Чудо

А моря до краев наполнялись по каплям,

И срослись по песчинкам камни

Вечность — это, наверное, так долго.

Мне бы только мой крошечный вклад внести,

За короткую жизнь сплести

Хотя бы ниточку шелка.

Шелкопряд - Flëur

      День светил ярким солнцем в окно, разгоняя последние утренние тени по углам. Свежий ветер, что не часто гулял в обеденное время по округе, заливался в открытое окно, играя на прозрачных шторах, как на инструменте, что беззвучно льет музыку внутрь дома. Только не для всех она была так не слышима. Маша, занимавшаяся своими обыденными делами, вслушивалась в мелодичное шуршание ткани, являлась единственным слушателем этой мелодии. Только изредка детский смех, приглушенный расстоянием, мог прерывать ее, наполняя комнату еще большим светом. Коза улыбалась этому смеху, все было хорошо и день обещал быть отличным, спокойным.       Но стоило ей подумать об этом, как на крыльце заскрипели ступени и приглушенные дверью голоса пытались проникнуть сквозь форточку во внутрь. Они бурно что-то обсуждали, не решаясь нарушить спокойствие хозяйки. В голове козы пронеслась мысль, что это дети, но также быстро растворилась в воздухе. Они бы давно, не раздумывая вбежали бы в дом, радостно смеясь и лепеча о чем-то, да и, тем более, рано еще, чтобы они гурьбой домой бежали. Поэтому, вторя стуку в дверь, Маша, скрепя половицами в доме, открывает дверь, выливая на себя солнечные лучи, что не были закрыты пришедшими.       Три пары глаз, сверкающие еще детским светом, обратились к ней в немой просьбе. Вся троица была чем-то встревожена, это читалось в бегающих взглядах, осматривающих стены дома, что они видели не раз. Особенно Машу насторожило то, что племянник Серого время от времени оглядывался, словно выискивал что-то или следил.       — Ну-ка признавайтесь, что натворили? По глазам вижу, — строго и одновременно добродушно проговорила коза, опираясь на дверной косяк. Она уже привыкла, что троица о своих проделках прибегает сообщать ей и, смотря на ее реакцию, рассчитывают, насколько отхватят от дяди.       — Мы? Ничего! Только проблема у нас посерьезнее будет, — переступая со ступеньки на ступеньку, проговорил Рассул. Его острый взгляд метнулся к Нэлу, что с быстротой молнии убежал за забор, опуская в воздух тихие ругательства.       — Не томите, выкладывайте или сейчас вместе к Серому пойдем, — улыбнулась Маша.       Обычно парни моментально, перебивая друг друга, выливают на голову ей свои проделки, попутно улыбаясь, но сейчас на их лица легла тучная, беспросветная тень тревоги и безысходности, что отразилась и на лице козы. Только сейчас она поняла, что они пришли делиться не очередными шалостями, а действительно проблемой. От секундного молчания, повисшего между ними, по спине пробежал холод, сковавший тело.       — Сейчас Нэл приведет ее, и мы расскажем, — голос осленка обдает тревогой всех, заставляя поежиться.       Мгновение спустя в дверях калитки появляется силуэт парня, ведущего за руку маленького, лет пяти волчонка. Серые, где-то темные, где-то со светлыми прядями, вьющиеся волосы сползали ему за уши, еле-еле касались плеч. На плечах висела большего, чем мальчишка, размеров черная, как сумеречная ночь футболка, под ней, такие же черные шорты, прикрывавшие расцарапанные колени. Впрочем, если присмотреться, то и руки у него были в ссадинах и царапинах. В лице, как и во всей фигуре его, было что-то крайне знакомое, но что именно Маша понять была не в силах. Его большие, выразительные сине-серые, тучные глаза с явным недоверием посматривали на козу, словно изучая ее саму и ее реакцию на него. Он не был ярким лучиком или боязливым лунным зайчиком, какими бывают дети в его возрасте, он был другим, Маша поняла это сразу. Мальчишка высматривал в ней врага и был готов в любой момент защищаться. В каждом его движении это было заметно.       — И это ваша проблема? — улыбается Маша, сходя со ступенек и присаживаясь на корточки возле него, которого Нэл выставил перед собой. Племянник Серого оставил на плече мальчишки свою ладонь, которая почти полностью скрыла его, словно держал при себе, боясь, что тот испариться, или выставлял его своеобразной опорой. — Как тебя зовут, малыш?       Парнишка, встрепенувшись, деловито выставил руку для приветствия и, громко отчеканил: — Серый.       У Маши на мгновение пропал дар речи. Нет, не на мгновение, на всю бесконечную вечность. Теперь понятно, откуда взялось ощущение, что мальчишка ей знаком, но принять этого она не могла. Как такое вообще возможно? Совпадение? Шутка? Коза поднимает беспокойный взгляд на Нэла, пытаясь найти хоть каплю шутки, но парень, словно прочитав ее немой вопрос, только качает головой.       — А я тетя Маша, — запинаясь, проговаривает она, возвращая постепенно в свой голос уверенность и былую улыбку. Она могла бы долго в немую выуживать из ребят ответы на свои нарастающие вопросы, но выжидающий взгляд мальчишки впился в нее, не убегая ни на мгновение. Она пожала маленькую ладошку волчонка, следя как глубокие грозовые глаза исследуют ее.

      ***

      — Ну что ж, выкладывайте все как есть, потому что, если это шутка, я пострашнее Серого буду, — сказала Маша, усаживаясь в кресло. Она мельком бросила взгляд на Серого, что лазал по ступенькам, исследуя каждый миллиметр дома, в который его привели. Моментами он пропадал в синих тенях, блуждал в них, как по траве.       — Да сейчас каждый страшнее его будет — с произносит Петрико, впервые за их встречу роняя в воздух улыбку, хоть и совсем мимолетную.       — А мне кажется, он ни капли не изменился, в образном смысле. От одного его взгляда мурашки бегут, — роняет Рассул, ерзая на диване, словно от холода. И в чем-то он был действительно прав: даже ребенком Серый внушал страх одними своими глазами, которыми, казалось, забирался в самую душу. Раньше это было не так заметно, ведь он мог, в силу возраста, играть со своим взглядом, когда и как ему нужно.       Маша обводит стаю презрительно-строгим взглядом, ведь иначе они бы так и ушли от интересующей ее темы в свои, ребяческие размышления. Хоть она и понимает, что им тоже не привычно видеть вечно-угрюмого и язвительного дядю малым ребенком, и хочется обсудить это как можно быстрее.       — Ну что тут рассказать… Было утро, как утро, ничего не обычного. Только дяди не было видно дольше, чем обычно. Ведь как у нас заведено: он встает свет ни заря, а тут тишина. Ни обыденного ворчания, ни рассыпания проклятиями на неудобное кресло, которое он ни за что не выкинет. Ничего, — Нэл прерывается из-за мальчишки, что, придерживаясь за его колено запрыгивает на диван, усаживаясь подле парня. Весь периметр дома был досконально осмотрен, изучен и уже не так сильно интересовал его, как разговор старших. Зоркие светлые глаза Маши заметили, что Серый, будучи ребенком, больше тянется к своему племяннику, словно улавливает кровные узы между ними. Почти все время, что они пребывали в доме у козы, он был поблизости Нэла, следуя за ним, хоть и ненавязчивым, но, все же, хвостиком. Маша улыбается ему, ласково касаясь светом зелено-карих глаз. — И вот, когда мы заглянули к нему, увидели вот…это чудо в одежде дяди. Мы, конечно, постарались найти, что-нибудь подходящее, но, как видите, все равно все вещи ему велики…       Парень запнулся, задумываясь, о чем бы еще рассказать. Его взгляд хаотично метался между рысью и Петри, словно прося поддержки.       — О! А еще он совершенно ничего не помнит, даже нас…пришлось заново знакомиться, словно не было ничего, что мы пережили, — мрачно добавил Рассул, прожигая в полу черную, беспросветную дыру. Этой фразой он вывел черту в их рассказе, через которую Маша переступать не хотела. Ей было очень больно смотреть, как вечно задорные ребята сейчас гаснут на глазах. Самый родной, для них, человек знает только их имена и ничего они с этим поделать не могут. Все воспоминания, связанные с Серым, теперь давят на них неподъемным грузом, оставляют черный отпечаток в их лицах.       Серый, явно почувствовавший нависшую тучу тревоги и навязчивых, гнетущих мыслей, обводит темными, сверкающие непониманием, глазами собравшихся и останавливает их на рыси, что, почти невидящим взглядом исследует пустоту.       — Рассул, помнишь, ты обещал показать мне округу?       Мальчик тянет его за край солнечно-желтой рубашки, привлекая внимание. Сам же парень, вырвавшись из гнетущих мыслей, моментально меняется в лице, освещая волчонка своей яркой юношеской улыбкой. Можно было подумать, что он специально тянет ее на лицо, чтобы не показывать тревогу, но она была действительно чистая и настоящая, ведь Серый еще с ними, хоть и не прежний. Рассул спрыгивает с дивана, разливая по дому свою нерастраченную с утра энергию.       — Конечно помню! — улыбается парень, усаживая волчонка себе на плечи. — Только смотри не упади!       Мгновение и хлопнула дверь, оставляя за собой только слабый ветерок. Мальчишка, по виду, и не хотел совсем бегать под палящим солнцем, ему и в незнакомом доме было довольно интересно, он словно понимал чувства старших товарищей и хотел отвлечь хоть кого-то от них.       — А знаете, оставьте Серого мне до вечера, вам тоже нужно развеяться. А там придумаем, что с ним делать.

***

      — Ну Серый…будь молодцом тут, — проговаривает Нэл, стараясь не смотреть в глаза ребенка, чего-то выжидающие и сверкающие непонятным блеском. Парень, как не пытался, не мог натянуть на лицо действительно веселой улыбки, или чего-то похожего на нее, что отражалось в глазах Серого непонятным мутным пятном.       Нэл из всей стаи был самым открытым. Если Рассул мог светить своей солнечной энергией в любой час, даже когда наступали самые темные времена, не убивая в ней настоящей искренности, а Петри, что в силу своего поэтического дара, мог любыми словами скрыть в себе настоящие чувства и мысли, то племянник Серого всегда показывал то, что чувствовал. Как бы он не старался, его внутренние переживания выказывались на лице, плавали в его чудных светло-серых глазах. Его ладонь дрогнула, хотела прикоснуться к кучерявой макушке мальчишки, что всем существом своим ждал от него чего-то важного, чего хотела его юная душа, но не посмела упасть на нее, зарыться в серую копну пальцами. На нем больше всех отражалась перемена в их дяде, в его родном дяде. Если рысенок мог без проблем бегать с мальчишкой, одаривая его смехом и улыбкой, словно самого обычного дворового мальчонку, а Петри даже пошутить над ним, то Нэл не мог переступить их родственную грань. И эта грань, оставляющая в словах и действиях парня долю неискренности и боязни, била по блеску лица Серого, что продолжал тянуться к Нэлу, оставляя на обоих кровоточащие следы от ножа.       Когда ребята скрылись за дверью, попрощавшись с хозяйкой, мальчишка цапнул рукой воздух, словно хотел словить эту невидимую нить между ними. Он оборачивается на Машу, оставляя на губах немой вопрос, что терзал его, по-видимому, долго, продолжая держать его в себе. Его блескучие, как грозовые молнии, глаза, жадно рассматривали хозяйку дома, ища в ней ответ на свой вопрос.       Маше же он не дает покоя. Хоть это и Серый, которого она знала, но он какой-то другой. В эмоциональном плане. Его словно гложет нависшая над ним туча, сквозь которую прорваться он не может и попросить о помощи тоже. Он не язвит, не пытается показать свое превосходство, что в его обычной развязной манере до чертиков раздражало и веселило козу одновременно. Но Серый сейчас растерянный, тихий, задумчивый комок нервов. Или же он всегда был таким, а она не замечала? Поддавшись этим мыслям, Маша сама не заметила, как не сводя глаз смотрела на мальчишку пару минут. Она, вернувшись вновь в реальность, улыбнулась ему, принимаясь за свои обыденные домашние дела.       И сколько бы не проходило времени, тишина в доме не растворялась, только лишь шуршание ее платья резало ее. Маша, время от времени, отрывалась от дел, ища глазами маленькую фигурку и находила его занятым своими делами. Она прежде никогда не видела, чтоб мальчишка мог так долго находиться в тишине и не требовать внимания к себе. Он словно пытался оставаться незамеченным, слиться с тишиной дома. И только коза оставляла на нем теплый, светлый взгляд, как волчонок, спиной чуя внимание, как сурикат, стремительно поворачивал голову, затопляя все пространство синевой глаз. Что-то тревожное каждый раз бросалось в глаза Маше, но что именно, понять она не могла. Серый ловко скрывал в себе свои мысли, будучи даже ребенком, но давал хоть малый намек на них.       — А вы на меня так смотрите, потому что я волк, да? Вы боитесь меня? — внезапно рвет тишину Серый. В этом вопросе столько ответов на ее миллионы, и от их наплыва у козы из рук падают детские вещи. Немой ступор разливается по телу, она может только безвольно смотреть на волчонка, шагающего меж двух половиц.       — Нет-нет, просто ты очень похож на одного моего друга. Даже слишком сильно, — спустя мгновение отвечает Маша, озаряя свое лицо самой теплой улыбкой, что была у нее. До нее внезапно дошло, что мальчишка не выискивал в ней врага все это время. Он выискивал в ней страх.       — А что за друг? — мальчишка упирается руками о подлокотник кресла, на котором сидел последние пару часов, почти вываливаясь из него. В глазах светятся искорки интереса, вся его сущность наполняется чем-то невидимым, но осязаемым кончиками пальцев. Наверное, детской надеждой и любопытством. Все пространство вместе с ним заливается этим теплым чувством.       Маша поднимает с пола выпавшие из рук вещи и складывает их на стол, попутно садясь на стоящий рядом скрипящий теплым, домашним скрипом стул. Солнечный свет облепил все лицо, наделяя его приятным желтоватым цветом. Удивительно, она назвала Серого другом, хотя ни разу не думала, какие отношения скрепляют их. Ни приятелем, ни знакомым, другом. Она ласково, словно родного ребенка, подзывает его к себе движением легкой руки. Волчонок ловко спрыгивает с кресла, в одно мгновение оказываясь подле хозяйки дома. И вот два огромных, глубоких глаза заинтересованно рассматривают козу, жаждя рассказа. Он стоял в тени стены, всего в паре сантиметров от оконного стекла, но лучистое солнце ускользало от него, оставаясь только бликами в глазах.       И Маша, положив горячие руки на плечи Серого, рассказывает ему о нем самом, только в несколько раз старше, упуская, конечно, имя и нежелательные, для ушей мальчишки, подробности его проделок. И получался отличный портрет. Потому что Серый и был таким: надежным, верным товарищем, хоть и грубым время от времени. А волчонок жадно вбирал в себя каждое слово, особенно после того, как услышал, что друг тоже волк. Казалось, что он хотел запомнить как можно больше, чтобы перекручивать у себя в голове, как пластинку. Даже улыбка появилась на его губах, обнажая белые клыки, впервые, кажется, за этот день.       — А где он? Можно с ним познакомиться? — в порыве интереса Серый облокачивается ладошками о Машины колени, почти падает на них грудью.       — Много будешь знать, скоро состаришься, — проговаривает коза, щелкая его по носу пальцем. Улыбается тому, как волчонок, хватаясь ладошкой за нос, утирает место «удара» и хихикает. Оставлять его в томительном неведении Маше не по душе, но и как ответить на эти вопросы она не знает. Поэтому лучшим решением было занять его делом. — Пойдем, поможешь мне.       Дело нашлось быстро. Как-то давно Маша приметила, что волк любит яблоки. Зеленые, кислые, что росли на яблоне чуть поодаль от дома стаи. Она, никому ненужная, довольно давно цвела и росла, радуя редкого прохожего яблоками, к которым после одной пробы притрагиваться никто не осмеливался. Но Серый что-то нашел в ней. Смекнув, что к дереву не тянет руки каждый второй, приватизировал его себе: огородил и ухаживал за ним, как полагается. И теперь у козы дома, после того как она единожды попросила пару штук, всегда есть пара корзинок зеленых яблок, что он притаскивал ей, мол уже девать некуда. В обмен Маша угощала стаю и самого Серого всей выпечкой, в которой могли содержаться яблоки, в особенности шарлоткой, которая слишком впала в душу лидеру стаи, хотя и признать это он отказывался. И вот сейчас маленький волчонок старательно нарезает яблоки, не упуская момента стащить одну дольку. Так старательно он резал, стараясь оставлять после ножа ровные и одинаковые дольки, так ловко орудовал прибором, что после нескольких минут присмотра над ним, Маша занялась тестом, лишь изредка подсматривая за ним, чтобы хоть часть яблок уцелела.       — Я им в тягость? — проговаривает Серый, смотря на деревянный стол. Вот она его черта: что-то скажет, так хоть стой, хоть падай. В этому случае падай. В беспросветную пропасть отчаянья и боли. — Можете не отвечать, я же вижу, что им неприятно, даже если стараются не показывать. Я уж думал, что нашел тех, кто рад быть со мной, что наконец не буду один… Но такое только в моих мечтах. Всю жизнь так было. Даже Нэл сторониться меня, хотя он должен был быть со мной. Он же такой же как я.       Вот вопрос, что застыл на губах Серого при уходе ребят. Вот мысли, что застыли в голове Серого на всю жизнь, что живут в нем до сих пор. Одиночество.       — Что ты, все не так. Они очень любят тебя, — коза поднимает глаза на волчонка и тонет в грозовой буре в его глазах. Такой темной и глубокой, что невольно начинаешь задыхаться.       — Тогда почему они так смотрят на меня, словно хотят найти не меня, а кого-то другого? Почему бояться даже коснуться меня? Почему все вокруг сторонятся меня, боятся, словно я дикий зверь, словно я сделал что-то плохое? Почему везде я чужой? Почему всегда один? — молниеносно выливает из себя Серый всю гущу вопросов, не сводя взгляда с козы, словно ища в ней ответы. Маша перестает в моменте видеть в этом маленьком волчонке Серого, которого она знала. Перед ней маленький Серый из прошлого, что один столкнулся с общественным страхом и непониманием, проходя это без опоры и поддержки. Это вся его душа, со страхами и тревогами, открытая как книга, без ухищрений и шуток. То, что он скрыл за завесой из холода и агрессии, что так старательно пытался спрятать внутри. Страх быть одному. Чужой, ничем не подкрепленный страх к нему тревожил до сих пор.       Коза была на грани задохнуться собственными слезами, что встали в горле колом, продирая внутренности. Теперь почему Серый был таким, каким она его видела, было очевидно. Она, ни секунды немедля, сгребает волчонка в свои объятия, стараясь достучаться до него. Его маленькая фигурка позволила то, чего никогда бы не позволил рассудительный и холодный, снаружи, Серый.       — Ты не один, запомни это. А ребятам просто нужно время. Сделай первый шаг сам и увидишь.       Волчонок не решался обнять ее в ответ, словно не верил в происходящие, он просто отдался ей, что обвила его солнечным теплом, первая за долгие годы. Уткнулся в ее плечо, вдыхая солнечное тепло.

***

      День клонился к закату, озаряя теплую, от дневной жары, землю красно-оранжевыми лучиками. Все трепетало пред ночной прохладой, что должна была мягко обвить природу, ласково, словно мать. Стая, вернувшаяся за Серым, вернула себе то шаловливо-веселое настроение, что царило между ними, кажется, всю жизнь. И не убежало, когда волчонок, едва завидевший их из окна, вылетел из дому, бросаясь на Нэла. Ничего не говоря, просто следуя совету Маши, ловя свою частичку света, которая наконец пришла к нему. И, вопреки своим ожиданиям, мальчишка до последнего держал в голове все свои тревожные мысли, что грызли изнутри, словно черви, почувствовал, как племянник в ответном, все еще неуверенном, но теплом жесте, треплет его по волосам. Все-таки прогулка пошла на пользу всем, от этого козе стало легче. Эта стая стала для нее еще одними родными детьми, о которых она беспокоилась не меньше, чем о козлятах.       — Ну мы, наверное, теть Маш, пойдем, не будем злоупотреблять вашей добротой, — проговаривает Нэл, улыбаясь женщине, нежно смотрящей за ними.       Внезапно Серый, вспоминая о чем-то, с быстротой молнии разворачивается к козе, одаряя ее бесконечно темным, красивым взглядом. Мгновение, и он оказывается подле нее, забирая с ее теплых, солнечных рук пакет с выпечкой. Теплые, солнечные лучи обнимают плечи, окаймленные темной, ночной тканью футболки, сыплются сквозь волосы на лицо, проскакивают на нем летней, искренней улыбкой. И тут же мальчишка прячет ее в белом платье Маши, окутывает руками весь снежный подол, что качался на сладком, мягком ветерке. Такая непозволительная слабость для него взрослого и необходимость сейчас. Маша опускает руки ему на затылок, приобнимая. И как-то внезапно мягкие детские объятия превратились в жадные, сильные, но такие же мягкие, как и были. Ей в плечо упирается острый подбородок, длинные лунные волосы переплетались с ее теплыми, древесными. Ее тонкие пальцы погрязли в цвете луны на волчьем затылке, а она, кажется и не заметила этого. Или вовсе не хотела замечать, не хотела отпускать.       — Спасибо, — проноситься над ухом хриплый, знакомый до мурашек по коже голос. И вот мгновение, когда волк отстраняется от нее, и перед глазами все тот же Серый, что был всегда. Только свет его глаз, кажется, стал чуть теплее и открытым для нее. Маша же ничего не говорит, лишь улыбается светло-светло, облепляя лицо его лучами солнца. — Ну что, ребят, идем домой, еда не ждет.        И не успевает он развернуться, как вся стая, улыбаясь и галдя без умолку бросается обнимать Серого, что пытался сбросить с себя их, впервые нарушивших так жадно его личное пространство, но сдался, давая им выплеснуть все, что они несли этим жестом. Кажется, Маша видела на его губах улыбку, пропавшую в закатном солнце.