Баловать Лиама

Они придумывают свой собственный тип отношений, который официально не признан историей, о котором не сложили стихов и песен, но который... позволяет быть честными.

«Маленькая жизнь» Ханья Янагихара

───── ◉ ─────

Уильям любил, когда Шерлок рассказывал о детстве. Вместо того чтобы вязнуть в своих мыслях, он отправлялся в приятные путешествия по окрестностям северного Йоркшира, рисуя их ярко и четко, благодаря подробностям, на которые не скупился его друг. Он смотрел на него, на вереницу эмоций и жестов, сопровождавших повествование, и представлял другого Шерлока, который все еще был где-то там, за слоями, неизбежно накладывающимися взрослением, — Шерлока с по-детски округлыми мягкими щечками и любопытными большими глазами, в аккуратных костюмчиках, заботливо оправленных материнской рукой, но сбивавшихся в складки стараниями юлившего в нем озорства, в окружении уютных стен родного дома, у коих стояли шкафы с его книжками и игрушками. Он бережно хранил этот образ, возвращаясь к нему и в отсутствии Шерлока, будто к дорогой вещице, которой приятно полюбоваться и спрятать обратно в шкатулку, и ценил доверие его показать. Шерлок посвящал его в истории о проделках с энтузиазмом ребенка, который шептал свои «страшные» секреты и непременно добавлял строгое «только никому не рассказывай!». И Уильям бы действительно никому не рассказал: для него это было сродни маленьким тайнам, которыми полнились теплые вечера, свободные от работы и домашних дел; это было только между ним и Шерлоком, как в его самых смелых мечтах, где у них есть что-то свое, особенное, чему они могут улыбаться в окружении других людей, которые не будут их понимать, а они друг друга — да. Порой, слушая его, Уильям чувствовал себя новичком-студентом, которому читают лекцию с середины курса; он понимал слова в отдельности, но не их общий смысл. Детство Шерлока казалось ему сказочным. Конечно, оно не было лишено тяжелых моментов, но почти все, что он ему рассказывал, Уильям не знал по собственному опыту, а такое зачастую чудится нереальным и загадочным, словно фантазия из книги. И оттого ему было интереснее узнать, каким бывает детство у обычных детей, которые вспоминают о нем с приятной ностальгией, а не как жуткий ночной кошмар. Не сказать, чтобы Уильям сильно печалился о том, что он в эту категорию не входил — нельзя по-настоящему тосковать по вкусу, который и не пробовал никогда, — но, наверное, где-то глубоко-глубоко внутри себя, очень тихонько и скромно то жаждал. Этакая старая рана, затянувшаяся бугристым некрасивым рубцом, которую можно спрятать под одеждой, что и купишь себе сам, и сам застегнешь, но она все еще есть, кожу неприятно тянет, трет тканью, и об этом не забыть, тем более, когда время от времени она фантомно ноет. И Шерлок очень хорошо это осознавал, догадываясь, куда и почему на мгновения пропадает Уильям, пока он болтает об очередном далеком эпизоде: он так же продолжал мягко улыбаться, но его взгляд словно терял фокус. Несколько раз он порывался прекратить тревожить в нем это маленькое и беззащитное, что Шерлок намеревался оберегать, а не колоть своими рассказами, но Уильям тихо просил его «расскажи еще», и Шерлок не мог ему отказать. Он пробирался все дальше в закоулки своего прошлого, когда были живы родители, и отыскивал для Уильяма самое лучшее, что у него было — не хвастовства ради, а чтобы согреть, ибо это действительно его грело, возможно, даже больше, чем самого Шерлока. Он никогда не требовал ничего взамен: вспоминая, как они готовили всей семьей на небольшой кухне, где в конце концов вместе с Майкрофтом устраивал перестрелку горстками муки, он не заканчивал логичным с любым другим человеком «а как это было у тебя?», ведь у Уильяма не было, в детстве Уильяма едой не кидались, ее берегли как зеницу ока. Но этот вопрос застревал у него в горле комком, и Шерлок не пытался протолкнуть его обратно словами утешения, хоть и смотрел трогательно нежно, он просто брал за руку — и не было ничего лучше этого жеста, уже привычного, потому не пугающего и не смущающего никого из них, дающего самую крепкую опору всего лишь соприкосновением ладоней. И все же Уильям считал, что в любых взаимоотношениях все должно быть взаимно, любые взаимоотношения — это обмен: временем, присутствием, теплом и информацией, в том числе. Потому ведущую роль рассказчика иногда брал на себя, ведь и у него были хорошие моменты в детстве (или в периоде «до», как предпочитал называть его Уильям, — в периоде до того, как он вообще стал Уильямом), и даже много, если задуматься. Но чем больше он рассказывал, тем сильнее ему казалось, что он с восхищением описывает лужу человеку, знавшему море. Однако Шерлок слушал с таким искренним участием, что это и немного смущало, и рождало в груди какое-то пушистое чувство. Он разворачивался к нему корпусом, клал локоть на спинку дивана, подпирал кулаком голову и не отрывал от него глаз. Он ловил каждое его слово так бережно, будто оно было хрупким, — ловил не только слухом, но и взором и всей своей фигурой. Уильям готов был поспорить, что никогда не видел его таким усидчивым, даже за совместными приемами пищи он дергал ногой под столом (она часто задевала его собственную ногу (настолько часто, что они условились, что Уильяма это не тревожит, и Шерлок перестал извиняться)), но вот он, Шерлок Холмс, сидящий неподвижно, как зачарованный, внимающий ему и шевелящий разве что теми мышцами, которые отвечают за улыбку. И под его взглядом Уильям чувствовал себя уязвимо — это не было плохо, не было хорошо, просто было, — как будто Шерлок видел уже и не Уильяма вовсе, а ребенка, который ребенком-то никогда и не был. И Шерлок действительно видел вместо взрослого мужчины мальчишку, который храбрится, притворяясь взрослым, и был рад, что этот мальчишка в нем все еще есть, значит, ему можно протянуть руку и показать, что чудеса и игры все еще существуют, что дурачиться позволительно и за двадцать, что, даже если можешь всем сам, найдется тот, кто охотно поможет, разделит твой груз, приголубит, просто потому, что ему хочется позаботиться о тебе. И Шерлок так сильно хотел позаботиться о нем. Он слушал Уильяма и думал, какие, пусть крохотные, его мечты он может осуществить, какие пробелы восполнить, где и как… долюбить. Он назвал этот пункт в своем ежедневном (хотя бы еженедельном, в меру возможности) списке дел очень просто — «баловать Лиама», и сам себе улыбался, воображая, что для него сделает.

───── ◉ ─────

В день рождения Уильяма этот пункт стал не просто частью плана, а самим планом на весь день. Шерлок не спал почти всю ночь, продумывая детали и просто волнуясь, из-за чего ранним утром очнулся едва ли бодрым. Он поплелся почти на ощупь в ванную и умылся ледяной водой, чтобы прогнать сонливость. Благо энтузиазм способствовал поднятию духа, как и вид хорошей погоды за окном — Шерлок отворил створку в гостиной и вдохнул запах апрельской весны: теплый и слегка влажный. Не тратя на любование много времени, он поспешил в кухню — его поле действий на ближайшие пару часов. Когда Уильям находился в бессознательном состоянии, Шерлок хлопотал над всем, что важно подготовить к его возвращению, и, оказалось, что почти важнее всего подготовиться самому. Он худо-бедно ухаживал за собой, и притом часть забот (о некоторых он даже и не подозревал) лежала на мисс Хадсон, Джоне и Майкрофте. У Уильяма же будет только он, и Уильяму он наверняка будет остро нужен, пока его физическое и ментальное здоровье не придут в норму. Новая ответственность не тяготила, но заставляла нервничать, бояться, что где-нибудь не справится, подведет, сделает хуже, чем уже есть. И Шерлок начал обращать внимание на то, что раньше его не удостаивалось: на свои слова и жесты, незначительные поступки, о которых он забывал, но которые могли задеть других. Он содержал в порядке и себя, и окружающее пространство, штудировал книги по уходу за больными, нашел при помощи Билли человека, который потерял глаз, и дотошно расспросил его о том, как он с этим свыкся и с какими трудностями столкнулся, собрал в новой квартире все предметы первой необходимости — набор посуды, пару комплектов одежды, средства личной гигиены и, конечно, аптечку, тщательно изучив для чего и как применять ее содержимое. А потом приходил к Уильяму, клал голову на край кровати — постельное белье пахло не чистотой и мылом, как то, что он для него приготовил дома, а холодом и спиртом — и рассказывал, чему научился, просил вернуться, чтобы он мог показать. И в том числе Шерлок познавал кулинарное искусство, читая соответствующую литературу и слушая чужие советы, но главное пробуя, решив, что талант (ну хоть сносные способности) придет с практикой. А жертвой его далеко не сразу удачных попыток стал Билли, ворчавший, что сделать из него подопытного кролика не слишком дружелюбно, но все равно пробовал все, что готовил Шерлок, жевал каждую пересушенную печеньку, которую он совал ему при встрече вместо приветствия, и высказывал мнение со стороны. Потому к сегодняшнему дню у Шерлока был какой-никакой опыт, и спустя несколько часов борьбы с перемешиванием ингредиентов, с шумом, который издавала каждая задевшая чашку ложка, и тихого чертыханья, когда что-то рассыпалось и разливалось, он испек неплохой торт в два слоя с кремом и украшениями из ягод, чтобы выглядело не так уж голо. Это было вовсе не идеально, но зато со всей душой — по крайней мере, так успокаивал себя Шерлок, шедший в сторону комнаты Уильяма и критично разглядывавший свою ношу. Наверное, как ни крути математику будет заметен не самый ровный круг, потерявший свою изначальную форму потому, что пришлось обрезать подгоревшие части, но вряд ли Уильям что-то на это скажет. Он никогда ни в чем его не упрекал; он благодарил за уборку, а потом мыл пол под предметами, которые Шерлок не пододвигал, благодарил за поставленные обратно на полку книги и в его отсутствии исправлял их порядок на ему нужный, не обижался на вновь забытую покупку штор и находил множество плюсов в беспрепятственно льющемся свете, а может, просто знал, что Шерлок и не забывал про них вовсе, просто тратил деньги на что-то более нужное, например, теплую одежду для Уильяма, книги и посуду. Только однажды он поджал губы на неровно срезанную прядь, когда Шерлок подстригал его в ванной, впрочем, тут же исправился на улыбку. Поступал ли он так потому, что думал, будто не заслуживает вообще никакой помощи, а получал ее, пусть не безупречную, но искреннюю и любящую, или руководило им нечто другое — Шерлок не мог сказать точно, но при любом раскладе его восхищала степень доброты Уильяма и печалила мысль о том, как жутко она страдала, когда Уильям терзал ее в прошлом. Про себя извинившись, что без стука (ибо относился к личному пространству Уильяма как к ничьему другому), Шерлок вошел в его комнату, теплую и тихую, немного пахнувшую медицинской мазью, которую они вместе наносили каждый вечер на его шрамы, но больше сладковатой свежестью. Уильям безмятежно спал, обняв одной рукой скомканное одеяло и свернувшись так, будто бессознательно прикрывал самые уязвимые части тела. Шерлок никогда не думал, что увидит его таким, каким он является за образом статного дворянина, но увидел гораздо больше, чем мог себе представить. Увидел сломленным, но таким сильным, отчаянно пытающимся доказать, что это не так, плачущим так горько, что все в груди сжималось, и смеющимся без скромности, заражаясь его ликованием. Нью-Йорк стал для них особенным; он словно раздел догола и облачил во что-то иное и непривычное, и это не было так уж плохо, быть может, очень даже хорошо для обоих, раскрывающих свою многогранность, совместно выстраивающих новые стороны друг в друге. Шерлоку захотелось его обнять, обеспечив ему ощущение безопасности, но он только сел на край кровати, положив торт на колени, и коснулся плеча. Может, все-таки подождать, когда он проснется сам от упавших лучей солнца, пения птиц или просто по велению организма? Но тогда они могут не успеть, и весь план придется перестраивать. Взвесив все за и против, Шерлок нежно потормошил Уильяма. — Хей… — прошептал ласково Шерлок, вглядываясь в распахнувшиеся, подернутые пеленой грез глаза. Он вдруг отчетливо ощутил тишину, мирно царившую в комнате, словно она была живым существом, теплым, мягким и ластившимся к ним, как большой толстый кот, потому вел себя соответствующе спокойно и осторожно. Уильям потер глаза, небрежным движением смахнул запутавшиеся волосы назад и взглянул на него наконец более осознанно, разглядывая и самого Шерлока, и торт, который он торжественно поднял перед ним. — С днем рождения, Лиам. Уильям взял торт скорее рефлекторно — забрать то, что тебе протягивают — и метнул слегка растерянный взгляд. — Ты же не думал, что я забуду? Что не забуду, но не придам значения? Но Уильям что-то похожее и подумал. Не потому, что был о Шерлок и его дружбе дурного мнения, просто они и словом не обсуждали празднование, с чем ему было вполне комфортно. Он относился равнодушно к этому дню, посему, если бы Шерлок ограничился формальным поздравлением и вел себя, как обычно, занимаясь рутинными делами, он бы ничуть не обиделся. А тут торт, еще и испеченный им самим — заметно было сразу. — Спасибо, Шерли, — Уильям улыбнулся, — это очень мило с твоей стороны. Шерлок кивнул: — Надеюсь, на вкус ничего. На блюдце сбоку лежала вилка. Уильям взял ее и, отломив скромный кусочек, отправил его в рот под испытующим взглядом Шерлока. Было без прикрас вкусно, и он улыбнулся еще больше, снова поблагодарив. — Ты пока ешь, не спеши, а потом собирайся, я буду ждать тебя в гостиной. — Собираться… куда? — жуя клубнику, пробормотал Уильям. — А теперь ты подумал, что на торте все закончится? Уильям опустил глаза на торт, проглотил клубнику и поднял обратно с выражением, мол, а что, нет? — Надеюсь, подумал из скромности, а не сомнения в моих способностях. — Я не… — Шучу, Лиам, шучу, — посмеялся Шерлок и направился к двери, испытывая прилив эйфории, что балом правит он и Уильяму придется следовать за ним, чтобы утолить свое любопытство. — Полагаю, ты не скажешь, куда мы пойдем, но хотя бы скажи, как мне одеться? — В меру тепло, удобно и не слишком вычурно. Справишься? Уильям различил в его тоне дразнящую нотку, возникшую в нем по понятной ему причине: Уильям всегда одевался как на прием к королеве. Он поражено вздохнул: — Постараюсь. — Славно. И… — Шерлок обернулся у двери; на его лице промелькнуло виновато-раскаивающееся выражение, — не заходи пока в кухню.

─────

Гардероб Уильяма в нынешней новой жизни (он, кажется, ее всю делил на сегменты, как в математике, откладывая на луче отрезки) не отличался былым многообразием и не лучился дороговизной, но был вполне хорош и достаточен для комфортного существования. Он бы и не подумал жаловаться, несмотря на то, что в его более чем десятилетней аристократичной жизни, что ни говори, были изыски, но то являлось скорее прихотью Альберта, желавшего окружить их с Льюисом самым лучшим, чем его собственной. К тому же, когда есть вкус, и купленная в универмаге, а не пошитая на заказ одежда будет выглядеть достойно. Пусть он и обещал (слово такое не прозвучало, оправдывался Уильям) не наряжаться, но от него все так же трудно было отвести взгляд. Впрочем, быть может, это была личная проблема Шерлока, который запнулся в словах, встретившись с Уильямом у вешалки с верхней одеждой. — Красивый… — честно, Шерлок не хотел говорить это вслух или хотел, но не собирался; вырвалось само, будто по старой привычке — сначала делай, потом думай, — ввергнув их обоих в краткое смущение, которое ни один не выдал, однако остро ощутил. Но вырвалось уместно: Уильям, заменивший жилетку и пиджак любимого костюма на свитер, что не умаляло его элегантность, но добавляло щепотку домашнего уюта, действительно заслуживал всех комплиментов. — Спасибо, — изумление во взгляде Уильяма сменилось теплотой, как и каждый раз, когда Шерлок творил что-то неожиданное, но приятное. — Ты тоже. Шерлок пожал плечами, снял чужое пальто, безмолвно предлагая помощь джентльмена. — Я был в этом же и вчера, когда мы ходили в пекарню. — Знаю. Ты был красивым и вчера. Это константа, Шерли, а не сегодняшнее открытие. Его поправляющие лацканы пальто руки замерли, только чтобы засуетиться с новой силой. — Нравится тебе оставлять меня без слов, — он взъерошил его волосы, тут же внутренне себя отругал и, бормоча «прости, прости», пригладил все обратно. Уильям сделал два вывода: Шерлок волнуется, и Шерлок по-особенному очаровательный, когда волнуется.

─────

Погода действительно была прекрасной. К обеду стало теплее, полупрозрачная дымка тумана растворилась, и город наполнился красками и звуками, которыми они в полной мере смогли насладиться, пройдя большую часть пути пешком. Шерлок не мог избавиться от беспокойства, но знакомые ощущения — легкие касания ветра, шагающий рядом Уильям, плавно текущая беседа — все как в их традиционные моционы — его притупляли. Все пройдет хорошо, все ему понравится. А если не понравится, он тебе и не скажет — перебивала его тревожная часть. Уильям все пытался угадать, куда его ведет Шерлок, что изрядно веселило. Он отвергал каждое его предположение, а на некоторые отвечал вопросом «а ты бы хотел?», подчеркивая для себя то или иное на будущее. И, когда они наконец пришли на площадь, где скоплениями цветов и музыки, смеха и запахов, пестрых шатров и выкрашенных деревянных лавок раскинулись всевозможные развлечения, на лице Уильяма промелькнуло столько эмоций за раз, что и непонятно было: в ужасе он или в восторге. Но в конце концов он задорно взглянул на Шерлока и произнес: — Как трогательно. Что бы это ни значило, кажется, не было плохой оценкой, и Шерлок испытал некоторое облегчение. К тому же во взгляде Уильяма вспыхнул азарт, похожий на тот, что разогревал его энтузиазм, когда он коротал вечера за решением сложных математических задач — Шерлок бы не спутал по той простой причине, что наблюдал за ним украдкой — присматривал (или откровенно глазел) — почти как хищник за своей ни о чем не подозревающей жертвой, только нападать не собирался, хотя порывистое желание хоть каким-то боком приблизиться к Уильяму юлило в нем неуемно. Он и теперь, как составляющие условия, изучал детали открывшегося им пространства, улыбаясь забаве резвящихся детей, и Шерлок почти чувствовал, как все его тело напряглось, подобно натянутой тетиве, ожидающее только его. — Идем, — Шерлок потянул его за рукав, ведя по узкой дорожке меж лавок с игрушками и сувенирами, — вот-вот начнется. Они пришли к большому красно-белому шатру; Шерлок отдал два билета, всю дорогу отяжелявшие ему карман, контролеру и провел Уильяма внутрь. Большинство мест были уже заполнены, но он нашел вполне удобные: с хорошим обзором и, в меру возможности, уединением. — Я никогда не был в цирке, — вдохновлено прошептал Уильям, склонившись к нему, когда они сели и сняли верхнюю одежду. — Надеюсь, тебе понравится, — их головы почти соприкасались, и Шерлоку жутко нравилась эта близость; переговариваться бы так и дальше, да только представление началось, публика оживилась, и ее ажиотаж невольно передался им. И все же Шерлок не был так заинтересован ареной, где демонстрировались причудливые навыки, трюки со зверушками и веселые фокусы, добрую половину чего он пропустил, как Уильямом, в отличие от него удостаивающим выступающих безраздельным вниманием. Тревоги наконец улеглись, и Шерлок порадовался, что выбрал именно цирковое шоу вместо банального театра, где от официоза и пафоса взрослости душно и тошно. Конечно, Уильям был тонким ценителем искусства, но Шерлок жаждал, чтобы он ощутил себя частью ликующей толпы, похожей на море, то спокойно внимающей, то поднимающей волны своего восторга аплодисментами, смехом и поддерживающими артистов криками, а не сдерживающей себя в тесных рамках приличия, зачастую показных, как и интерес к постановкам, немалую часть которых люди и не понимали. Он любовался его эмоциями, бликами огней в радужке, от коих она казалась еще насыщеннее. В разуме гнездилось столько мыслей, что он совсем выпал из реальности: как чудесен его, Уильяма, аккуратный, будто написанный легкой кистью, профиль; какими мягкими кажутся волосы в приглушенном свете, что манит пропустить их меж пальцами; как хочется взять его за руку и о том, как сделать это незаметно для посетителей по соседству, и о том, почему он старается вообще скрывать подобное, почему не желает, чтобы это увидели другие и подумали о них неправильно, и что такое это «неправильно», что он сам о нем думает, и почему, когда думает о нем, его наполняет трепет, такой же, что и при случайном комплименте, и при его улыбке, и при созерцании его за работой, чтением, сном. Шерлок настолько погрузился в эту зыбкую пучину, что и не заметил, как отзвучали последние овации, как дети вокруг захныкали, требуя еще, а Уильям повернулся к нему, вновь щебеча благодарности, — его щеки чуточку зарумянились, наверное, оттого, что воздух из-за количества людей стал жарким. Тем не менее, вернувшись из этого странного мечтательного состояния, Шерлок участливо выслушал впечатления Уильяма. Самому ему сказать было особенно нечего, хотя он мог бы описать в подробностях все выражения лица своего компаньона, но это было бы смущающе и отдавало бы нотками нездоровой слежки. — А тот фокус, помнишь? — он кивнул, пусть и не помнил. — Так ловко, что я не сразу понял, в чем загвоздка. Поразительно, на что способны некоторые люди, потрясающий труд. Спасибо, что отвел меня, правда! А еще мне понравились животные. Очаровательные. Может, нам завести кошку? Или собаку? Ты говорил, что в детстве у тебя был пес. А мы с Лу играли с уличными котами, только вот мне было страшно, что Льюис подхватит какую-нибудь инфекцию, потому пришлось стащить кусок мыла у одной женщины. Не скажу, что мне шибко стыдно за то, ибо она однажды на нас накричала, но все же это было неправильно, и я этим не горжусь. Ладно, домашний питомец в нашей ситуации, наверное, слишком, мне хватает и того, что я спускаюсь покормить котят и их мать, которые обосновались у нас около пиццерии. Я видел, что ты тоже останавливался их погладить, когда возвращался с работы. Шерлок все слушал и не перебивал, и улыбался глупо, наверное, ибо уголки губ сами по себе растягивались в стороны. Уильям нечасто говорил так много за раз, потому момент был по-настоящему драгоценный, и он отложится в памяти теплыми красками, случайными касаниями плеч (шли они близко из-за кучи людей вокруг) и нежным голосом Уильяма с пробивающимися в нем оживленными нотками. Вот бы вечно говорил, думал Шерлок, говорил неважно о чем. Но Уильям заметил, что он непривычно молчалив, и замолк сам, извинился. — Что-то я заболтался. Слишком расслабился, потому что... мне так хорошо. «Тебе хорошо со мной?» — отчаянно захотелось переспросить, но вместо этого Шерлок сказал: — Тебе и не нужно никогда сдерживаться. Не со мной уж точно. И Уильям кивнул, скромно потупив перед собой взор. Они еще немного прогулялись по площади, по широким и узким дорожкам живых, копошащихся коридоров, напоминающих один большой муравейник. Они не могли поучаствовать в силу возраста во всех развлечениях и покататься на аттракционах, но это не мешало проникнуться атмосферой и ощутить себя кем-то совершенно иным, будто находящимся в мягко обволакивающем облаке существом без прошлого и пугающего неизвестностью будущего, только с настоящим, в котором все такое бурное, огнистое, поглощающее в свою карусель цветов и ароматов без остатка. И Уильяму нравилось быть этаким никем среди чужих лиц: он для них лишь прохожий, как и они для него. Это избавляло от скованности и дарило чувство свободы. Ничего не имело значения, кроме Шерлока — единственного среди всех, для кого он имел смысл. Шерлок купил ему мороженое, а себе вафли, политые сиропом, пусть сильного голода не испытывал, скорее поддался искушению, запаху и аппетитному виду. В последнее время он старался меньше курить, и это возвращало детское пристрастие к сладкому. Они сели на лавочку, чтобы перекусить; Уильям хватал пломбир горстями, и обладающий повышенной чувствительностью зубов Шерлок испытывал мороз за него, к счастью, вафля была теплая, свежая, он предложил кусочек Уильяму, и тот не стал отказываться. — Тебе действительно нравятся дети, — озвучил свое наблюдение Шерлок, заметив, что Уильям смотрит, как неподалеку играют мальчишки. — Они милые, — качнул головой Уильям. — Их сердца еще чисты и невинны, весь мир для них — огромная загадка, наполненная чем-то сказочным, и у них особенный взгляд на вещи, который сохраняют далеко не все взрослые. Такой я вижу порой у тебя, а еще у Билли. — Да он вообще сущий ребенок. Уильям посмеялся. — Он тебе очень нравится, Шерли. — …Только ему не говори, зазнается ведь. Они немного помолчали, наслаждаясь каждый своим лакомством, прежде чем Уильям задал ответный вопрос: — А тебе дети нравятся? Шерлок подумал, словно тщательно поискав в себе правильный ответ. — Ну… Они забавные. Как ты наверняка знаешь, у меня была своя банда мальчишек-разведчиков. И хоть они разводили меня на деньги, выпрашивая больше, чем заработали, ребята они замечательные. А после того, как меня стали узнавать на улицах из-за книг Джона, я иногда замечал, как дети играют в детективов или дергают родителей за одежду, указывают на меня и улыбаются. Было в этом что-то такое трепетное, в их любопытных взглядах, в том, как хотят равняться. Хотя младенцы для меня все еще что-то непонятное и пугающе хрупкое — если Джон с Мэри обзаведутся потомством в мое отсутствие, не знаю, что и делать, — его плечи слегка затряслись от смеха, в груди свернулась клубком колючих ниток тоска по родному. — У тебя совсем другой опыт: младший брат и те маленькие дети, за которыми ты помогал ухаживать в приюте. В моем случае младшим был я, ухаживали за мной. Но, знаешь, познав прелести и трудности заботы о ком-то, — Шерлок чуть толкнул его колено своим, мол, это я о тебе говорю, да-да, — я, кажется, понял ее сокровенный смысл. Когда ты в ответе за кого-то, и мир становится немного другим, видишь в нем больше прекрасного, но и находишь больше опасностей, от которых хочешь оберегать, и это чувство — желание защищать — придает жизни больше ценности. Не только за другим, но и за собой приглядываешь, ведь ты кому-то теперь нужен. — Он остановился и чуть ли не поежился, посмотрев на Уильяма, который глядел на него, как на восьмое чудо света. — У тебя мороженое сейчас потечет, Лиам… Уильям спохватился, оттаял и, прежде чем засунуть остатки рожка за щеку, произнес: — И все-таки ты очень хороший человек, Шерли. Шерлок неловко почесал затылок. — Ну… Рад, что нравлюсь.

─────

На обратном пути Шерлок изменил их маршрут, и Уильям повиновался без вопросов, которые, как он понял, задавать бесполезно — все окутано таинством. Все прошло удачно, и Шерлок ощутил безумный прилив сил. Он смотрел на хмурых прохожих и недоумевал, отчего они такие мрачные, ведь день замечательный, солнечный, с субтильным привкусом скорого летнего тепла, да еще какой значимый — так и хотелось рассказать каждому о празднике Уильяма, чтобы весь мир признал, какой он ценный, какой дорогой, как много он в него привносит. В мир Шерлока уж точно. — Сегодня будут хорошо видны звезды, можем подняться ночью на крышу. Подышать свежим воздухом полезно перед сном. Я захвачу скрипку. Что-нибудь тебе сыграю. — Романтично. Ты зовешь меня на свидание, Шерли? «А мы не на нем?» — промелькнуло в мыслях, но Шерлок не стушевался, игриво подтолкнул в бок, рисуясь перед Уильямом. — А ты против? С моей-то персоной. Обычно люди рвутся заполучить такое предложение. — А ты почему-то из всех них рвешься заполучить меня. Впрочем, тебе это удалось самым беспардонным способом. Так что я в твоем распоряжении, Шерли, идея со звездами прекрасна. И опять Шерлоку осталось лишь краснеть после своей неудачной попытки смутить, а Уильям улыбался довольно, хитро, и Шерлок схватил его под локоть, потащив наконец-то в сторону показавшегося из-за угла универмага. Посетителей было по обыкновению много, персонал занят, и в гудении этого улья он остановил Уильяма посередине холла — Уильям изумленно моргнул, — взял за плечи и торжественно произнес: — Выбирай все, что хочешь. — Но… — Никаких «но». Это подарок. Отказываться нельзя. Уильям обреченно выдохнул, оглянулся, кратко пробежавшись взглядом по отделам. — И в сторону штор даже не смотри, — предупредил Шерлок. — А вдруг я хочу шторы? — Не в свой день рождения. Выбирай только для себя. В последнее время его желания ограничивались природными (впрочем, аппетит то возникал, то сходил на нет, а ночами мучили бессонницы), рабочими и лишь после личными, которые он держал на цепи и кормил скудно, что не дисциплинировало, а только больше распаляло, но и они разнообразием похвастаться не могли. Хватало компании Шерлока, книг, задачек из высшей математике; все остальное время пожирали мысли, как оставляющая после себя ожоги кислота. Но Уильям понимал: Шерлок, следовавший за ним хвостом, не отстанет, пока он не укажет, на что ему потратить свои кровно заработанные. И унылое осознание последнего множило его неловкость, грозящуюся под собой раздавить. — Смотри, на тебя похож, — Шерлок умудрился найти плюшевого зайца и помаячить им перед Уильямом с выражением такого непомерного счастья на лице, будто игрушка сулила ему вульгарное богатство. Уильям изогнул бровь, мысленно хлопнул себя по лбу и отвернулся, двинувшись в сторону принадлежностей для письма. Но улыбка — абсолютно непослушная, дерзкая, взлелеянная и избалованная Шерлоком — так и ловчилась покуситься на его достоинство. — Купи это Билли. Ну или себе — на потеху. Из универмага они вышли с парой небольших свертков: научный труд по аналитической геометрии, новая перьевая ручка, сборник стихов и дневник в чудесном багровом переплете. Последнее особенно сильно приглянулось Уильяму. Он уже давно намеревался вернуться к ведению личных записей — это было не только некой летописью жизни, хранившей дорогие сердцу воспоминания, но и отличным вариантом упорядочить хаос в голове. Порой вечерами он брал бумагу и заполнял ее теснившимися друг к дружке строчками; у них не было как таковой общей цели — поток мыслей, не более, иногда обращавшихся к самому себе, иногда к другим, походя уже на письма. А потом сжигал написанное, как сжег все старые дневники, хранившиеся в Лондоне и Дареме, будто так можно было сжечь само прошлое. Но теперь он не хотел так просто превращать в пепел ушедшие вдаль дни, он хотел запоминать их, обращать в форму абзацев, вложенных меж страниц билетов и засохших лепестков. — И все же мне неловко, Шерли. — Полагаю, да, но, Лиам, прошу, перестань, — он закинул руку на плечи Уильяма, опять взъерошил его волосы и опять все поправил обратно, еще и заправив за ухо. От этого резвая волна мурашек заставила его содрогнуться, и Шерлок воспринял то совсем неправильно: извинился, отступил на шаг. Уильям внутренне проклял себя, желая вернуть их близость, но вокруг были люди, а в нем — глупая зажатость. Он ничему так не завидовал, как этому умению быть развязанным в своих жестах, выражать свои чувства через физический контакт. У Шерлока выходило легко: он всегда тянулся то к его рукам, то к макушке, чтобы утешающе погладить, обнимал, если уезжал по делам на несколько дней, падал устало головой на плечо, иногда так и засыпая; и не только с ним, с другими он тоже не стеснялся: зимой вот сгребал Билли и кидал его в снег, когда он шутил про них что-то смущающее. — Шерли… — Пойдем, — Шерлок не выглядел обиженным, он все еще ласково ему улыбался и манил за собой, и от этого в душе стало горько-сладко. — Думаю, нас уже ждут дома.

─────

— Ну наконец-то. Голубки вернулись в родное гнездышко. — Билли вынырнул из гостиной, стоило захлопнуться двери. — Думал, уж потерялись, заблудились — ищи вас потом по зову сердца. Он подскочил к Уильяму, порывисто обнял его — Уильяма обдало сладким ароматом выпечки, да и вся квартира пропиталась букетом запахов, потому он сразу догадалась об ужине и, кажется, цветах. — С днем рождения, Уильям! Пусть твои мечты исполняются, а мистер Хвостик не сильно досаждает. Шерлок закатил глаза, а Уильям рассмеялся (потому глаза Шерлока вернулись сразу же обратно, чтобы не пропустить эту прекраснейшую картину, которой он не устанет любоваться). — Спасибо, Билли. — Пойдемте скорее, все остывает. — Да, конечно, только… — Уильям взглянул на Шерлока — он вопросительно дернул бровями, — потом вновь на Билли. — Оставишь нас на пару минуток? Билли, явно подумавший что-то свое, оглядел их обоих с головы до ног, усмехнулся и кивнул, юркнув из коридора. — Что-то не так? — забеспокоился Шерлок. — Все в порядке, Шерли. Я просто хотел еще раз сказать, что очень признателен тебе. И Билли, конечно, тоже, вы работали сообща. К тому же, полагаю, ты организовал для меня все так, как это примерно проходило в твоем детстве? Торт с утра, активные развлечения днем, которые обычно обеспечивал ему Майкрофт, подарки и семейный ужин — да, Шерлок опирался на свой детский опыт, устраивая Уильяму праздник. И его так легко раскрыли. — Ты меня раскусил, Лиам… — У меня еще не было такого дня рождения. Спасибо, что подарил его мне. Шерлок качнул головой, мол, пустяк. — Что поделать, если хочется тебя баловать. Не заботиться, не ухаживать, не оберегать — выбор «баловать» (в котором все это содержалось многократно) был так в духе Шерлока, что Уильям не удержался, солнечно улыбнулся и позволил этому пушистому чувству, часто возникающему рядом с Шерлоком, охватить его до кончиков пальцев, которых Шерлок робко коснулся, а после переплел со своими, стоило податься на встречу. — Балуют обычно детей. — Дорогих людей тоже. — Дорогих… — шепотом повторил Уильям, храбрясь, сделал шаг и поцеловал Шерлока в щеку, задержавшись на несколько секунд, ставших для них крохотной бесконечностью. И обнял: отчасти, чтобы не встречаться взглядами — у обоих ошеломленно-любящими, — и просто потому, что жутко хотелось. Руки Шерлока поначалу несмело легли на его спину, но мгновениями позже прижали к себе, затягивая в пучину теплых, во многом красноречивых объятий. — С днем рождения, Лиам… — прошептал он рядом с ухом. — Обещаю не досаждать. — Досаждай мне. Так долго, как только сможешь. Они оба улыбнулись, оба спрятали эти улыбки друг в друге, безмолвно соглашаясь в том, что ночью под звездами им будет что обсудить.