Priced love

В вязком пространстве кабинета смешались два запаха, неотделимо рисуя ночной пейзаж мокрых скал, набегающих на них волн и ускользающие ароматы лесных цветов, которые ещё ярче пахнут перед дождём. Сугуру цепляется за бока Сатору, мягко, но настойчиво вдвигает его бёдра, прижимаясь ещё плотнее. Хотя куда уж плотнее. Толчки и так получаются совсем короткими, ощущаются скорее горячим нарастающим теплом внутри, чем полноценным движением. Тело тяжёлое, словно растёкшееся и расплавленное по пушистому ворсу ковра. Там, где зад Сугуру ёрзает по нему в такт нависшему сверху Сатору, ворс промок и слипся от стекающей по бёдрам смазки. Сатору двигается глубоко, неторопливо, как будто не трахается, а дышит телом Сугуру, рассматривает каждую реакцию, щупает вздрагивающие под ним мышцы, проверяя, где ещё может прятаться новая чувствительная точка. Сугуру потерялся во времени после первого быстрого оргазма, когда Сатору, не замедляясь и не давая и минуты на передышку, подмял его из позы наездника под себя. Навалился сверху, душа не только физически, но и забивая нос ставшим привычным запахом обещания грозы. Тем самым, когда в воздухе пахнет озоном и первые крупные капли вот-вот хлынут с неба пеленой. Сугуру тонет в нём буквально. Если организм сразу не особо сопротивлялся, то теперь сдался разум. Ощущать Сатору в себе так правильно и восхитительно: вдыхать, сжиматься на нём, чувствуя, как он замедляется, чтобы не кончить от усилившегося трения. Под посеревшими кончиками его чёлки на лбу блестит испарина. Крошечные искорки в отблесках неонового света, льющегося из панорамного окна. Такая же покрывает спину Сатору, поясницу, зажатую голенями Сугуру. Внешне может показаться, что Сатору припорошён серебристым инеем. Но на деле образ холодного альфы рассыпался в первые же секунды после их возвращения назад в кабинет. От наспех стянутой одежды, зазвеневшей куда-то под стол, пряжки ремня и до первых предоргазменных стонов прошли считанные минуты. Сугуру больше не мог оправдывать себя течкой. До сих пор никому так не хотелось принадлежать, покорно раскрываясь навстречу жадным рукам, подставлять шею и лицо поцелуям, трепетать в ожидании чувства заполненности, молясь, чтобы Сатору сорвало крышу так же, как и ему, и он вошёл сразу, без прелюдий, не растрачиваясь на лишние нежности. И его явно крыло тоже. Он из последних сил балансировал на грани, пытаясь как можно дольше растянуть чужое удовольствие, прежде чем кончить самому. Сугуру притягивает альфу за шею, ловит дрожащие губы, втягивает, раскрывает рот, мягко просовывает язык, пробует на вкус толкнувшийся навстречу язык Сатору, касается кончиком нёба, позволяя завладеть своим ртом. Спускает руку на грудь, едва не соскользнув по потной и гладкой коже. Нарочно подмахивает бёдрами в этот момент резче, сбив ровный темп, чтобы насладиться тем, как Сатору давится поцелуем, задохнувшись в удовольствии. Выдохи получаются совсем рваными и короткими, такими, что грудная клетка мелко дрожит под ладонью, неровной вибрацией освобождая лёгкие от воздуха. Твёрдый нажим пальцев на подбородок разрывает поцелуй, Сугуру раскрывает глаза, пытаясь сфокусироваться на пытливом взгляде напротив. Сатору на миг останавливается, раскачивает бёдрами, оставаясь в жаре чужого тела, но не спешит продолжать двигаться. — Что? — Сугуру ласкает грудь, пальцами порхает под скулу, останавливая прикосновение в сантиметре от старой метки. Не решается дотронуться. Вместо этого мягко ведёт по щеке, поражаясь, откуда в нём вдруг столько нежности к этому альфе. — Почему ты остановился? Смотреть друг другу в глаза в такой момент оказывается слишком откровенно. Гораздо откровеннее, чем трахаться на полу залитого ночными огнями кабинета, делиться слюной и смазкой, позволяя себе идти на поводу у своего тела. — Мне нравится видеть, как ты на меня реагируешь. Сугуру сразу понимает, о чём он. Ему тоже до одури нравится наблюдать за ведомым одними инстинктами Сатору, заглядывать в его потемневшие до цвета глубин океана глаза. Он поклясться готов, что только от этого вида кончит ещё раз, даже если Сатору перестанет в него вбиваться членом. — Хочу, чтобы тебе было хорошо, — в подтверждение своих слов Сатору касается губами виска и плавно выходит из Сугуру, чтобы тут же неспешно проникнуть назад, медленно, плотно задевая чувствительные стенки. Затем ещё и ещё раз. Ему веришь. Этот секс нисколько не похож на тупую жажду альф подчинять Сугуру и кайфовать от его положения снятого на пару часов мяса для удовлетворения собственных похоти и эго. Сатору притормаживает, когда видит, что Сугуру на грани, слушает его дыхание, мнёт бока, притягивая ближе. И словно боится сделать больно, зацеловывает укусы на груди и плечах, проходится пальцами чутко по только что оставленным на коже красным пятнышкам, проверяя, не перестарался ли. — Мне хорошо. Сугуру не врёт. Если так ощущается секс по любви, то, кажется, он где-то проебался в выборе профессии. Эту разрушительную догадку Сатору как раз вцеловывает ему в ямочку под кадыком, щекоча волосами шею. Сугуру тихо выдыхает-смеётся, не то от чувствительности прикосновений, не то от промелькнувшей мысли, что сейчас губы альфы неподалёку от железы: стоит ему забыться и вонзить свои зубы чуть повыше, и Сугуру может распрощаться с работой. И, блядство, но в этот момент он не против. Чувствует, как внутри замирает член Сатору, и сам он вот-вот сорвётся. Заглядывает снова в глаза, прося разрешения. Закусывает распухшую от поцелуев нижнюю губу, чтобы совсем уж заполошно не дышать Сугуру в лицо. — Ты весь дрожишь, — Сугуру ёрзает под его весом, приподнимает ягодицы ещё выше, насколько может, добавляя глубины проникновению. Сам задыхается от ощущения контакта, скрещивает голени на пояснице. От чувства того, как член Сатору внутри начинает пульсировать, поджимаются пальцы на ногах, и собственный, зажатый между их телами член сигнализирует, что Сугуру тоже вот-вот кончит. — От тебя. Сатору снова наклоняется, лбом упирается в подстеленную под голову Сугуру толстовку так, чтобы губы оказались у его уха. Мешает слова с горячими выдохами: — Ты делаешь всё, чтобы я сорвался. Находит рукой член Сугуру, проходится по длине, параллельно снова толкаясь ему в зад. Хочется закатить глаза куда-то под веки от двойной стимуляции и тихонько скулить по-сучьи в чужое потное плечо, пока он доводит их двоих до оргазма. Сугуру выбирает свой вариант — впивается зубами в молочную кожу и держит, пока их двоих накрывает. Сатору успевает достать за мгновенья до своего оргазма, втянуть живот, концентрируя удовольствие в одной точке, и кончить Сугуру на пресс, рассматривая, как из члена омеги тоже густо мажут потёки спермы. На плече останется симпатичный кровоподтёк из ровных зубок Сугуру. Такой, с мелкими крапинками, который ни за что не спутать с чем-то, кроме грубого засоса. Сперва Сатору старается держаться на руках, чтобы не разрывать зрительный контакт с Сугуру. Но вместе с удовольствием по телу растекается слабость, локти подкашиваются и он откидывается рядом, дышит глубоко, пытаясь выровнять пульс. Пальцами зачёсывает назад мокрые пряди. Его профиль, ровный, из острых линий носа и подбородка, подсвечен голубоватым ореолом. Он всё ещё хватает воздух ртом, проводит языком по верхним зубам, сглатывает. И нарушает все правила приличных альф, снимающих шлюх за бабки: поворачивается к замершему Сугуру, просовывает руку ему под шею и сгребает податливое и ещё слабое, только после оргазма, тело к себе. Обнимает, не давая опомниться и откатиться назад. Сугуру не успевает сообразить, как он оказывается на его груди. И какого чёрта он сам льнёт к тёплому Сатору, оставляет поцелуй возле соска, обводит языком, рисует дорожки до ключицы. Обнимает сам, пересчитывая рёбра пальцами. — Ты невероятный, — Сатору дует ему в макушку, прерывая бездумные маршруты губ по своей груди. Смотрит, как Сугуру складывает на нём ладони и поверх — голову, устраиваясь поудобнее. Чувствует, как закидывает ногу по бедру, просовывает лодыжку, закручивая их ноги в беспорядочную комбинацию — хрен распутаешь теперь. Между ними липко и мокро, но Сатору это мало занимает. Куда больше его интересуют рассыпавшиеся по груди чёрные полосы волос. Он подбирает длинную прядь, доставшую по боку до самого ковра, накручивает на указательный и загипнотизированно следит, как слишком гладкий шёлк волос струится вокруг пальца, не желая держать форму. Стекает назад, убежав от Сатору. Переключается на лицо Сугуру. В таком положении не дотянуться губами, потому он проводит пальцем по брови, очерчивает щёку, цепляет колечко пирсинга. Ждёт, что после секса Сугуру снова посерьёзнеет и отстранится. Едва не выдыхает облегчённо, когда Сугуру наклоняет голову, чтобы поймать губами палец, втянуть в рот, продолжая игру. Сатору подбирает колени, подталкивая Сугуру перебраться повыше. Тот сначала мостится, а потом упирается локтями, нависнув над альфой. Есть что-то упоительное в том, чтобы вот так прижимать собой и смотреть сверху вниз на Годжо Сатору, отражаться в его радужках. Маленькое чувство власти. — Что теперь? — Сугуру выдыхает вопрос в губы. — Мне ждать от тебя новой смс-ки? Сатору качает головой, в такой близости приходится задеть носом нос Сугуру. — Тогда хочешь ещё? — Сугуру кусает его за кончик носа и трётся бёдрами, намекая, что он готов. Сатору смеётся, и от этого звука мурашки бегут от загривка вдоль позвоночника, такой это приятный и шёлковый смех. Он упирается в пол, рывком садится, так что Сугуру приходится срочно ориентироваться в пространстве и быстро поменять позу, чтобы не завалиться на спину, а снова удобно оказаться верхом на бёдрах уже сидящего альфы. Это движение и то, как Сатору легко поднял их двоих и поменял позу, напоминают, насколько он силён на самом деле и как сильно Сугуру обманывается, думая, что тут что-то в его власти. — Попозже. Я снова захочу этого, но чуть попозже, — руки Сатору крепко держат под лопатками, прижимая к себе. Он накручивает в кулак упавшие за спину пряди, заставляя выгнуться назад и подставить шею под новые поцелуи. Сугуру хочет уже, чувствуя, что волна возбуждения опять накатывает вместе со следами от слюны на шее, струится ниже, к паху, оседает знакомым теплом. Сатору и в одежде одним запахом заставлял его глотать подавители и скручиваться в постели, ожидая, пока отпустит. Сидя голышом на альфе в кабинете, насквозь пропахшем их сексом и феромонами, Сугуру воспламенялся моментально. — Ты делаешь всё, чтобы это «попозже» наступило прямо сейчас, — Сугуру хрипит и двигается, чувствуя, что под ним тоже твердеет член Сатору. — Прости-прости, я не специально, — горячий шёпот по коже, но хватка на волосах слабеет, позволяя расслабить шею, и Сугуру снова встречается с Сатору взглядами. Там пляшут черти и абсолютно никакого раскаяния, которое полагается к извинениям. Он-то как раз специально. — Я помогу тебе привести себя в порядок. Сатору разжимает захват, намекая, что больше не будет держать. Откровенно любуется, как Сугуру передёргивает плечами, пытаясь размять. Встать оказывается сложно: тело затекло от смены горизонтальных поз на полу. Ещё сложнее двигаться, когда на тебя бесстыже пялятся, оценивая облапанные раньше участки тела. — Ты что, стесняешься меня? — Сатору подначивает вдобавок к поеданию глазами. — Думал, у тебя стыд атрофирован. Да. Но нет. Наконец Сатору тоже перетекает в стоячее положение, роется в шкафах у письменного стола, пока не выуживает оттуда две пачки салфеток. Трёт бумагой по животу и паху, пытаясь оттереть то, что ещё не присохло до следующего приёма душа. Вторая пачка салфеток ждёт Сугуру на столе. На пушистом ковре — катастрофа из замятых следов ворса и пятен подсыхающей спермы. Сугуру старается не думать, во сколько компании обошёлся ковёр в кабинете директора, подхватывает реглан и пытается отыскать остальные разбросанные вещи. Повторяет манипуляции с салфетками, втряхивается в штаны. Вопрос застаёт врасплох, пока Сугуру путается в рукавах и горловине кофты. — Поехали ко мне? Звучит обычно, будто они каждый вечер ездят к Сатору домой после работы. От неожиданности Сугуру путает прорези рукавов и точно выглядит по-дурацки со стороны, пока пытается победить собственный реглан и вынырнуть на свет. — К тебе? Сатору уже оделся и теперь небрежно втягивает ремень в шлёвки брюк. — Можем к тебе, но, помнится, ты беспокоился о личных границах, — Сатору продолжает нести абсолютную чушь, не обращая внимания на пялящегося Сугуру. — Не хочу их нарушать, пока ты не будешь готов. — Ты зовёшь к себе домой? У Сугуру мог бы быть чёрный пояс по скоростному уёбыванию из чужих домов: из семейных спален альф, из снятых для жаркой ночи номеров отелей и особняков. Даже из окон туалетов дорогих ресторанов, под которые спешно подгонялся агентский автомобиль, если благоверный клиента вдруг заподозрил неладное. Сугуру был мастером ехать из домов после секса. Но никогда — оставаться. Сатору откровенно невдомёк, что такого удивительного он сказал, и почему Сугуру продолжает сверлить его вопросительным взглядом, переспрашивая второй раз. Пытается разжевать: — Да, поехали. Ты уже был там, но как-то скомкано получилось, — Сатору наконец расправляется с ремнём и накидывает на плечи пиджак, не заботясь о том, чтобы всунуться в рукава. — Нам надо в душ. А я пока не хочу тебя отпускать. Сатору подходит вплотную, сцепляет руки на шее Сугуру, прижимается всем телом. — Есть какая-то проблема? Да целая куча проблем. Сугуру калейдоскопом прокручивает варианты отмазки, почему он не может ехать к нему домой. Все варианты звучат крайне неубедительно, учитывая, что Курои прямым текстом сказал делать всё, что захочет господин Годжо, и что у Сугуру сейчас эксклюзивный контракт, который не предполагает другой работы в агентстве. Дома Сугуру никто не ждёт. Даже какого-то завалящего кота, которого надо кормить, у него нет. Но что самое ужасное — Сугуру невыносимо, до истомы внизу живота, хочется ехать к Сатору домой. И он сдаётся, так и не состряпав внятного возражения. Под ладонями Сатору расслабляются сначала плечи, Сугуру дышит ему в губы снова ровно, а растерянный взгляд фиалковых глаз становится уверенным. Он молча признаёт капитуляцию. — Никаких проблем. — Вот и хорошо. Ты не против, если мы со служебного входа выйдем? Не хочу мозолить глаза охране и давать повод для сплетен, — Сатору оживляется, возвращается к своему рабочему месту. — Это тебе не понадобится. Он смахивает в корзину для бумаг гостевой пропуск Сугуру. — Теперь ты стыдишься? — Сугуру спрашивает беззлобно, но тут же подсознательно понимает, что Сатору прав. Учитывая показанную Сукуной утреннюю фотонарезку, светиться с известным клиентом без надобности точно нет смысла. Сатору зачем-то решает оправдаться. — Нет. Мой секретарь и так в курсе, кто ты и куда я ездил по делам в обед. Будет в курсе, когда и с кем я ушёл из REVEAL, — Сугуру запоздало смекает, что здесь, наверняка, повсюду камеры, а личный лифт Сатору ведёт всё равно на общие офисные этажи. — Но невеждам из секьюрити бизнес-центра это знать ни к чему. Так что ты не против служебного хода? — А бывают ещё какие-то? — Сугуру иронично поднимает бровь. Теперь Сатору спохватывается, с кем разговаривает, и смеётся в ответ. — Надень, уже холодно, — Сатору возвращает кожаную куртку Сугуру. Мешкает чуть. — Но потом отдашь. Я привык к ней. И тушит свет одной кнопкой на пульте. Вместе со светом медленно опускаются ролеты, скрывая вид на огни Токио. Они доезжают на лифте до кабинетов REVEAL, проходят по едва освещаемым встроенной в пол подсветкой коридорам до общих лифтов. Стекляшки кабинетов пустые, сотрудники давно разошлись по домам, но Сугуру подсознательно озирается, не желая наткнуться на случайных свидетелей. У лифта, пока электронное табло отсвечивает этажи, Сатору спокойно стоит напротив, упёршись в стальной косяк проёма и засунув руки в карманы песочных брюк. Стоит им зайти в лифт, как он тут же вжимает Сугуру в перила кабины. Оказывается, семидесяти с лишним этажей достаточно, чтобы от поцелуев снова заболели губы, а собранные наспех волосы превратились в беспорядок, взбитые пальцами альфы. Сугуру стонет ему в рот, не в силах сопротивляться напору, и думает, что их конспирация полетит к чертям, если секретарь Сатору не запросит видео с камеры в лифте. Пальцы альфы под резинкой штанов, а сам Сугуру распят его руками и коленом в углу. Редкие выдохи Сатору, которые не приходятся Сугуру в рот, мажут испариной по зеркалу за спиной и тут же растворяются, скрывая улики их помешательства. — С ума меня сводишь, — Сатору цепляет зубами ухо и сжимает пальцы на кожанке до побелевших костяшек, сдерживаясь, чтобы не начать снова раздевать Сугуру. Лифт открывается на четвёртом этаже. Здесь начинаются коммерческие помещения: закрытые магазины, кафешки. Внутри гулко отбивают ритм по беговой дорожке кроссовки какого-то любителя ночных тренировок. Спортзал работал круглосуточно. Отсюда к служебному выходу несколько пролётов ступенек. Сугуру ждёт, что его снова зажмут между этажами, но Сатору держится. Единственным обычным металлическим ключом на общей связке из карточек пропусков открывает тяжёлую дверь и впускает свежий ночной воздух. На улице ощутимо прохладнее, чем когда Сугуру приехал из вечернего парка. Апрельская погода баловала только солнечным днём. Сатору зябко передёргивает плечами: разгорячённому телу явно неуютно на ветру. Его хочется обнять и укрыть от порывов. Сугуру не сдерживает себя в этом желании, со спины обхватывает руками узкую талию, согревая собой. Дышит теплом в шею, уместив подбородок на плечо. — Ждём твоего водителя? Сатору тает в объятиях, наклоняет голову, подставляя ещё больше кожи, складывает свои ладони поверх, поглаживает пальцы Сугуру. — Ну я же не настолько чудовище, чтобы среди ночи вытащить беднягу из постели, — фраза заканчивается хриплым выдохом, потому что Сугуру легонько прикусывает венку на шее, продолжая отогревать своим дыханием. — Или ты думаешь, я не умею водить? Сугуру резко щурится, отрывается от своего приятного занятия. В глаза светят фары одной из немногих оставленных на крошечной парковке машин, отозвавшейся на брелок в руках хозяина. Что Сатору сейчас самодовольно улыбается, можно почувствовать даже со спины. Фары гаснут, и Сугуру любезно предлагают занять пассажирское место в салоне темно-графитового Лексуса. Он не слишком разбирался в тачках, чтобы сходу определить год выпуска, но что это пятисотая модель популярного бренда, считал безошибочно. В салоне Сатору включает обогрев, сразу избавляется от пиджака и расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Сугуру заметил, что он в принципе не особо любил верхнюю одежду. Видно, привычка: большую часть времени всё равно проводил или в кабинетах, или в авто. Салон почти иссиня-чёрный, только рёбра швов отсвечивают в огнях загоревшейся приборной панели. Сатору в нём выглядит слишком ярким белым пятном: что растрёпанные волосы, что рубашка. Красивый. Аксиома, с которой приходится научиться жить в новой реальности. Сугуру утопает в большом кресле, максимально откинув его назад. Решает, что тоже имеет право пялиться на своего клиента, следит, как Сатору уверенно выворачивает из узкой парковки в соседнюю улочку, ждёт, пока его пропустят на основную дорогу, вливается в поредевший после полуночи поток машин, вжимает газ и переключает передачу. В тачке встроенное переключение между автоматом и механикой, и Сугуру одобрительно хмыкает, отметив, что Сатору предпочёл ручное управление. — Что? — Сатору не отрывается от дороги, но замечает смешок, улыбается краем губ. — Судя по заранее приготовленной машине, ты частенько сваливаешь с работы тайком. Сугуру пытается поймать альфу на разгульной привычке проводить ночи со снятыми омегами. Но натыкается на искреннее: — Дома всё равно нечего делать, когда тебя никто не ждёт. А ночью удобно работать — подчинённые не отвлекают, можно сосредоточиться. Сатору говорит честно, делится, как будто ему нечего скрывать от Сугуру. Как будто они и правда парочка после удачного свидания, а теперь могут болтать, узнавая друг друга получше. Подкупает. Становится тепло не только физически, но и где-то в душе. Сугуру расслабляется полностью, удобнее переваливается в кресле чуть набок, чтобы не приходилось косить глазами на водителя, а можно было совсем уж прямо впериться в него взглядом. Расстёгнутый воротник притягивает внимание, кончики пальцев покалывает от желания коснуться острых ключиц, снова почувствовать гладкую кожу альфы, найти, где пульсирует под скулой кровь, быстрее разгоняемая сердцем от близости Сугуру. От него сложно держаться подальше. Так и тянет снова прилипнуть телом к телу. — Я сейчас врежусь, — Сатору на миг отрывается от дороги и бросает короткий взгляд на пассажирское сиденье. — Можешь не так откровенно меня раздевать взглядом? — Смотрит на время до прибытия на навигаторе. — Мы доедем, и я сам разденусь. — Просишь невозможного, — Сугуру в подтверждение своих слов протягивает руку и пытается заправить за ухо белую прядку волос, задержав прикосновение на нежной коже. Но как только отпускает, прядь снова непослушно топорщится. Собирается убрать руку, но сверху прижимает ладонь Сатору. Он начинает нежно массировать тыльную сторону ладони Сугуру пальцами, ведя машину одной рукой и потому сильнее сфокусировавшись на дороге в уплату за это прикосновение. Сугуру млеет под касаниями, от тепла в салоне, от уютности кресла. День выдался чудовищно длинным и полным событий, которые любого сморили бы в глубокий сон. Сугуру держался на чистом адреналине, начиная от утренней тренировки, обеда в Камате, угроз Сукуны и до вызова в REVEAL, закончившегося секс-марафоном. Теперь организм отпускал стресс и эйфорию, требуя законного отдыха и потихоньку проваливаясь в сон. Сатору чувствует, как под его ладонью расслабляется чужая рука и плывёт до этого прицельный взгляд Сугуру. Чуть поворачивается, чтобы быстро мазнуть губами по ладони Сугуру и положить её себе на бедро. — Я разбужу, когда приедем. Сугуру очень старается не уснуть, но сопротивляться всё сложнее, веки тяжелеют. И чувство безопасности рядом с Сатору такое упоительное, заглушает выработанную годами осторожность. Особенно в отношении работы. Но сегодня хочется верить, что Сатору не один из его дерьмовых ублюдков-клиентов. С ним спокойно. Он доверился ему сегодня, и Сатору был нежен. Был внимателен и заботился о нём. Делал приятно, требуя взамен только искренности. Сугуру моргает медленнее, цепляет отдельные детали из-под сеточки ресниц, когда удаётся держать веки открытыми. Сатору смотрит на дорогу, и его волосы ловят каждый отблеск ночных огней, на секунду вспыхивают голубоватым, затем снова становятся мягко-белыми. Когда он прибавляет скорость, в предплечьях проступает сухой рельеф, рубашка ложится по груди чёткой линией, намекая на силу под тканью. Как только он решает, что Сугуру уснул, взгляд альфы снова становится собранным, пропадает нежность, и даже линии профиля кажутся снова жёсткими. Сатору чуть наклоняется вперёд, и свет приборной панели проходит по его скуле, подчёркивает угол челюсти. Он красив взрослой красотой мужчины, который знает своё место в мире. И выглядит так, словно весь мир подчинён его траектории. Город разворачивается перед ним, шины отсчитывают километры города, свет стелется по стеклу. Сугуру задерживает взгляд на изгибе его губ, на лёгком напряжении в уголке глаза, на том, как белая прядь снова спадает на висок. Мир постепенно расплывается, неон превращается в блеклые пятна. Силуэт Сатору остаётся чётким дольше всего.

***

Сугуру нехотя позволяет вытащить себя из нагретого сиденья, пытается сообразить, почему ему вдруг нужно переставлять ноги, откуда взялся пронизывающий весенний ветер, зачем чужие губы проходятся по ушной раковине, а язык пересчитывает хрящики, попутно пытаясь донести, что они доехали. Ясность осознания приходит уже внутри особняка, где Сатору, убедившись, что Сугуру пришёл в себя и твёрдо стоит на ногах, бросает: «В душе разуешься, утром уберут», — и исчезает где-то дальше по коридору. Через минуту едва слышно доносится шум воды. Видимо, он включил воду, чтобы набрать ванну. Сугуру пользуется случаем рассмотреть особняк изнутри получше. В прошлый раз ему не особо дали время на экскурсию, сразу голодным хищником набросившись ещё с прихожей. Сейчас, пользуясь отлучкой хозяина, Сугуру исследует первый этаж, дойдя до кухни. Особняк и тогда показался не особо дружелюбным, встретив чёрным бетоном и тёмным деревом снаружи. Внутри дом тоже кажется почти нежилым. Пол из такой же тёмной древесины, что и снаружи, широкие доски с матовым покрытием, без ковров и декоративных дорожек. Стены — отшлифованный до шелковистой фактуры бетон. По коридору тянется узкая консоль из чёрного камня, и над ней — вытянутое зеркало в тонкой металлической раме. Сугуру открывает пару дверей по дороге: за одной находит знакомый кабинет и невольно краснеет, заметив стол, на котором его уже раскладывал Сатору. Ещё за двумя находит гостевые комнаты, но мебель в них затянута серыми матерчатыми чехлами. Если сюда кто-то и приезжал погостить, то явно не часто. Стерильную чистоту обеспечивали уборщик и клининг. Кухня, совмещённая со столовой, выглядит наиболее обжитым местом. Пространство для готовки отделено длинным островом, переходящим в барную стойку из светлого камня. За ней — обеденный стол с ровным рядом стульев. Их спинки выстроились так идеально, что у Сугуру не остаётся сомнений: завтракал Сатору на барном стуле, умостившись за стойку, а обеденный стол, не более чем ненужный декор. Фасады кухни закрыты графитовыми матовыми панелями без ручек. Техника встроена в ниши, утоплена в стены так, что образует ровную плоскость. Никаких открытых полок, никаких баночек с крупами, никаких магнитиков и цветастых чашечек, как у Сугуру в квартире. Но хотя бы выдают признаки жизни горка немытой посуды в раковине, полотенца на ручке духового шкафа и остатки утреннего кофе, превратившегося в смолу в непомытой чашке. На столе высится стопка журналов, острые буквы заголовков сразу выдают каталоги REVEAL. Внимание привлекают фотографии на стене у холодильника. Наверное, Сатору пронёсся тут по пути в душ, попутно включая свет, и сейчас стекло фотографий блестит от настенной подсветки. Несколько чёрных рамок очерчивают фотографии с выпуска Сатору из университета, ещё пару фото в кругу каких-то родных. Вот тут Сатору, видимо, с родителями. Сугуру усмехается про себя. У него было ноль шансов вырасти заурядным: оба отца выглядят как члены правительства, не меньше. Высокие, статные, у того, что повыше, — такие же снежные волосы, коронная черта семьи Годжо. Сугуру переключается на верхние фото, где младшего Годжо запечатлели камеры папарацци на модных показах его новых коллекций. Если не знать, то можно подумать, что он сам только сошёл с подиума. Фото висят довольно плотно, стильной мозаикой покрывая стену, и потому два пробела выглядят особенно заметно на фоне общей композиции. Среди деловых фото Сатору с показов и покупки «Лексуса», в котором они приехали, были какие-то ещё рамки, заблаговременно снятые хозяином с этой стены памяти. — Я набрал нам ванну, — не то Сатору умел двигаться в своём доме бесшумно, не то Сугуру настолько замечтался у фотографий, но объятия заставляют вздрогнуть от неожиданности. — Напугал тебя? — Сатору тянет ноздрями, вдыхая запах Сугуру у самого уха. — Нет, но тут всё пропитано тобой, теперь не так просто почувствовать тебя заранее. Сугуру не преувеличивает: весь дом будто просолен запахом океана. На кухне, где Сатору бывал чаще всего, ощущается особенно сильно. Как будто постоянно находишься в его руках. — Пойдём в душ, — Сатору мурлычет, мешая слова с тягучими поцелуями. Надавливает пальцами, безошибочно находя ямочки у тазовых костей Сугуру даже под одеждой. — Я уже соскучился. Сугуру делает вид, что не замечает, хотя тело реагирует на альфу моментально. — Тут нет фотографий, — палец тычется в пустое место между чёрных рамочек. — М-м? — Сатору отрывается от поцелуев, и его пальцы останавливаются, добравшись до нижнего пресса Сугуру уже под регланом. Соображает, что так привлекло внимание Сугуру. — Ах. Это. Деловые партнёры, которые были достаточно тупыми, чтобы решить меня кинуть. Убрал. Тон Сатору не оставляет сомнений: убрал со стены и из жизни тоже устранил. Он разворачивает Сугуру, приложив немного силы, чтобы наконец сфокусировать всё внимание только на себе. Удаётся слишком просто. Как только Сугуру встречается с ним взглядом в кольце из крепких рук, сразу рассеиваются все лишние вопросы. Когда Сатору смотрит на него с таким желанием, то мозги в принципе спёкшейся корочкой подгорают в голове, уступая возбуждению. — Если ты сейчас же… — Сатору языком повторяет линию челюсти Сугуру… — не пойдёшь в ванную, мне придётся заняться тобой тут. — Сомневаться в намерениях не приходится: пальцы Сатору возобновляют действия под регланом и уже бесстыже пересчитывают рёбра по пути к соскам, царапают кожу, оставляя едва заметные царапинки коротких ногтей. Сугуру делает пару шагов назад, врезается спиной в холодильник, оказывается зажатым твёрдым телом. Руки упираются у его головы, отрезав пути к отступлению. Сатору задирает кофту и свою рубашку, чтобы приклеиться горячим прессом к Сугуру, притереться, показывая, что он распалился и его «попозже» и «я сам разденусь» — не пустые обещания. — Выбирай, — шепчет лихорадочно. — Тут или в ванной? — Можем тут, а потом в ванной. У тебя же безлимит. Сатору стягивает с Сугуру реглан, опускается губами на освобождённые от ткани соски, довольно хмыкает, когда слышит, что, не справившись с ощущениями, Сугуру запрокидывает голову и глухо ударяется о холодильник. Прикусывает во рту и тут же играется кончиком языка, дразня припухший бугорок. Пальцы Сугуру сжимаются на затылке, чиркнув по замше коротко стриженного под длинными прядями ёжика. Сатору грубо вжимает его в холодильник, трётся пахом вдоль твёрдого члена Сугуру сквозь слои ткани. Отчётливо чувствует, как в кармане у Сугуру вибрирует телефон. Тянется за ним, намереваясь выбросить девайс подальше, чтобы не смел мешать им. Но вдруг встречается с вмиг прояснившимся взглядом Сугуру. Уже держит телефон в руке, когда читает в них внезапную немую просьбу. На экране высвечено «Тэру», с дисплея смотрят лучистые аметистовые глаза из-под лохматой пепельной чёлки. Сугуру совсем забыл, что пообещал написать, когда вернётся домой, даже если вернётся очень поздно. И Тэру ждал. Точно писал в семейный чат — конечно же, Сугуру не слышал. И теперь решился позвонить, переживая, всё ли в порядке после десятка неотвеченных сообщений. — Можно? — одними губами. Наверное, Сатору понимает, что это почему-то очень важный звонок. Наверное, он не идиот, чтобы по редкому цвету глаз и враз изменившемуся настроению Сугуру сложить два плюс два, отдать телефон и отступить на шаг, чтобы даже шумным дыханием не вызвать подозрений. Сугуру благодарно смотрит в ответ и тут же принимает вызов. На том конце Тэру начинает тараторить сразу: что переживал, что папа уже несколько часов пытается загнать его спать, но нет-нет, он не пойдёт, пока не убедится, что его ани дома. — Прости, крошка. Я так устал, пришёл домой и отрубился. Извини, малыш, — Сугуру пытается прервать словесный поток братика. Врать неприятно, но ещё хуже ощущается разговаривать с ним, стоя полуголым в доме чужого альфы и под его изучающим взглядом. — Я наберу завтра. Родителям привет. — Хорошо. Пообещай! — в голосе Тэру ни намёка на сонливость. Если папа и пытался загнать его спать, то явно что-то делал не так. — Я обещаю. Пойдём теперь спать? — И ты? — Тэру наконец успокаивается, выпросив обещание поболтать завтра. — И я пойду. Спокойных вам снов. Сугуру ждёт, пока брат сам сбросит вызов. Делать это первым кажется кощунством после нескольких часов неумышленного игнора. Рот сам растянулся в улыбке за время их разговора. Эта же улыбка всё ещё озаряет лицо, когда он снова смотрит на Сатору с намерением продолжить с того места, где их прервали. Тот сидит, облокотившись на барный стул. Зажал губы тонкой полосочкой, сдерживая смех. — Что? — становится неуютно, как будто Сугуру застали за чем-то интимным. Хочется одеться и ускользнуть из-под этого смешливого взгляда. — Не думал, что у проституток есть любящая семья? Сатору качает головой. Нет, не то. Чего он тогда лыбится? Альфа подходит снова вплотную, кладёт ладони на грудь. Но не шарит ими больше по оголённому торсу, просто делится теплом. Закрывает глаза, мягко целует, вбирает одними губами сначала нижнюю губу Сугуру, затем прихватывает верхнюю. Сугуру так и стоит с широко распахнутыми глазами. Лицо Сатору так близко, что ресницы щекочут по щеке, когда он целуется, и Сугуру может видеть под его тонкой кожей на переносице и у глаз синюю вязь венок. Сугуру всё ещё продолжает ждать подвоха в оборонительной стойке, так и не разжав ладонь с телефоном. Никому ранее не было позволено так близко пробраться к нему под кожу и в его личную жизнь. В тело — да. Но семью Сугуру держал под семью печатями ото всех. И сейчас Сатору видел его не просто голым, он видел самое оголённое и сокровенное, что есть у Сугуру. — Пошли. Вода остынет, — Сатору тянет за резинку штанов на себя. — Нам некуда спешить. Ты будешь моим утром, и завтра, и потом. — Сугуру делает шаг навстречу, следуя за альфой. — Ты, должно быть, дьявольски устал. Он прав. Сугуру измотан сегодняшним днём. Нет, он бы не отказался продолжить. Но и от горячей ванны и сна тоже не отказался. И Сатору это читает. Блядский Годжо. Ломает каждый раз ожидание подлости или подвоха. Ломает закономерное поведение богатенького альфы, которому всё дозволено. Не лезет куда не нужно, забирает только то, за что заплачено. И всё равно оказывается так сильно внутри Сугуру, что кажется, он уже свой запах растерял, пропитавшись чёртовым морским бризом. Сатору соврал только в одном — ванна с подогревом, и вода в ней не могла остыть. Но Сугуру прощает эту маленькую ложь, нежась в горячей воде в объятиях Сатору. Пар стелется низко, заполняет пространство, сглаживает углы строгой ванной комнаты. Свет спрятан в нишах под потолком, золотистый, приглушённый. Он ложится на мокрую кожу мягкими бликами, глянцево подсвечивая каждый изгиб. Сатору сидит позади, спиной к тёплому камню, длинные ноги вытянуты под водой. Сугуру устроился между ними, чуть ниже, его спина прижата к груди альфы. Вода доходит почти до ключиц, медленно покачивается от каждого вдоха. Белые волосы Сатору намокли, стали тяжелее, пряди прилипли к вискам и затылку. С влажных ресниц иногда срываются капли, скользят по скулам. Пальцами он лениво чертит линии по косому прессу Сугуру, следует по ним к паху, возвращается вверх. Вода сглаживает движение, делает его медленным, тягучим. Сатору дышит ровно: в такой позе легко уловить малейшие изменения даже в его сердцебиении. Сугуру поворачивает голову чуть в сторону, и Сатору наклоняется ближе, проводит губами по виску, слизывает капельки пара. Рука в который раз замирает под водой у привставшего члена Сугуру, но снова целомудренно возвращается по боку к груди, медленно скользя по влажной коже. — Даже не будешь приставать? — Мне кажется, что я слышу в твоём голосе разочарование, — Сатору дышит словами в висок, продолжая собирать губами капельки. Сугуру ловит его руку на полпути вниз, сам ведёт к головке, направляет. Сатору не сопротивляется, обхватывает, ласкает размеренно, спокойно. Прислушивается к чуть более рваным вдохам, когда член твердеет в его руке. — И ещё мне казалось, что ты устал для нового раунда. Отключился прямо в машине, — Сатору рассуждает шёпотом, но продолжает настойчиво двигать рукой под водой. С этого ракурса хорошо видно, как чаще вздымается грудь Сугуру над водой, блестит в рассеянном свете. — Ты оказываешь бодрящий эффект, — Сугуру уже сам приподнимается и толкается бёдрами навстречу сжатой ладони. В воде это легко, почти не требуется усилий. Он вскидывается, и головка члена тоже показывается над поверхностью воды, проскальзывая в руке Сатору. — Я собирался тебя пожалеть до утра, — Сатору нажимает на встроенной панели ванны кнопку спуска воды. — Но ты не даёшь мне шанса успокоиться рядом с тобой. Сугуру кончает ещё до того, как последние капли воды утекают в сток. Переворачивается лицом к Сатору, разводит колени, открывая доступ к разведённым ягодицам. Сатору втягивает воздух, когда Сугуру опускается на него полностью. Его ладони тут же находят бёдра, удерживают крепко, но не грубо. Пальцы впиваются в мокрую кожу, оставляя бледные следы, которые тут же заполняет румянец. Руки альфы движутся выше по спине Сугуру, останавливаются между лопатками. Большой палец проводит по позвоночнику вниз, задерживается на пояснице, усиливая давление. Сугуру в беспамятном удовольствии тянется к его губам, где-то на полпути теряя себя в штиле чужих глаз.

***

Монотонный гул кофемашины почти убаюкивает. На её дисплее — электронные часики, и они высвечивают 3:16. Обычно в это время Сугуру приезжал к себе домой с заказа и заваливался отсыпаться, мечтая забыть о прошлой ночи. Сейчас же он сидит за баром на чужой кухне, в чужой футболке и шёлковых, явно кутюрных и абсолютно неуместных, но за неимением ничего другого принятых от Сатору пижамных штанах. Ткань скользит по бёдрам при каждом движении, холодком цепляется за кожу. Футболка сползает с одного плеча, открывая пятнышки засосов — память о нескольких часах, проведённых без оглядки. Сугуру борется со сном из последних сил под предлогом выпрошенной чашки кофе. Борется, потому что — и в этом страшно признаться самому себе — боится, что если он заснёт, то проснётся у себя в постели. От звонка Курои на вызов к очередному клиенту. Не будет спины Годжо у кофемашины, не будет его широких плеч, еще блестящих после купания. Не будет его вопроса «тебе с молоком?», сказанного так просто, будто это естественный ритуал для двоих. Не будет поджатых к перекладине барного стула ног, обтянутых этими шёлковыми штанами. Не будет предложения остаться. Всё это окажется сном. И даже если так, то Сугуру пытается растянуть этот сон подольше. — Вот, я подумал, что обед в Камате, возможно, твоя единственная еда за сегодня. Перед Сугуру ставят обещанный кофе и не обещанные бутерброды на криво нарезанном багете. Хамон присыпан стеблями рукколы. — Нет, ещё контрацептивы, — Сугуру правда ничего не ел с обеда. Бутерброды кажутся изысканным деликатесом. Сатору уже жуёт свой бутерброд с неподдельным удовольствием. Растрёпанный, переодетый в такие же пижамные штаны, с мокрыми волосами и набитым ртом, он всё равно умудряется выглядеть эффектно. — Фто, могу кончать в тебя? — Сатору вовремя глотает плохо прожёванный кусок багета, глаза загораются заинтересованными искрами. — Я хочу. В этом «хочу» — убийственная прямота, от которой в животе тянет, будто кто-то провёл горячей ладонью. — Можешь. Тебе агентство хоть что-то передало? Условия? Контракт? — внутри всё сжимается от мысли, что этот разговор вообще возможен вот так, на кухне Годжо, между глотками кофе. — Контракт — да. Но там общие пункты без деталей. Сунься к Курои проверка — решат, что я снял модель на съёмки бренда. — Сатору спохватывается. — У тебя что, есть инструкции ко мне? — Обычно есть, — Сугуру снова задумывается, что их случай не похож на обычный контракт. — Но к тебе указаний не выдали. — А тебя раньше заказывали эксклюзивно? — Меня — нет. Есть, конечно, постоянные клиенты, но никогда не так, чтобы принадлежать кому-то одному. Это чаще прихоти политиков или самых богатых клиентов агентства, — Сугуру болтает и прикусывает язык. В груди поднимается старая осторожность, напоминая о границах. Ляпать лишнее языком — не самое умное поведение, особенно учитывая историю с омегой мэра. Хочется спросить, на какой срок Сатору подписал контракт, а ещё, почему тогда ругался с Курои за стеклянными стенами его кабинета. Хочется спросить, почему выбрал именно Сугуру. И были ли ещё до Сугуру? Но вопросы сами застревают в горле, залитые горечью кофе. Видимо, что-то Сатору всё же понимает по заметавшимся глазам Сугуру. — Ты можешь оставаться тут сколько захочешь. Приезжать, когда захочешь. Я предупрежу моего домработника, чтобы готовил на тебя тоже, если меня не будет. Утром заберу у него второй комплект ключей, — Сатору, разобравшись с перекусом, устраивается между ног сидящего Сугуру. Из-за высоты стула их лица почти на одном уровне. Сугуру машинально разводит колени шире, позволяя альфе встать ближе. Ткань штанов скользит по коже, колено касается бедра Сатору. Воздух между ними нагревается. Руки Сатору тут же оказываются у Сугуру на плечах. Пальцы разминают мышцы, спускаются к шее, на секунду замирают в основании затылка. Он несёт ещё какой-то бред о сигнализации, кодах и датчиках, но в ушах у Сугуру так гулко стучит кровь, что едва удаётся понять суть услышанного. Сатору предлагает ему свой дом так просто, как минутами ранее предложил бутерброды. Не задумываясь, не запнувшись на полуслове, запоздало спохватившись, а не пообещал ли он что-то лишнее на волне эйфории от нескольких часов секса к ряду? И теперь прижимается, занимая всё личное пространство и грея живот о зажатую в руках Сугуру чашку с кофе. Надо что-то ему сказать. Что это невозможно и глупо. Что так не положено. Что Сугуру ему не парень и не пара в целом. Но получается только мычать в заткнувшие его губы. Ладонь сама ложится на талию Сатору, удерживает. — Решишь, когда я покажу тебе спальню, — Сатору усмехается, будто всё это для него какая-то шутка, и это не он один за другим выдёргивает кирпичики из основания башенки жизни Сугуру. — Останешься до утра? Хочу тебя отвезти кое-куда, как проснёмся. Сугуру замирает под касаниями. Вопрос об утре звучит непривычно. Утро для него обычно означает пустую квартиру, тяжёлые шторы и самый резкий запах геля для душа, который только можно найти в магазине, чтобы вытравливать чужие запахи со своего тела. Утро для него — это заднее сиденье агентской машины, где он смотрит в окно, пока город просыпается без него. Сугуру не спрашивают, останется ли он до рассвета. Рассветы встречают без него. Он ощущает, как ладони Сатору плотнее смыкаются на его плечах, большой палец медленно проводит вдоль ключицы, отвоевав кусочек кожи у футболки, оставляя за собой едва заметную дрожь. Сатору облокачивается, грудная клетка касается его груди, их густые дыхания смешиваются. Этот контакт успокаивает, выравнивает мысли. Он вообще не обязан спрашивать у Сугуру о его желаниях. — Я обещал утром заехать к Чосо… к другу, — Сугуру вспоминает последнюю отмазку, соображает, что Сатору не обязан догадаться, кто такой Чосо. Но тот внезапно хмурится, словно узнав имя. — Ты знаешь Чосо? — Сугуру не позволяет смене настроения ускользнуть. Внутри на мгновение шевелится тревога. — Встречались на съёмках, — уклончиво отвечает Сатору и, видя, что такой размытый ответ Сугуру не проглотил, добавляет: — Агентство присылало его на новую коллекцию. У парня татушки по всему телу, даже на заднице, таких в Японии не каждый день встретишь. Сугуру всматривается в его глаза. Звучит логично. REVEAL давно имел связи с агентством, а Чосо выделялся из толпы, на съёмках уж точно. Пальцы Сатору тем временем скользят ниже, обводят линию талии, притягивают ближе, стирают возникшую паузу. — Утром отвезу тебя к другу, а потом съездим в одно место, — Сатору тянет на себя, намереваясь наконец приступить к демонстрации спальни. — Если у тебя ещё какие-то планы… Ох, я забываю, что теперь в твоих планах только я. Сатору это так неподдельно радует, что Сугуру остаётся только показушно закатить глаза в ответ на довольный смешок.