надо было просто уйти домой, а не устраивать эти школьные перекуры.       – А если дым уловят антипожарные системы? – Мария Генриховна смотрит на нее, и по ней видно, что возможный шум от электронной сигареты ее интересует так же, как и продолжающийся в ее отсутствие праздник.       – Сделаете мне выговор за курение внутри школы? – Татьяна Викторовна легко усмехается, глубоко вдыхает и делает глоток виски, слегка поморщив брови.       Мария Генриховна вздыхает, чуть закатывая глаза, и встает к окну, облокачиваясь бедрами о край подоконника. Она уже порядком устала от этой их беготни, хоть и прекрасно понимает, что первая начала намеренно пресекать какие-то контакты, не касающиеся работы, и миновать столкновений в пустых коридорах. Раз первая начала, значит, первой надо заканчивать.       – Разве выговор Вас чему-то научит? – она хочет, чтобы Таня перевела все в шутку. Чтобы ответила как-нибудь в свойственной ей манере, сняла этот градус витающего напряжения, посмотрела так, как она смотрела на нее раньше. До всей этой игры в «поймай меня, если сможешь».       – Ну, просто выговор вряд ли, но выговор от Вас, Мария Генриховна, уже другое дело, – оттаяла. Оттаяла и изголодалась по этому голосу, по легкой шутливости, которая просыпается сама собой. А еще у нее в организме бутылка шампанского и полтора стакана виски, как тут можно устоять?       – Да? И какое же? – теперь она улыбается тоже, ощущая, как холодок и лед между ними трогается. Она тоже голодная. Голодная и тосковавшая все это время по этой взбалмошной женщине, по их разговорам, по взглядам, по просто молчанию рядом, по ее глупым шуткам, по язвительности, открытому взгляду и лицу, которое можно читать, как книгу.       Таня загрузилась, вздохнула и вновь отвернулась к окну, как и стояла изначально, делая большой глоток виски и сильно затягиваясь. Она вдруг вспомнила, что, вообще-то, она просто преподавательница простого кружка, а женщина рядом с ней – завуч по воспитательной работе, которая, вообще-то, все еще замужем.       – Вы помучить меня пришли? – Татьяна Викторовна закуривает и медленно выдыхает. – То избегаете меня, общаться не хотите, а теперь вот так?       И Мария чувствует в этот момент себя Машей, поворачивая голову вправо и смотря на Таню. Будь это возможно, та бы обросла иголками, как дикобраз, и трещала бы хвостом, пытаясь отпугнуть ее. А отпугивать было из-за чего.       Рука сама по себе тянется к кудрявым локонам, легко заправляет трепещущую на ветру прядь за ухо, попутно разворачиваясь к окну лицом и упираясь локтями в подоконник. Смотрит на лицо Татьяны Викторовны и хочется видеть в нем Таню.       – Извини, – пожимает плечами, сама минуя все эти этапы с «ты» да «вы». Хватит. – Увидела, что ты ушла. Захотелось пойти к тебе.       – Вы опять на «ты», надо же, после стольких лет, – и хочется, и колется быть с ней собой. Не пытаться держать лицо, а поддаться скручивающемуся комку где-то в животе и легкому трепету волнения. – Соскучились по мне, а, Мария Генриховна?       Таня хочет услышать, что да. Что соскучилась, что устала от этой беготни и молчанок. Таня хочет, чтобы их плечи соприкоснулись, хочет легонько толкнуть бедром, шутливо сверкая глазами, хочет схватить ее за руку и утащить гулять по коридорам.       – И по голосу, и тому, как смеешься, – от такого хочется закашляться. Закашляться, выпить и закурить. Она с ней что, цитатами начала разговаривать?       Тепло.       Плечом чувствует касание чужого плеча, такое аккуратное и ненавязчивое. Осторожное, прощупывающее границу допустимого. А еще вызывающее внутри буйство чего-то запертого, подавленного и убранного куда подальше с глаз долой.       – Будете со мной всю ночь разговаривать? – по лицу ползет усмешка. Стакан опустошается до конца и звонко ставится на подоконник. Таня делает последнюю на сегодня затяжку и поворачивается к Марии Генриховне, смотрящей на нее так мягко, что хочется заурчать.       – А ты хочешь? – взгляд темно-зеленых глаз блестит. Мария не знает уже, что и зачем делает, этот корпоратив и два месяца тянулись долго и нудно, и только сейчас ощущение ужасно долго тянущегося времени, наконец, прекратилось.

Так глубоко заходить

Не надо, не надо

      Только сейчас можно перестать украдкой смотреть на нее, только сейчас можно ей улыбаться, неосознанно сверкая глазами, заглядывать в серо-голубые глаза, изучать в полумраке лицо, находящееся в непозволительной близости.       – Ну, я много чего хочу, – шампанское с виски ударили в голову давно, но этот букет из смелости и «будь, что будет» раскрывается только сейчас. Собственно, а когда ему еще раскрываться, если не рядом с пьянящей ее женщиной? – Поговорить тоже можно.

Так хочу тебе нравиться, так хочу тебе нравиться

Перестать тебя смущаться, и робеть и теряться

      Мария ей улыбается, задерживая взгляд то на глазах, то на губах. Непонятно, сколько продолжались эти переглядки, но прохладный ночной воздух перестал быть прохладным вовсе. Молчание стало не напряженным, а накаляющим, но не нервы, а что-то другое. Что-то такое тянущее, от чего сглатывать хочется чаще, прикусывать щеку, но разрывать этот круг «глаза-губы» не хотелось.       – Вы так пристально смотрите на меня, – Таня почти что шепчет, как будто бы скажи она это во весь голос, вся магия непонятного магнетизма развеется.       Громко хлопнувшая в коридоре дверь заставляет вздрогнуть и повернуть головы в сторону источника шума обеих. Сердце резко начинает стучаться, им следовало отпрянуть друг от друга, якобы нет, это не они тут стоят плечо к плечу и смотрят друг на друга на расстоянии считанных сантиметров.       – Чего так холодно? – пьяный голос кого-то из учительниц заставляет Таню реагировать быстрее, чем она успевает подумать. Ей снова 16, в крови снова бурлит азарт: хватает Марию Генриховну за руку и тянет в коридор, ведущий в другую часть здания, тянет быстро, на ходу начиная смеяться. Она тянет ее по коридору, смеясь, как подросток, удирающий от заметившего ее прогул посреди урока учителя, прячась за поворотом.       Прижимается спиной к стене, пытается выровнять дыхание, смотря за угол и прислушиваясь. Прислушиваясь к шагам, идущим туда, где они стояли несколько секунд назад. Звук закрывающегося окна, ворчание на безответственно брошенные стаканы выпивки, и шаги вновь удаляются.       А потом она поворачивает голову вперед, глядя на такую же чуть растрепанную Марию Генриховну, стоящую перед ней. Обе с неровным дыханием, обе так близко, что подтянись одна к другой, и носы их тронутся.       Секунда.       Две.       Три.       Таню на большее не хватает.       Она смотрит на эти чуть приоткрытые губы, на уголки, растянутые в улыбке от такого детского поведения, смотрит в глаза и тянется вперед. Ей так жарко, так волнительно и одновременно все равно. Нечего было ее трогать, нечего было так смотреть на нее у окна, нечего было вообще говорить с ней о том, чего она там хочет или очень хочет.       Губы Марии Генриховны жаркие, мягкие, чуть терпкие от виски. Она держит ее уже за края пиджака, притягивая к себе, но не сильно, давая возможность отстраниться, оттолкнуть, но этого не происходит.       – Это вот так ты разговаривать хочешь? – Таня смеется, смеется и целует ее, целует нежно и страстно сразу, жмется к ней грудной клеткой, чувствуя, как пайетки на пиджаке чуть цепляются за чужой пиджак.       – Практикую языковые навыки, – да, она хочет говорить так, без касаний и без всякой тонкости, голой до самых косточек, в любой выбранной плоскости. Зарываться пальцами в волосы, быть ближе, вдыхать парфюм прямо с шеи, руками пройтись по талии, чуть сжать рубашку, притянуть ближе, еще ближе, так, чтобы стало душно.       Завуч, театральная руководительница, вот ведь будет скандал для школы. Их работа закончится в один момент, стоит кому-то заглянуть в рекреацию. Марии плевать: эта неуёмная Татьяна Викторовна, плывущая от одних поцелуев, дурманит ей голову. Она пьяная и расслабленная, пьяная и от шампанского, и от этой шутящей даже сейчас Татьяны Викторовны.       Она устала ее игнорировать, не замечать, закрывать глаза сильнее, когда в голове всплывает этот ее вид на кровати в отеле, всплывает эта ее шея и озорной блеск глаз, дурманящий ее сейчас еще сильнее, чем тогда.

Давай держаться на расстоянии

Ты знаешь, что случается, когда мы пьяные

      О да, она знает. Знает и прижимается к Тане ближе, целует уголок губ, щеку, спускается под линию челюсти, смеясь с того, как от щекотных поцелуев та дергается, смеется-хихикает, сжимает руками ее плечи, тычет носом в висок, желая вернуть ее губы на свои.       Обе пьяные друг другом, они идут, по крайней мере пытаются не останавливаться каждый метр, чтобы поцеловаться, спутаться руками, запустить их же под пиджаки, трогать, трогать, трогать тело через рубашки, чуть выправляя их из штанов и юбки.       – Вы мне нравились и нравитесь, – шепчет ей в губы Татьяна Викторовна, растрепанная сильнее обычного, с горящими тем самым блеском глазами, жадными, голодными, разгоряченная и уже точно никуда не отпустившая бы Марию Генриховну от себя.       Впрочем, еще бы та хотела уходить. Еще бы хотела перестать расстегивать верхние пуговицы, ловить своим ртом вздохи и затыкать им смеющуюся Таню поцелуем. Да черта с два она уже сейчас уйдет, хватит с нее этих двух месяцев, хватит с нее сожалений.       В комнатушке пахнет пылью и кофе, когда они заваливаются туда, слитые в поцелуе. Дверь закрывается на внутренний замок быстро и на автомате, они оказываются на кресле: Таня сидит у нее на бедрах, на ее талии руки Марии Генриховны, а внутри все горит огнем.       Что-то щелкает, и они не продолжают.       Просто сидят вот так, разгоряченные, со смазанными помадами и пылающими от жарких поцелуев губами. Сидят и смотрят друг другу в глаза, пытаясь отдышаться и осознать, как вообще они сюда пришли, потому как кроме губ, рук, пальцев в волосах, жара и вздохов в голове ничего не было.       – Мило тут у тебя, – она не смотрит на то, какой хаос творится вокруг, у нее хаос сейчас тут, в голове, разгоняемый колотящимся сердцем, бурлящем в крови алкоголем и Таней, сидящей на ней сверху, держащей свои руки на вороте ее пиджака.       – О, правда? – Таня опять отшучивается, изгибая брови и улыбаясь. Ей хочется, так хочется продолжить, но что-то внутри ее останавливает, как будто бы весь этот сумасшедший вальс из страсти был просто наваждением и минутной слабостью. Кажется, правильно будет слезть с чужих бедер, застегнуть верхние пуговицы и извиниться, но как же не хочется.       Глаза у Марии Генриховны красивые, приятного темного зеленого цвета, отдают темно-серым, если не вглядываться. Россыпь веснушек на лице, красивый аккуратный нос, чуть пухлые от поцелуев губы, теплое дыхание. Ей хочется подарить весь мир, хочется прижаться к ней и не отпускать в завтра.       В завтра, где, вероятно, они опять станут чужими.       – Таня, – голос выдергивает ее из вереницы мыслей, возвращает в комнату-кабинет, заставляет чуть проморгаться, чтобы прийти в себя. – Ты чего?       – Потом опять будете бегать от меня? – вопрос-колючка. Она так привыкла. Привыкла к тому, чтобы закрывать глаза на то, что неудобно, что заставляет чувствовать себя уязвимой, слабой. Одна рука все-таки сползает с талии, медленно ложась на подлокотник.       Можно, конечно, бегать от себя дальше, но от Тани, особенно после сегодняшнего, это несправедливо, бесчеловечно, чудовищно и неправильно. А еще это то, чего делать совершенно не хочется, пускай трезвый голос орет в голове во все горло, что они совершают чушь.       У нее муж, отношения с которым после поездки стали лишь хуже, и возвращаться домой с каждым днем хочется все меньше и меньше. У нее диссонанс – ее тянет к женщине, а это вроде как неправильно, нелепо и вообще противоестественно.       Однако живая и жгучая Татьяна Викторовна не может не тянуть к себе, и это можно считать аксиомой.       – Нет, – их взгляды встречаются, на секунду замирают. Таня чуть-чуть, совсем капельку подается вперед. Вперед, не надеясь на ответ. Сама начала эту какофонию, так пускай же теперь она либо продолжится, либо закончится окончательно.       Их губы встречаются неожиданно аккуратно и осторожно, поцелуй на фоне всех тех, что были у них в коридоре, нежный, тягучий, как мед. И также тягуче он затягивает их глубже. Глубже, мягче и чувственнее.       Таня боится ее спугнуть, боится, что в следующую секунду ее чуть оттолкнут, скажут, что так нельзя, неправильно и вообще, что все это ошибка, внезапное наваждение, которого не должно было быть в природе.       Но Мария Генриховна не отталкивает, отвечает, осторожно перекладывая руку на Танино бедро, невольно сжимая от волнения. И если сначала они бездумно, мокро, по-киношному пошло прикладывались о стены коридоров телами, отдаваясь страсти, то сейчас это что-то осознанно трепетное, нежное, такое хрупкое, что, кажется, один неверный шаг, и карточный домик будет разрушен.       Кудрявые волосы щекотят лицо, Татьяна Викторовна пахнет по-цветочному сладко. Она ведет кончиком носа по челюсти, ныряет им к шее, где оставляет обжигающе-холодный поцелуй. Правой рукой она ползет от ворота пиджака к шее, зарывается пальцами в волосы на затылке, мягко поглаживая, и от такого хочется урчать, запрокидывать голову, подставлять шею под мягкие губы снова и снова, сжимать чужие талию и бедро, собственной рукой аккуратно ведя выше.       – Я могу?.. – Таня выдергивает ее своим вопросом из этого тающего облака ощущений, вынуждает посмотреть на себя, такую немного смущенную, казалось протрезвевшую от переизбытка чувств и волнения.       Вторая ее рука нависает над грудью, в сантиметре-двух, но положить она не решается, замирая в ожидании согласия, отказа, посыла к чертям собачьим, чего угодно, лишь бы ответ, желательно – положительный.       – Бегать больше не буду, – пытается заверить Мария, смотря Тане в глаза. Верит ли она ей? Кажется, что на половину, но тепло и какой-то особенный, неведомый ни с кем до трепет сильнее тревог, по крайней мере сейчас.       Рука, оказавшаяся на груди горячая, от этого бегут мурашки по коже, и что-то внутри скручивается узлом, разливается теплым потоком, вызывает рваный вдох-выдох в губы, желание податься вперед, прижать к себе Таню ближе, смущенно проехаться своим бедром, спасибо задравшейся вверх юбке, меж чужих ног, выбивая не то стон, не то вдох.       – Мария Генриховна, – голос игривый, даже закрыв глаза можно услышать, как Таня ей улыбается. Люди не умеют мурлыкать, но когда она произносит ее имя, кажется, будто бы среди этих кудрей есть и кошачьи уши, почеши за одним – и Татьяна Викторовна начнет ластиться, как кошка.       И Таня и правда похожа на кошку, легко сжимая грудь в руке, целуя, а после тут же легко прикусывая и снова целуя кожу на шее. Она спускается к ключицам, периодически тяжело выдыхая – Мария Генриховна мягко, немного трусливо, сгорая от стыда и смущения, толкается ногой меж ее ног снова, снова и снова, заставляя мысли путаться.       Секс не апогей, это уж точно, но сейчас, в этой сладко пахнущей пылью комнате, в этой душной коморке, Тане кажется, что апогей вот он, как есть, осталось лишь раствориться в нем.       Мир вокруг сузился до этого кресла, чуть скрипящего от движений, любовной, нежной возни, осторожных касаний и жарких стонов на выдохе. Они рисуют поцелуями на руках, плечах друг друга, тепло целуются, изнеженные и изголодавшиеся друг по другу, жадные до взглядов, касаний и неровных выдохов в кожу.       У Тани засос на ключице, валяющийся где-то на полу пиджак, растрепаны волосы и расстегнута молния на штанах. У нее пылающие глаза и горячие пальцы да поцелуи, они обжигают, отдаются каждый раз какой-то дрожью и впивающимися в талию ноготками.       Руки Тани везде и нигде, кажется, вот, она гладит тебе затылок, нежно зарывается пальцами в волосы, накручивает недлинные пряди на палец, а следом хочется выдохнуть и глубоко вдохнуть, неосознанно двинуть бедрами вперед, сжать ее ягодицу и жмуриться, жмуриться, бесконечно жмуриться, видя звезды перед глазами.       Ногой она не забывает и о самой Тане, сбивая и отвлекая ее, притягивая ее ближе, ловя хриплый стон ртом и снова вынуждает ту потираться о свое бедро, выгибаться, как кошка, впиваться зубами в изгиб шеи так, что утром там точно останется небольшой след.       Слышать и видеть, как эта уверенная, кажется, готовая устроить сражение на ножах со всем миром, Татьяна Викторовна млеет от касаний, от ее рук, как тянется за поцелуем, глуша в нем стон, как подается вперед всем телом, как тяжело дышит, опаляя дыханием кожу, – самое ценное и лучшее, что вообще могло случиться на корпорате.       Ее телефон неожиданно начинает вибрировать где-то под лопатками. Ну кто еще будет звонить ей так поздно, если не муж? Вибрация отвлекает и саму Таню, замирающую, такую растрепанную и от чего-то заволновавшуюся.       – Ответите? – она чуть отдаляется, облизывает губы, прикусывая нижнюю, и смотрит так выжидающе, что вот-вот, и прожжет в ней дырку.       Тане страшно. На эти минуты ей показалось, что она уже не здесь, что ничего вокруг не существует, есть только она и Мария Генриховна, чьи бедра, руки и вздохи нет-нет, но сводят ее с ума.       Вибрация вырывает ее из этой иллюзии, возвращает обратно в жизнь, где у женщины, ради которой можно повзрывать все-все звезды, есть муж и какие-то перед ним обязательства. Есть муж, обязательства и карьера, и в это все никак не вписывается эта их шалость в ее импровизированном кабинете.       Мария Генриховна выуживает телефон из кармана пиджака, смотрит пару секунд на горящий экран и жмет на сброс. Нет. Достаточно того, что он отвлек их обеих друг от друга, испортить себе и вечер, и настроение общением с ним желания нет, она обязательно выслушает порцию малоприятного, но в другой раз, не сейчас.       – Обойдется, – видеть, как губы Тани расплываются в теплой, смеющейся улыбке, бесценно. Телефон летит куда-то на заваленный бумажками стол, а освобожденной рукой Мария снова притягивает ее к себе, кусая-целуя тонкую кожу на шее.       Таня жмется к ней телом, часто дыша на ухо, трется крестом о бедра, утыкается носом в волосы на макушке, позволяя целовать себя всю, как есть: и шею, и уже оголенные плечи; позволяя трогать и мять ее, будто тесто, ластится и нежится, перебирая пальцами волосы, иногда хватаясь за спинку кресла ладонью, чтобы не впиваться ногтями в узкие плечи.       Сознание ее смешивается в одну тягучую кашу, вязким комком катясь к черту отсюда, оставляя в голове лишь жар и ощущение щекотливых фейерверков в теле. Все это смешивается с духами, запахом пыли, духотой комнаты, играющим опьянением (осталось ли оно от алкоголя, или держится на Марии Генриховне – вопрос сложный) и чувством чужого тела под собой, такого же жаркого и дрожащего, такого родного и до хруста в костях и стука сердца о ребра желанного.       Татьяна Викторовна никогда не выглядела уязвимой, наоборот, всегда казалось неуловимой хищной птицей, смеющейся с высоты своего полета, играющей с жизнью своей и чужой, как актриса на сцене. Но сейчас, когда она вот так жмется, хрипло дышит и тихо постанывает, Марии кажется, что нет вокруг еще более ранимого человека.       Она обнимает ее, немного уставшую и ужасно растрепанную, тихо и нежно оглаживая по спине сразу обеими руками. Одной аккуратно гладит лопатки, наощупь выискивая родинки, второй же поглаживает по талии, прижимая к себе и утыкаясь ей носом в висок.       Сейчас кажется, что все должно быть именно вот так, а не как у нее это было раньше. Вот также чувственно, нежно, до слез приятно и комфортно даже сквозь призму смущения. Сейчас все ощущается правильно.       – Мария Генриховна, – Таня зовет ее тихо, давя в себе легкий смешок. – Поехали со мной домой?       Предложение вызывает теплую улыбку. И то, как было сказано, и это обращение на «вы», а приятное ощущение тяжести чужого тела лишь усиливает разливающееся в груди тепло.       – Почему ты все еще «выкаешь»? У нас все еще есть какой-то барьер приличия? – Таня получает мягкий поцелуй в лоб, и видит Бог, этот поцелуй сейчас был самым лучшим из всего множества поцелуев, которыми можно было поцеловать ее. – Поедем, только приди в себя для начала.       Таня не то чтобы торопилась с нее слезать. Ей было так уютно и тепло, что подниматься, искать пиджак, разминать ноги и спину хотелось в последнюю очередь. Не то чтобы у нее вообще были силы на это, тем более, что ее уже начало немного размаривать.       – С меня утром кофе. Без молока, без сахара и очень крепкий, – мурлычет она, потираясь щекой и лицом о шею, легко касаясь кожи губами. Она на секунду нахмурилась, чуть поджав губы, а после вновь улыбнулась. – Как ты любишь.       Странное ощущение – говорить «ты». Будто бы все поцелуи и то, что шло после, и в половину не были так волнующи, как простая перемена в обращении. Но есть в этом что-то… Особенно трепетное, что-то такое, от чего внутри стало совсем легко. Барьеров теперь больше нет.       Переход на «ты» почему-то смущает Марию сильнее, чем осознание всего произошедшего минутой ранее. И вот уже в голове закружились мысли об утреннем кофе, о веренице Таниных родинок на спине, которые хочется рассмотреть, пока та еще спит, а в комнату проникает дневной свет.       Что до Араика, то мыслей о нем уже не было. Да, она обязательно вернется к душевным мукам совести позже, когда поспит, разделит с Таней завтрак и сядет в такси до дома. Вот тогда уже можно будет подумать о том, какая она отвратительная женщина, раз изменила, да еще и вот так, но пока что это далеко.       Сейчас ей кажется, будто бы она в своем маленьком эдеме, и пока Таня вот так прижимается к ней, нежно касаясь ее шеи губами и вырисовывая пальцем на ее плече какие-то ей одной ведомые узоры, ничего вокруг не имеет значения.