Хеппи энд(?)

Ночь. Мрак сгущается над городом, а холодный ветер срывает последние осенние листья с деревьев. Лена стояла на крыше, взирая на горизонт, где небо сливалось с огнями города. Всё вокруг казалось чужим и пустым. Каждое дыхание отдавалось в груди тяжёлой болью, как если бы сердце пыталось пробиться сквозь кучу камней. Она ощущала, что мир больше не был таким, каким был раньше, и каждый уголок города теперь был пропитан памятью об Оле. Она поднялась на крышу. Это было неосознанное движение, как если бы крыша была её последним убежищем, местом, где она могла бы быть одна. Весь этот мир, весь этот шум, казались слишком далекими, и Лена почувствовала, как одиночество охватывает её с головой. Села на край крыши, обняв колени. Темнота окружала её, и она не могла видеть конца этому горю, как не могла видеть конца и своего будущего без Оли. Взгляд был пустым, но внутри буря чувств: вины, боли, страха и одиночества. Она не знала, что делать, как двигаться дальше. Всё, что у неё было — это тяжёлое ощущение провала, как будто она не смогла спасти свою любовь, не смогла быть рядом в тот момент, когда она была нужна больше всего. Тишина. И в этой тишине она услышала её. — "Лена..." Голос. Её голос. Такой родной. Такой… невидимый. Лена подняла глаза — и остановилось всё. Оля сидела рядом. Не тень, не фантом. Она не светилась и не парила — просто сидела, как будто вообще ничего не случилось. На ней была та самая толстовка, которую она таскала с утра до ночи. Те же растрёпанные волосы. Та же улыбка. И в глазах — океан нежности. — Ты ведь не думаешь, что я позволю тебе это сделать, — мягко сказала она. — Оля... — прошептала Лена. — Я... я схожу с ума. Ты умерла. — Физически, да. Но я здесь. Смотри на меня. Я не хочу, чтобы ты погибала из-за меня. Я хочу, чтобы ты…" Она замолчала, сжав губы, затем снова посмотрела прямо в её душу: — …чтобы ты жила. Ради себя. Ради нас. Лена закрыла глаза и покачала головой. — Я не умею без тебя. Я просыпаюсь и кричу. Я ложусь и молюсь, чтобы не проснуться. Всё напоминает о тебе. Всё. Оля подошла ближе. Тёплая, почти ощутимая. Положила ладонь на её руку — лёгкое касание, как ветер. — И пусть напоминает. Пусть каждая песня, каждая ночь, каждый аккорд — будет обо мне. Пусть ты не можешь забыть — и не забывай. Но не умирай. Не так. Я не хочу быть концом. Я хочу быть началом. — Началом чего? — Тебя новой. Лена всхлипнула. — Я ничего не могу. Всё, что осталось — это боль. Оля улыбнулась, наклоняясь ближе. — Так пой о ней. Не молчи. Не затыкай её. Пой, Лена. Расскажи о нас. Ты — музыка. И если ты исчезнешь, я исчезну тоже. — Я боюсь, что будет слабо. Что будет неправда. Что я не донесу… — Донесёшь. Потому что ты не просто поёшь. Ты жила этим. А теперь — живи за двоих. Они молчали. Лена дышала быстро, судорожно, словно впервые за много недель — в себя. Оля всё ещё сидела рядом, глаза светились тем странным светом, в котором не было боли, только бесконечная любовь. — Я напишу альбом, — шёпотом выдохнула Лена. — О тебе. О нас. Без цензуры, без прикрас. Каждая песня будет криком, даже если она будет тихая. Оля кивнула, коснувшись её щеки. — Я буду в каждой строчке. И исчезла. Без звука. Просто как тень, растворяясь в ветре. Но её тепло — осталось. Позже. Студия. В студии пахло кофе, пылью и чем-то почти незаметным — солью. Слёзы высохли, но оставили шрамы на голосе Лены. Она сидела в кресле, с ногами под себя, обняв гитару, словно та могла защитить её от мира. Перед ней — микрофон. Наушники валялись сбоку, забытые. Она не могла продолжать запись. Снова. Невыносимое чувство — когда слова есть, музыка есть, боль есть… но голос — предательски молчит. Даша сидела на полу, прислонившись к стене, прижав колени к груди. Она не плакала, но в её глазах жила бездна — такая же, как у Лены. Полина молча наблюдала за ними с подоконника, пальцы перебирали край свитера. Она словно боялась двигаться, боялась разрушить эту хрупкую, натянутую тишину, как плёнку на глади воды. Лена впервые за долгие минуты заговорила: — Я её слышала, — голос сорвался. — На крыше. Она была там. Говорила со мной. Полина вздрогнула. Даша резко подняла глаза, выдохнув сдавленно, как будто её ударили. — Ты правда… её видела? — прошептала Даша. Её голос дрожал. В нём была не просто боль — была надежда. Такая детская, отчаянная, нелепая, но настоящая. Лена кивнула, потом опустила голову. — Я не уверена, что это был сон. Или не сон. Это… было. Я была на крыше. Готова… ну… тоже исчезнуть. И вдруг — она там. Рядом. Сидит, улыбается. Живая. — Что она сказала? — Полина пересела ближе, уже не скрывая дрожи в голосе. — Ты можешь рассказать всё? Пожалуйста. Лена медленно вдохнула. Она сжала гитару крепче, как будто та могла удержать её здесь, в этой комнате, среди друзей, а не унести обратно в ту ночь. — Она подошла ко мне. Я чувствовала её. Не как призрака. Как… тепло. Как весна. И она сказала: Ты не должна уходить. Не ради меня. Не так. И я… я впервые за всё это время почувствовала, что она рядом не как боль. А как… Она закрыла глаза. — Как любовь. Тишина повисла снова. Но теперь она была не пустой — наполненной сдерживаемыми всхлипами. — Я бы отдала всё, чтобы услышать её, — прошептала Даша. — Хотя бы на секунду. Хоть что-то. Хоть слово. — Она была и с вами, — Лена посмотрела на обеих. — Только вы не замечали. Она смотрела, как вы держите меня, когда я падала. Она была в каждом вашем сообщении, в каждой чашке чая, которую вы мне приносили. Она… она просила меня петь. Чтобы она не исчезла. Чтобы была в музыке. Чтобы… Голос дрогнул. Полина молча спустилась с подоконника и села рядом. Обняла Лену за плечи. Даша подползла ближе, прижавшись к другой стороне. — Ты не одна. И она бы не хотела, чтобы ты шла по этой боли одна, — прошептала Полина. — Если ты споёшь — мы споём вместе. Даже если фальшиво. Даже если сорвётся голос. Но ты не будешь одна в студии. Ни в одной песне, — добавила Даша. — И мы будем рядом, — в унисон сказали они. Лена снова взялась за гитару. Провела пальцами по струнам — сначала неловко, как будто заново училась. Потом — увереннее. Голос дрогнул, но не исчез. — «Я не смогла тебя спасти, но ты спасла меня…» Тишина затаила дыхание. И впервые за всё это время — не от боли, а от света.