Авэ, нуна

Вообще-то Сан очень любит клубы. Просто вот этот конкретный его как-то... ну. Просто... Просто Уён его не предупреждал, что потащит в гей-клуб. Наверное, стоило догадаться заранее с учётом того, чем вообще увлекается Уён — танцами, причём в том числе танцами достаточно специфическими, например, на пилоне, — но почему-то у Сана даже мысли не появилось заранее, что стоит ждать хоть какого-либо подвоха. Ну клуб? Клуб. Потанцевать? Потанцевать. Ничего такого, здание клуба снаружи не отличается вообще никак, и всю вообще дорогу сюда и всё время в очереди Уён ни словом не даёт ему понять, к чему готовиться. Собственно, Сан осознает, что что-то не так, уже внутри, выйдя из гардеробной и сдав верхнюю одежду и пакет со свитером, прикрывающим на время дороги полупрозрачную провокационную белую майку с искрой, которую его заставил нацепить Уён и сквозь которую видно соски. Сан искренне считает, что это стыдно, даже раздеться по пояс — и то приличнее, чем такая провокация, поэтому первые секунды и первые шаги по залу клуба ознаменованы его попытками расположить руки так, чтобы прикрыть стратегически важные места. А потом Сан скользит взглядом по пилону и останавливается, словно превратившись в соляной столп, потому что вместо красивой танцующей женщины неожиданно видит красивого танцующего же мужчину. — Ты... — Он заикается: — Т-ты меня куда притащил? — Что? — кричит ему в лицо Уён и, ухмыляясь, трясёт головой под музыку. — Не слышу! Пойдём, первый круг с меня, здесь классные шоты! Всё он слышит, конечно, говнюк. За это и люби́м, разумеется, хотя Сан всё равно, конечно, в шоке. Но под такую громкую музыку, от каждого бита которой отдаётся эхом в груди, сложно жаловаться и вообще разговаривать тише, чем криком, так что ему остаётся переживать неожиданный поворот событий наедине с самим собой. Всё дело в том, что Сан — натурал. Ну, или нет. Смотря как считать: два поцелуя всё с тем же Уёном, один в пятнадцать ради любопытства, один в двадцать два спьяну (оба раза Сан приходит к выводу, что это кринж в первую очередь потому, что это Уён, с которым он на соседних горшках сидел) и один экспериментальный случай тоже совсем спьяну, когда Чонхо потрогал его через штаны и Сану понравилось. Чонхо, кажется, шутил или тоже проверял что-то такое своё; по крайней мере, эту тему на трезвую голову никто из них так поднять больше ни разу не решился; но гей-клуб... Нет сомнений, что это именно гей-клуб в широком понимании этого слова. Девушки, на которых Сан то и дело натыкается взглядом, явно ищут компанию друг друга и совершенно не обращают на него внимания. Зато прозрачные куски майки почти дымятся под взглядами других мужчин, и это хуже всего, потому что под ними Сан совершенно не знает, куда деваться. Он не имеет ничего против геев. В конце концов, Уён открытый би, чаще встречающийся с мужчинами, и Сан вынужденно наслышан и об анатомии однополого секса, и о технике горлового (и не только) минета — и в какой-то момент с сожалением понимает, что его существующая на тот момент девушка минет делать не умеет совсем, — и даже получал приглашение стать третьим. Но, как уже было сказано выше, фу, кринж. Слишком странно. Делать что-то с Уёном — это как делать что-то с самим собой, и разница тут лишь в том, что сам себя он не оборжёт так, что упадёт всё, что может падать, включая член и самооценку. Бармен ставит перед ними по стопке; для Уёна это — лишь начало. Сан же строго ограничен в количестве принимаемого алкоголя, если хочет найти себе кого-нибудь и вообще быть в состоянии вставить. Хотел. Теперь он уже как-то не уверен. Не то чтобы он имеет что-то против геев; просто если не нравится ни один из тех мужчин, с кем знакомит его в течение нескольких лет Уён, это, наверное, показатель? Тем не менее даже чёткое понимание, что Сан вновь уйдёт отсюда всухую, не даёт ему окончательно сорвать стоп-кран и нажраться в хлам. Хочется всё-таки ещё помнить хоть что-то, кроме первых пяти минут. Задержав дыхание, Сан вливает в себя первый шот, и всё, в течение следующего часа или даже двух — в зависимости от самочувствия — ему запрещено пить алкоголь. Уён же, разумеется, как нормальный кореец, немедленно просит бармена повторить и выпивает обе принесённые тем стопки подряд. Раскрасневшееся лицо его сияет в широкой улыбке. — Санни! — кричит он ему в ухо. — Пойдём танцевать! Сану кажется, что это будет не самое лучшее решение, учитывая то количество внимания в виде голодных взглядов, которые он уже успел заработать к текущему моменту, но кто его спрашивает? Точно не Уён. Уён его вообще ни о чём не спрашивает и, кажется, уже сам распланировал весь вечер или даже ночь. В принципе, не в первый раз: обычно они сначала сидят вместе, а потом расходятся в поисках других партнёров и возвращаются домой поодиночке, если возвращаются вообще. Сегодня — очередь Сана ночевать дома, так что ещё пара часов, и Уёна он уже увидит лишь утром или даже днём, на парах. Айго, завтра же воскресенье, какие пары? Но Сану всё равно надо будет на тренировку, так что расслабляться и накидываться алкоголем всё равно не вариант... ну хоть выспится? Может быть, проведёт с кем-то время и хотя бы пообщается, каким бы странным в подобном клубе такое предположение ни казалось? Или, если повезёт, найдёт случайно, по ошибке, как и он сам, попавшую сюда девушку нормальной ориентации? В любом случае, плевать на ориентацию, девушки кажутся ему безопаснее мужчин. Это Уён купается в мужском внимании и уже сейчас даже переглядывается украдкой с каким-то ухмыляющимся лохматым мальчишкой в веснушках. Хочется верить, что совершеннолетним; по крайней мере, у Сана на входе паспорт проверяли, так что и у того мальчишки должны были. Наверное. Особенно выгибаясь, Уён приседает, не сводя взгляда с Сана, нелепо отклячивает задницу и, словно в замедленной съёмке, неторопливо выпрямляется. Везёт, что это представление направлено совершенно не на Сана, потому что Сану здесь хочется лишь рассмеяться. Совсем не на Сана. — Он смотрит? — пыхтит Уён ему в ухо, опять изгибаясь вбок так, будто позвоночника у него нет и не было никогда. — Сан-а, ну проверь, ну! — Смотрит, — послушно докладывает ему Сан и не заканчивает откровенно напрашивающимся на язык "капает слюнями". Непонятно, что такого особенного именно в Уёне, но мальчишка за тем столом явно не в состоянии ни отвести взгляд, ни подобрать челюсть. И ведь точно дело не в Сане — что, честно говоря, не может не радовать. — Отлично, — радуется Уён и совершает ещё одно странное па́, явно родственное каким-то восточным танцам. — А теперь? — Ты так и будешь меня спрашивать каждые две минуты? — обречённо спрашивает его Сан. — Или, может, посмотришь сам? Или пойдёшь и познакомишься? — Ну ты что! — обиженно восклицает Уён, вновь дёргает задницей и повышает голос: — В этом же никакого интереса! Если он так и продолжит тереться, то Сан рискует оказаться в далеко не самой приятной ситуации, когда стояк образуется исключительно от физической стимуляции. А это, опять же, Уён. Торопясь избавиться от него вовремя, пока не произошло страшное, Сан каким-то чудом находит решающий аргумент: — Но он сам первый точно не подойдёт, пока ты со мной, он же подумает, что ты занят! — Да? — задумывается Уён, а потом, словно решив для себя что-то, отталкивает его прочь. — Ты прав, Сан-а, иди, найди себе кого-нибудь у бара! — Помни, квартира сегодня моя! — вслед ему, уже бесцеремонно удаляющемуся, обречённо напоминает Сан, но вряд ли тот его слышит — в отличие от парочки парней рядом, тут же одаривающих его заинтересованными взглядами. Под их же взглядами Сан медленно, опасливо отступает прочь и пытается затеряться в толпе. Благо танцпол не то чтобы забит — рановато ещё, но кое-как удаётся скрыться и за чужими спинами медленно, оглядываясь, прокрасться в сторону того самого бара. Сан падает на стул всем весом, почти чувствуя, как тот скрипит от натуги, и облокачивается о стойку, пытаясь привлечь внимание бармена. — Эй! — кричит он. — Колы со льдом! От алкоголя ему пока лучше воздержаться — и без того в голове как-то... ну, как-то. В полной мере Сан точно не может назвать себя сейчас трезвым. — Неожиданно видеть здесь кого-то, кто не пьёт, — проговаривает кто-то сбоку. Только благодаря паузе между треками Сан слышит эти удивлённые, но вовсе не ядовитые интонации и поворачивается, чтобы разглядеть говорящего... ...говорящую. Ярко-розовые волосы, то ли парик, то ли покрашенные совсем недавно, блестят под огнями стробоскопов и лазеров, неожиданно широкие брови, совсем немаленький нос; длинная, в пол, плотная юбка и коричневый, с кучей завязочек, корсет, смыкающийся на маленькой, еле заметной груди. Ну Сан не мужчина, что ли? Разумеется, он смотрит. Куда без этого. Но взгляд быстро отводит и вежливо возвращает его обратно на лицо. Девушка не слишком красивая, если честно. Но что-то в ней есть... такое. Ну, — Сан мысленно изображает замысловатый жест рукой, — такое. Даже, наверное, в нескольких смыслах: и некая мягкая, неочевидная сходу харизма, и неожиданная забота в нежной улыбке, трогающей её бледно-розовые губы. Не спрашивая возраста, уже сразу хочется назвать её "нуной". Чогие нуна хокщи намджачингу иссоё. Ага. — Я пью, — улыбается ей Сан. — Но не много. — И не сейчас? — вскидывает свои ровные брови его собеседница. — Друзья посадили за руль? — Не-е-ет! — смеётся Сан, который даже водить вообще-то не умеет. — Не хочу напиваться слишком быстро, вот и всё. Он расплачивается за колу и притягивает к себе ближе ледяной, мокрый от конденсата стакан. Пока бармен не ушёл слишком далеко, искоса смотрит вбок и улыбается: — Нуна будет что-нибудь? Могу я угостить?.. — "Нуна"? — как будто бы чуть растерянно переспрашивает та. Какими-то странными глазами, будто горящими от неизвестного, неясного азарта, она смотрит на Сана так, что на мгновение он даже теряется: ну ведь не мог же он так ошибиться с возрастом?.. Девушке, сидящей рядом с ним, вряд ли сильно больше лет, чем ему самому: может быть, двадцать три, двадцать пять? И уж совершенно точно та не кажется его младше, но, может быть, Сана просто путает яркий клубный макияж? Но та в конце концов благосклонно машет рукой: — Нуна будет клубничный дайкири. Бармен понимающе принимается за своё колдовство с бутылками, льёт белый ром, сиропы... Однако, а ведь концентрация внушает; Сан с грустью думает, что его даже девушки перепивают. Пусть даже и не совсем мелкие и тощие, как эта нуна — но Сан-то как раз не мелкий и вовсе не тощий, спасибо, мама, почему передала свои гены именно ты!.. — Нуна любит клубнику? — улыбается он, задавливая неуместную зависть буквально силой. — Это плохо? — щурится та. Принимает у бармена свой широкий, с низкими стенками, бокал с насаженной на обсыпанный сахарной крошкой краешек клубничкой. Розовые губы растягиваются в весёлой ухмылке под его пристальным взглядом, нуна снимает клубничку двумя пальцами и заинтересованно лижет её самым-самым кончиком розового же, узенького, любопытного языка. Язык почти сразу прячется обратно, нуна быстро облизывается, пытаясь разобрать вкус, ну а Сан — Сана почти сразу же при виде этой картины бросает в возбуждённую дрожь. Разом, потому что буквально мгновение назад он просто был слегка заинтересован, не более, а теперь не в состоянии перестать представлять эту нуну перед собой на коленях, с приоткрытым ртом, и вместо этой чёртовой клубнички — его собственный член. Ещё хуже становится, когда нуна, улыбаясь, обхватывает губами эту клубнику, и понятно, что там, во рту прикусывает её, пробует, но Сан вместо этого уже представляет юркий, нежный, ласковый язык... Нуна вытаскивает наполовину откушенную клубнику изо рта, смыкает красные, яркие от сока губы, причмокивает ими, а после, видимо, замечает направленный в её сторону взгляд. — Будешь? — предлагает нуна и подносит руку с по-прежнему зажатой в пальцах клубникой чуть ли не вплотную к его губам. Автоматически затаив дыхание, Сан всё равно способен ощутить этот сладкий и сильный аромат, который теперь, видимо, всегда у него станет ассоциироваться в будущем с этим самым моментом. С этой нуной. Её большие, круглые, тёмные глаза — то, чему Сан не в состоянии отказать, кажется, никогда и ни в каком степени опьянения. Медленно, давая ей шанс передумать, он наклоняется, не отпуская её взгляда, приоткрывая рот и буквально чувствуя, как нуна взволнованно выдыхает... Пронзительная сладость клубники взрывается на его языке, стоит Сану сомкнуть губы, чувствующему больше, чем сладость, сильнее этой сладости, обжигающее прикосновение чуть-чуть слишком задержавшихся кончиков пальцев. Сану очень хочется слизать с них сок, окрасивший кожу в ярко-красный, стекающий вниз по ладони. Может быть, он уже слишком пьян. Может быть, он слишком трезв и ему бы уже стоило бы страдать в туалете клуба вместо того, чтобы совершать очередную глупость. Может быть, жажда поддаться соблазну просто слишком сильна, чтобы у Сана хватило сил сопротивляться ей. Скользя языком, он ловит слишком тонкое запястье, не давая нуне в испуге отдёрнуть руку, и, вслед за клубникой, погружает в свой рот и весь её указательный палец. Зрачки нуны расширяются, и она ошеломлённо облизывается так, точно сама находится на его месте — но тем самым нуна подсказывает ему, и Сан повторяет за ней движения, соскальзывает с пальца и ведёт губами вдоль ладони, собирая остатки сока. Клубника вкусная. Сан раскусывает её одним движением челюсти и, почти не жуя, глотает. Только усилием воли он сдерживает улыбку, боясь, что зубы окажутся словно окрашенными кровью, и просто игриво — и вопросительно, конечно, вопросительно, — морщит нос. Слишком затихшая нуна следит за каждым его действием, за каждым движением его губ, языка, ресниц, и, кажется, забывает, что её рука до сих пор находится в плену. И всё-таки она красивая. Может быть, Сану действительно повезло — даже здесь? Может быть, ему удалось найти кого-то — пусть хотя бы и на одну ночь? На больший срок Сан планировать не готов, потому что одно дело — заняться сексом, но совсем другое — иметь какие-то отношения, да хоть бы всего лишь секс, но куда чаще. Там уже требуется знать девушку, доверять ей куда сильнее, чем первой встречной незнакомке — доверить ей себя, свои желания, триггеры и страхи. Что́ незнакомка — уйдёт и забудет, но та, с кем ты будешь продолжать видеться, обязана быть достойной твоего доверия. Не то чтобы Сан ищет отношений. Честно говоря, совсем как-то не до того, с этой учёбой, с тренировками, да и вообще. С девушками у него не слишком складывается: сам Сан, если верить Уёну, совершенно не умеет их выбирать. Или, может, просто доверчив и романтичен, как предпочитает считать он сам. Одна ему изменила, вторая бросила по переписке в ККТ, третья... от третьей ушёл сам Сан, будучи не в силах терпеть вечные истерики, претензии и попытки залезть в его кошелёк. Четвёртая ужасно ревновала его, не давая видеться буквально даже с Уёном, пятая спала с ним, чтобы отомстить бывшему, и на чувства Сана ей оказалось откровенно плевать. Ну был ещё Уён, конечно, но тут по-прежнему фу. И Чонхо, но тут Сану что-то подсказывает, что даже пробовать бесполезно: если вдруг Чонхо действительно окажется би или геем, то никому, кроме Юнхо, ничего не светит и светить не будет даже армейским прожектором в тридцать киловатт. Так что Сан, конечно, продолжает искать что-то новое, но без особых долговременных планов, по крайней мере, поначалу. В любом случае, никто не отменял приятный, разовый, ни к чему не обязывающий секс. Особенно если тут такая нуна. Серебряная цепочка на шее у нуны лежит ровно, с красивым отблеском изгибается на впадине тонкой, нежной ключицы, к неожиданно светлой коже которой так и хочется прильнуть губами, содрать имитирующую ошейник светлую, шёлковую широкую ленту с шеи и прикусить там, где нуна, кажется, защищается от чужих следов. Добраться туда, куда не позволено, наверное, никому. Наверное, охлаждает себя Сан. Может быть, она здесь не одна, может — она не одна в принципе и не ищет приключений, или, скажем, ищет их ради измены. Раз попавшись черепахе, Сан уже боится крышки кастрюли. — Почему такая красивая нуна скучает здесь одна?.. — наклоняет голову набок он. — "Красивая"? — переспрашивает та и неприлично широко улыбается, зажигая в груди Сана огонь восторга. Нуна реагирует так, как будто ей в жизни не делали комплиментов — никаких. Никогда. Или не делали такие, как Сан: всё-таки ему хочется считать себя привлекательным. Нет, он знает, что привлекателен, но... дело не только в этом. Интересно, видит ли нуна дальше его плеч и милой линии подбородка? Айщ, ругает себя Сан. Какая сейчас разница? Разве видит он нуну дальше сам? — Очень красивая, — пылко заверяет он. На руке нуны — на тонком, нежном запястье — такая же серебряная цепочка-браслет, как и на шее. Собирая всю подаренную ему алкоголем смелость, Сан аккуратно, совсем слабым касанием, словно пёрышко, касается губами не кожи — цепочки. Вслух повторяет: — Очень красивая. Зрачки нуны вновь расширяются, ресницы вздрагивают; именно в этот момент по закону подлости очередная пауза между треками заканчивается, и раздаётся новый сильный, нарастающий бит. С трудом удерживая прежнюю ласковую улыбку — вынужденно, нуны любят такое, а не искренние чувства, — внутри же Сан откровенно злится. Вздрогнув, нуна забирает руку и вновь стеснительно, с сомнением улыбается — и только это не даёт Сану окончательно разочароваться в себе. — Я... Здесь! ...Ями! Они... Ты? — слышит он, когда нуна всё-таки решает ответить, и удивлённо вскидывает брови. — Что? Не слышу! — повышает он голос. Вместо того, чтобы кричать в ответ, нуна наклоняется к нему всем телом, всем торсом — для опоры кладёт руку Сану на колено и крепко сжимает горячие, неожиданно сильные пальцы. Лицо её вдруг оказывается близко-близко, буквально в нескольких сантиметрах от губ Сана — и ему бы тоже на губы смотреть, но он почему-то может только в глаза. Это даже не вежливость или стеснение, это странное волшебство, редкий гипноз, которым обладает нуна, всего лишь лёгким прищуром приковывающая к себе его взгляд. Ещё мгновение Сан кое-как держится, чтобы не качнуться навстречу, не сократить до конца разделяющее их расстояние, и оказывается, что это мгновение ему продержаться и требовалось: дальше нуна встряхивает головой и смеётся. — Я здесь с друзьями, — повторяет она. — Просто они уже успели уехать. А ты? — Тоже с другом, — бездумно отвечает Сан. И лишь при виде расстроенно изогнувшихся бровей нуны до него доходит, и он торопливо уточняет: — Но он там увидел какого-то парня, и, думаю, в следующий раз я от него услышу что-нибудь не скоро. Хорошо если завтра на тренировке, но не уверен. Это, по-видимому, ответ правильный, поскольку им Сан вновь зарабатывает очередную улыбку. Ками-сама, думает он, почему-то вдруг на японский манер — неужели первая попытка успешно? Неужели она тоже попала сюда случайно или ради любопытства, и её целиком и полностью устраивает, что Сан — это Сан, а не, например, Джиу или Ёна? Кажется, с тех пор, как они заговорили, нуна даже не пытается смотреть по сторонам и разглядывать кого-либо ещё, как, впрочем, и сам Сан, так что — неужели это успех?.. — Тренировка? — переспрашивает нуна. — Тхэквондо, — поясняет Сан. На самом деле завтра ни разу не тхэквондо, а занятия по танцам, а потом вокал, но ещё с первых дней главное, что он уяснил себе — нельзя говорить малознакомым девушкам, что ты трейни. Либо посчитают лузером, потому что ещё не дебютировал, либо наоборот, станут рассчитывать на слишком многое. Лучше уж рассказывать про боевые искусства, тем более что Сан ими действительно давно занимается: у его отца собственный зал, и он давно уже бусабом, то есть помощник учителя, и вот-вот сдаст экзамен на следующий уровень... если, конечно, соберётся. Там много тонкостей, но это — как становиться айдолом: для прохождения каждого этапа нужно прикладывать столько сил, что Сан все сильнее осознает, что не потянет и то, и другое одновременно. Пока он, правда, не готов смотреть правде в лицо и отказываться от любого из вариантов. К сожалению, только пока. — О-о-о, — восхищённо тянет нуна и вдруг гладит его по голому, выставленному всем напоказ, бицепсу. — Ты такой сильный! Конечно же, это зов природы, то есть инстинктов: Сан тут же напрягает мышцы рук, плечи, спину, демонстрируя себя с лучшей стороны. Преимущество делать это прямо перед нуной в том, что та и не думает убирать рук: трогает и бицепсы, и то самое место между шеей и ключицей, которое у Сана вообще-то является эрогенной зоной, и шаловливо ведёт ладонью вниз по груди. Жаль, что по ткани — пусть та ничего и не скрывает, но Сану впервые не хочется иметь между их телами никаких препятствий. Хочется притянуть нуну к себе ближе меж раздвинутых ног, заставить её прижаться вплотную и поцеловать... но не очень хочется делать это прямо у барной стойки, и, вдобавок, несмотря на то, что он нуне явно нравится, сам Сан ещё не настолько пьян и смел. Или, может, уже: всплеск адреналина, смешанного с восторгом и предвкушением, заставляет его трезветь. Всех нормальных людей пьянит, а Сан, как будто к драке готовится, сразу начинает мыслить чётче, концентрируется лучше, и нуна — нуна... Хочется ударить её по руке, когда та прижимает свою любопытную ладонь к прессу поверх полупрозрачной сетки — исключительно рефлекторно, но он сдерживается. Хотя всё равно в глубине души недоволен: попробовал он сам так нуну потрогать бы!.. Девочкам всегда позволено больше и прощается больше. Правда, они милые, так что Сан тоже ей прощает. За её прикушенную в порыве любопытства розовую губу, за мерцающий явным интересом взгляд, за само это ощущение её тёплой, неожиданно ласковой руки, лежащей поверх его солнечного сплетения в считанных сантиметрах от ремня. В принципе, если девочки наглые, то мужчины думают членом, самокритично признаёт Сан, потому что, у него самого разом, по ощущениям, кончается любая вообще концентрация и мозг сползает в пространство между ног. Немедленно, словно по команде, в брюках оживляется член и, вздрагивая, на миг оттопыривает тонкую, белую ткань. Очень, очень заметно: и ему самому, и нуне, которая, по закону подлости, в этот момент смотрит именно туда. Так, стоп. Нуна разглядывала его член?.. Это как сам Сан, взгляд которого то и дело против его воли падает на корсет нуны, потому что — ну интересно же, притягивает взгляд, и даже маленькая грудь — это всё ещё грудь, и он любит грудь, и... Вскидывая на него свой пристальный, тёмный взгляд, нуна видит смущённое выражение его лица и совсем не обидно, а точно разделяя его эмоции на двоих, тихо смеётся. Однако она не спрашивает его ни о чём таком — вообще почему-то никак не комментирует. Только продолжает смотреть ему в глаза и еле заметно улыбаться. — Как тебя зовут? — выпаливает Сан. — Нуна? Потому что слишком сложно уже называть её так: Сану хочется добавить к обращению имя, чтобы шептать это имя ей на спрятавшееся в волосах маленькое, красивое ушко и чувствовать, как вздрагивает в ответ её тело. Чёртова музыка, чёртовы лазеры, чёртовы огни: на миг лазер проходится по лицу нуны и та раздражённо и нервно морщится, точно готовясь зарычать, но тут же берёт себя обратно в руки и неловко улыбается ему: — ...хва, — слышит он. Первый слог заглушает бит — но, в принципе, не критично. Кажется, что у неё обязательно должно быть красивое, редкое имя. Обязательно цветочное, вроде той самой розы мугунхва из "Игры в кальмара". С таким цветом волос, с такой нежностью, пронзающей каждое её движение — обязательно цветы. Что-то сильнее ей попросту не подойдёт. Не девушке. — Красиво, — ярко улыбается он и наклоняется чуть ближе. Это тоже своего рода тест: — Я Сан. — Сан?.. — она наклоняет голову набок, всем своим видом спрашивая: и всё?.. Но вслух именно этого вопроса так и не задаёт. — "Сан" — как гора? — Да, — радостно сияет он, потому что тест нуна... Хва проходит. Обычно его задалбывают вопросами, почему такое странное имя, почему в один слог, потому что общепринятая практика — два, почему это, то, сё, пятое и десятое. Приходится — или не приходится — объяснять, что его родители романтики, что его сестру зовут Ханыль, "небо", и под небесами он, младший, "гора"... Но Хва просто решительно кивает. — Мне нравится, — осторожно говорит она — точно ступает своими маленькими ножками по неизведанной дороге. Сан слышит её лишь потому, что наклонился совсем близко. — Тебе идёт. Кажешься... надёжным. Сан? Надёжным? Правда?.. Пожалуй, это лучший комплимент. По крайней мере, точно лучше замечания о том, что он красивый: Сану обычно не очень нравится полагаться на внешность и вообще-то очень нравится быть чем-то большим, чем красивая мордашка. Это несколько странно для человека, который собрался зарабатывать на жизнь так или иначе, но собственным телом — либо став айдолом, либо тренируя людей, в любом случае, это работа, честно говоря, не требующая особого ума, — но всё же, всё же. Когда в тебе изначально есть стремление развиваться, узнавать новое, анализировать и обдумывать это новое, внешности, какой бы удачной она ни была, уже недостаточно. В глубине души вообще-то Сана приводит в восторг, что Хва внешности, судя по всему, недостаточно тоже, раз она обращает внимание на что-то помимо. Может быть, конечно, говоря о "надёжности", та подразумевает всего лишь ширину его плеч, но что-то в её ободряющей, ласковой улыбке подсказывает ему, что это не так. Всего миг робкой неуверенности, но кажется, что Хва видит его насквозь и утешающе гладит через майку. Ей далеко тянуться, и незаметно для самой себя она придвигается ближе: ещё десяток-другой сантиметров — и они окажутся в объятиях. С этого расстояния Сан отлично видит и косметику, скрывающую лёгкие неровности и текстуру её кожи, и линзы в её глазах, — явно не меняющие цвет, а делающие зрение лучше, — и широкие, аккуратно выщипанные брови вразлёт. Даже вблизи она чарует его и завораживает так, что можно любоваться ею целую вечность. Будь они где-то ещё — где-то не в клубе, причём в клубе специфического рода, — Сан бы, вероятно, куда больше следил за соблюдением правил приличия. Но здесь, когда вокруг бьют биты, в полумраке сверкают лазеры и тонкие, узкие лучи прожекторов, кажется, что до них никому нет дела. Поначалу следившие за Саном жадными глазами какие-то странные парни, увидев его с нуной, явно решают не тратить больше тщетных усилий, и теперь на него — на них — никто не смотрит совсем. Даже бармен крутится где-то у противоположного конца стойки, старательно подбрасывает серебристый шейкер для коктейлей... Словно Сана с нуной окружает невидимый пузырь, защищающий их от суровой реальности. — Это чтобы лучше защищать нуну, — подмигивает ей Сан. Потому что ну да, а что здесь можно ещё сказать — зачем ему такие плечи, если их некому ценить? Точнее наоборот, ему скорее нравятся занятия сами по себе, а мышцы — уже так, дополнительный бонус. И очень приятно, что этот бонус привлекает таких, как нуна. Даже если эта нуна под "надёжностью" только плечи и имеет в виду. — Я не об этом, — с лёгкой улыбкой качает головой та и утешающе проводит ладонями по его бицепсам, точно демонстрируя, что её всё равно всё устраивает. Следующим движением, неловко наклоняясь, нуна соскальзывает с высокого барного стула и, разом оказавшись ниже, придвигается совсем вплотную. На самом деле похоже, что они одного роста друг с другом, но Сан по-прежнему продолжает сидеть, потому что такая позиция оставляет ему явное преимущество. Рефлекторно раздвинув ноги, он позволяет неожиданно смелой нуне втиснуться между ними и с любопытственным ожиданием смотрит на неё сверху вниз. Девушки обычно стеснительные и редко берут на себя инициативу, что Сану, признаться, не слишком нравится, но здесь явно не тот случай: нуну определённо не смущает делать первый шаг по своей воле. От плеч её ласковые ладони скользят выше, к ключицам Сана, к шее, пока не замирают на его щеках. — Ты же позаботишься обо мне, если придётся, Сан-а? — просительно вскидывает она на него свои тёмные, бездонные глаза. Конечно. Как он может отказать? — Обещаю, — едва слышно шепчет он — скорее просто шевелит губами, но нуна всё равно разбирает и решительно кивает ему в ответ. Словно бы его согласие — всё, что требовалось ей для внутреннего спокойствия и решимости в эту секунду, она привстаёт на цыпочки и тянется к его губам так мучительно неловко, точно делает это в первый раз в жизни. Но Сан уверен, что такого быть не может: нуна... Хва достаточно привлекательна, чтобы в её возрасте иметь опыт и поцелуев, и секса... По крайней мере, Сан надеется, потому что, честно говоря, объяснять про пестики и тычинки девственнице вместо самого секса он откровенно не готов. Но, кажется, Хва просто волнуется, потому что после первого же, единственного прикосновения, которое Сан даже не успел прочувствовать от удивления, она отстраняется и жалобно моргает. Точно уже решив, что на этом — всё, что отсутствие мгновенного энтузиазма со стороны Сана — это отсутствие ответного интереса, она опускается с носочков на всю стопу, разом становясь ещё ниже, и даже успевает погаснуть от расстройства, прежде чем Сан, спохватившись, тянет её обратно. Непонятно, чего он ждал, но на вкус Хва — как обожаемая им клубника, такая же сладкая, нежная и неожиданно яркая, превосходя все его ожидания. Её волнение ощутимо даже так, когда Сан жмурится от удовольствия: Хва взволнованно выдыхает и приоткрывает губы. Сану нравится, когда девушки проявляют инициативу, но не меньше ему нравится ощущать себя сильнее них, властнее, быть хозяином ситуации. Уён неправ: ну какие ещё парни, разве можно заместить ими — это? Эту отзывчивость Хва, готовность, с которой она впускает его язык внутрь, эти издаваемые ею едва слышные звуки удовольствия и тепло её придвинувшегося практически вплотную тела. Помимо всего прочего, Сан — джентльмен, и как бы ему ни хотелось прижаться к Хва сильнее, потереться о неё, это и невежливо, и грубо. При первом же поцелуе, на людях, изображать из себя перевозбуждённого кобеля, трахающего чью-то ногу, хотя Сан — ну совсем не животное и вполне способен потерпеть. Конечно, хочется, но вовсе не настолько, чтобы терять возможность даже здесь и в этот суматошный вечер, сделать всё так, как полагается: приятно, постепенно, и аккуратно. Где-то здесь, в процессе очень нежного и сладкого поцелуя Сан, наконец, утверждается в мысли: Хва — именно то, что он искал сегодня в этом клубе, именно то, в надежде на что он пришёл сюда изначально, где-то в самой глубине души веря, что Уён прав и у него всё сегодня получится. Отвести бы Хва домой — но кто знает, как она воспримет это предложение. Предлагать же что-либо ещё Сан не рискует даже думать. Пожалуй, вот здесь есть и отрицательная сторона различий парней и девушек: никакой девушке он не осмеливается предложить уединиться в клубном туалете. Если бы намёки Уёна действительно работали, парню бы Сан, наверное, предложил, но с девушкой — это просто уважение, вбитое в него одной из бывших. Разница в анатомии в данном случае имеет огромное значение. Или, может быть, Сан не предложил бы подобное и парню, потому что секс в клубном туалете — любой секс, честно говоря, не обязательно — звучит ужасно неуважительно. Если Сан собирается выбрать Парня (обязательно с большой буквы, чтобы подчеркнуть невероятность этого события), то этот человек явно заслуживает чего-то большего. Как большего, если задуматься, заслуживает и Хва, и плевать на страх. Разрывая поцелуй, Сан ещё несколько сладких мгновений удерживает её взгляд. Какая же она милая, приятная и внимательная, как же нежно и ласково гладит она его спину! — Нуна, — шепчет он. — Ты... ты хочешь чего-то большего? На миг расширившись, её большие удивлённые глаза медленно закрываются. Словно пытаясь вновь почувствовать его вкус, Хва облизывает губы, а потом вдруг вновь вскидывает на него вопросительный взгляд. Ищет в его лице сомнение, но Сану кажется, будто сомневается здесь именно она и сомневается лишь в себе. Как показать ей, что она привлекает его именно такая, какая есть сейчас? Что Сан не нашёл в ней и даже не искал изначально девушку, с которой можно только заняться сексом, но кого-то большего, кого-то интересного ему куда сильнее. — Ты уверен?.. — прежде чем он успевает сформулировать, всё-таки проверяет Хва. А может быть, она проверяет его, его уверенность в себе, в планах и намерениях — и тогда она нравится Сану ещё сильнее, хотя и кажется, что сильнее попросту некуда. — Более чем, — с улыбкой уверяет он. — Тогда пойдём, — говорит ему Хва и, отступив на шаг, протягивает руку. Без единой тени сомнения Сан хватается за неё и от неожиданности чуть было не слетает с барного, высокого табурета на пол: Хва оказывается неожиданно сильной, и к такому он попросту не готов, хотя мог бы заподозрить при взгляде на неё слишком широкие для среднестатистической девушки плечи. В любом случае, это приятно; Сану приятно, когда его хотят с таким энтузиазмом, и он с готовностью делает первый шаг навстречу. Хва ведёт его в сторону выхода прямиком через танцпол, легко лавируя меж людских компаний и танцующих одиночек. Кого-то, осмелившегося потянуться к её груди рукой, она останавливает всего лишь взглядом, и как это горячо — Сан не в состоянии передать никакими словами. Конечно, он бы вступился, если бы пришлось, принял бы огонь на себя, но нуна, способная окоротить зарвавшегося хулигана всего лишь грозным выражением лица, — настоящая мечта. Мысленно Сан уже вызывает такси и прикидывает, не проще ли поймать кого-то из местных бомбил, наверняка тусующихся у крыльца клуба, как обычно это происходит в других районах. Однако не успевает даже потянуться за телефоном: не доходя пары метров до выхода, Хва вдруг сворачивает направо. К туалетам. Сан бы понял, подождал... Однако Хва так и не выпускает руку и тянет его за собой. В отличие от многих других клубов, в которых был Сан, здесь нет разделения на женский и мужской туалет, зато есть универсальные бесполые и вполне себе просторные кабинки. В коридоре перед ними — автоматы для покупки презервативов, смазки и прокладок; как и во многих других местах, руководство клуба, видимо, решило, что если заниматься сексом здесь всё равно будут, то пусть делают это безопасно. Как самолёты, в которых запрещено курить уже лет тридцать, и пепельницы, которые до сих пор делают в их туалетах. Сан точно знает, Сан спрашивал как-то, когда летал на Чеджудо, у стюардессы. У автоматов же Хва нерешительно замирает и, намекающим сжатием запястья заставляя Сана подождать, копошится там, быстро берёт презервативы и смазку. Это первая девушка в жизни Сана, которая думает о безопасности сама, без напоминаний, заботится о себе и своём партнёре, и это настолько удивительно, что Сан всё сильнее начинает сомневаться в уместности происходящего. Нет, он не против, но... Но нужно было всё-таки отвести Хва домой. Теперь, правда, колебаться и настаивать уже поздно: та заталкивает Сана в кабинку и закрывает дверь изнутри. Оглянувшись, Хва лукаво и немного вопросительно наклоняет голову, точно теперь не проверяет уже, сомневается ли Сан, но больше того — подталкивает его осмелиться, наконец, сделать то, в чём он мог бы сомневаться. Несмотря на всю свою смелость, на всю свою инициативу, Хва ждёт его — ждёт и покорно поднимает подбородок, стоит лишь Сану шагнуть навстречу. Честно говоря, он даже не представлял, что в этой юбке есть карманы, но, если задуматься, где-то же Хва хранит телефон, которым расплачивалась в автомате? В её руках нет никакой сумочки, как не было этой сумочки и там, у барной стойки. Но теперь этот телефон неудобно тычется Сану в бедро, стоит ему притереться всем телом; но плевать, он потерпит. Прижав Хва к двери, он пьёт сладость её губ в поцелуе и наконец-то гладит так, как хотел всё это время, ведёт руками вдоль её неожиданно, непривычно сильного тела; наверное, можно будет спросить потом, не спортсменка ли она, и тем самым найти тему для разговора на будущее. Если Сан угадал, это будет классное совпадение, а уж если она ещё и танцует... Под его ладонями, ложащимися на ребра, её грудь вздымается тяжело и быстро, Хва дышит так взволнованно, возбуждённо, словно находится на самом захватывающем в мире аттракционе, и она такая же жадная, как и он сам. На какую-то секунду Сан удивляется, чувствуя прикосновение к своей груди, но потом напоминает себе, кто именно с ним здесь и что Хва нельзя сравнить с обычными девушками, и мысленно смеётся: чего удивляться? Радоваться нужно. И, наверное, пытаться контролировать звуки, срывающиеся с его губ, когда Хва изучает его реакцию: теребит сосок, легко, нежно сжимает его меж пальцев, и кажется, будто ширинка на брюках Сана сейчас лопнет естественным путём. Чтобы не оставаться в долгу, он сдвигает руки ниже; задница... нет, это звучит неловко и неправильно, попа Хва такая же приятная, как и всё остальное её тело: чувствуется, что та не пренебрегает занятиями или много ходит, или тренируется хоть как-то, и Сан правда должен найти с ней общий язык потом, и не только должен, но даже обязан. Ладони ложатся хорошо, удобно; словно приняв его действия за намёк, Хва закидывает на него ногу. Съехав вдоль бедра, подол юбки открывает взгляду — и прикосновению Сана — нежную, но тренированную лодыжку, невыносимо изящную щиколотку, и ах, Сану кажется, что он сходит с ума. Всё это время Хва, оказывается, была на шпильках, умудрялась стоять без проблем, ходить, и... и тогда она, получается, немного его ниже, что ещё куда более приятнее, чем быть с ней одного роста. Есть что-то неописуемо привлекательное в том, чтобы держать в объятиях девушку меньшего размера, накрывать её всю собой, своим телом, непринуждённо демонстрируя превосходство и власть. В восхищённом волнении Сан скользит ладонью от щиколотки выше, увлечённо гладит узкое, сильное бедро и на пробу сжимает пальцы. Не сильно, не до синяков — но Хва всё равно возбуждённо и довольно выдыхает ему в рот. Кажется, она предвкушает то, что будет дальше, не меньше него самого, и Сан сказал бы "больше", но это невозможно. Кажется невозможным, потому что не он сам, не Сан, который всё ещё смущённо пытается быть джентльменом, а именно Хва, отстраняясь, первой опускает руку к его ремню. И всё же Сану виден лёгкий румянец на её щеках, оттеняемый розовыми прядями волос: склонившись, Хва уверенно расстёгивает пряжку и первая из всех девушек, что у него были, не испытывает ни малейших проблем с пуговицей. Впрочем, как и с ширинкой — хотя здесь проблемы у других, конечно, в первую очередь бывали со стеснением. Вообще до сих пор ни одна девушка не пыталась снять с Сана штаны сама, не то что первая, а вообще — и это такое странное, но приятное чувство, что он лишь молча отводит руки в сторону, чтобы ни в коей мере Хва не мешать, не сбить её с курса и настроя. В принципе, до сих пор ни одна девушка не пыталась сделать Сану минет в туалете: Хва опять здесь первая, первая почти во всём, кроме, собственно, самого факта секса. Аккуратно стянув с него брюки до бёдер, Хва медленно, аккуратно опускается перед ним на колени в недвусмысленной демонстрации своих намерений. Если бы Сан записывал эти "никогда", то за сегодняшний вечер набрал бы минимум несколько страниц: наклоняясь, Хва прижимается губами к мокрой ткани трусов, и всё тело Сана до пят буквально пронзает острым, мучительным ударом тока. Отведённые в сторону руки чуть ли не судорогами сводит, настолько ему хочется коснуться волос нуны, надавить на затылок, намекая перейти к делу, но... Его предыдущий опыт недвусмысленно показывает, что девушки не любят, когда с ними обходятся жёстко в этом отношении. Каждый раз, слушая рассказы Уёна о "он взял меня за волосы и грубо вошёл по самые яйца", Сан ужасно удивлялся. Нет, не то чтобы ему такое нравилось, но было бы неплохо... просто намекнуть, когда хочется быстрее, а когда — слабее? Может быть, просто держать руку где-то на голове, гладить, чтобы реагировать не только звуками? Но ни одной из девушек, которые Сану делали минет, не нравилось подобное: укладка, причёска, рвотный рефлекс или повышенная стервозность — Сан, в общем, собрал комбо; но Уён говорил ему, что бывают и нормальные. Однако Сан всё равно держит руки подальше от соблазна, впивается пальцами в край раковины и сжимает пальцы на ней, лишь тихо, чуть ли не сквозь стиснутые зубы, выдыхая что-то одновременно и поощрительное, и жалобное. Будто нарочно издеваясь, Хва не торопится и ужасно медленно тянет вниз резинку трусов, а потом ещё с интересом разглядывает член вместо того, чтобы заняться им в другом смысле! Ради чего они тут вообще собрались, спрашивается?.. Вместо возмущения он издает лишь жалобный звук — не скулит, он взрослый мальчик и не скулит, он просто жалуется! — и просительно смотрит в лицо вскинувшей на него глаза Хва. Её провокационный потемневший взгляд — сам по себе тот ещё соблазн, и Сану очень хочется везде на себе её губы, и на члене, и на своих губах, и где бы то ни было ещё — хотя у его девушек часто и с этим бывали проблемы. — Хва, — просит он, — ну пожалуйста! Её лицо светится от удовольствия; ей явно нравится, когда на неё реагируют вот так охотно, не скрывая энтузиазм — хотя как скрыть стоящий перед чьим-то лицом член Сан, например, вообще не представляет. Уён бы, наверное, придумал, но фу, лучше сейчас об Уёне не думать вообще. Просто на всякий случай, чтобы не упало. Хотя, конечно, когда Хва наклоняется и ведёт своим розовым маленьким язычком вдоль ствола, из головы Сана вылетают мысли не только об Уёне, а вообще всё, и не дёргается он вперёд только благодаря лежащим на его бёдрах рукам. Хва удачно предусмотрительна, но от этого нравится Сану только сильнее. А её рот — вообще неописуемый рай. Кажется, Уён... тьфу, щибаль... говорил именно об этом, в общем, потому что то, что делает дальше Хва, не идёт ни в какое сравнение с тем, что раньше изображали бывшие Сана: Хва плавно, нежно и явно напоказ скользит губами по головке члена, смачивая его слюной, а потом вдруг прячет губы и наклоняется ниже. Ещё кое-что Сан записывает в список "первого": отсутствие рвотного рефлекса. Все остальные, чувствуя его член у горла, уже начинали давиться, и ну... облизывали в основном и тыкали за щеку, словно чупа-чупс. Конечно, это тоже неплохо, и Сан кончал — но с этим невозможно сравнить общее ощущение тесных, смыкающихся вокруг него стенок. А потом Хва сглатывает и медленно, неторопливо отодвигается, и вид мокрых, растянутых вокруг ствола губ в переносном смысле выводит Сана за грань, и дальше он жмурится от удовольствия, теряя способность смотреть. Словно этого и ждала, Хва тут же перестаёт его мучить и набирает темп, словно в порнофильме качает головой вниз-вверх, и даже успевает что-то делать ещё: гладит его ноги, трогает и перебирает яйца, неожиданно хрипло стонет, стоит Сану всё-таки толкнуться вперёд. И даже так она всё равно красивая. Точнее, вот так — особенно. В какой момент Сан умудряется начать смотреть снова, он не понимает сам, но невозможно не смотреть на её длинные, тёмные, дрожащие ресницы, на светлую, шёлковую, как её кожа, ленту на изящной шее, и под ней — серебряную цепочку, на то, как мерно движется, сглатывая, её рот. И, в принципе, да, всё очень даже хорошо, но Сан — не неблагодарная скотина, а кабинка слишком неудобная, чтобы устраивать потом Хва в какой-то странной позе, чтобы сделать что-то в ответ. Тем более что не кажется, что она против секса, да? Конечно, Сан сомневается, но руки уже сами собой тянутся к ней, к её подбородку, и пытаются заставить её отстраниться. — Что такое, Санни-я? — хрипло спрашивает она, потом хмурится и откашливается, прикрывая рот ладонью. Неожиданно низко повторяет: — Всё в порядке? — Всё в порядке, но... — Сан тянет её с колен выше. — Иди сюда, нуна. Нуна послушно идёт, и Сан ловит себя на странном ощущении, что называть её вот так ему нравится даже больше, чем по имени. Что-то в этом есть, то ли его собственный подсознательный восторг от того, что такая красивая взрослая девушка обратила на него внимание, то ли её попытки не улыбаться так довольно каждый раз, когда её так называет Сан. И всё-таки... телефон. Фу, неудобно, Сан ненавидит юбки с карманами. Хочется потереться о Хва, о нуну, но телефон мешается. Впрочем, кажется, только ему: самой Хва явно нравятся его действия. Но всё равно Сан остановил её не за этим. Медленно, понемногу он просовывает пальцы под низ корсета и гладит нежную, тёплую кожу. Под прикосновения попадается конец свисающей, согревшейся от её тела цепочки; Сан дёргает за неё совсем легко и слабо, просто так, чтобы подразнить — но Хва всё равно выдыхает так, что тема ошейника, наверное, потребует дальнейшего разговора. Хочется больше её тела. Не желая снимать с неё юбку, Сан вновь тянется к бедру и помогает закинуть на себя ногу. Уже знакомо скользит вдоль её ровной, длинной, словно у модели, ноги, но на этот раз на бедре Сан не останавливается. Хочется дать Хва тоже что-то материальное, ощутимое и взаимное, а не только чувствовать на члене её губы. Ну и сейчас — ткань её юбки, конечно; надеясь, что не испачкал её слишком уж характерно, Сан чуть отстраняется и смотрит вниз. Под его взглядом его собственная же рука двигается выше и выше, пока не достигает краешка тонких, кажется, тоже шелковых трусиков сбоку бедра — там сплошные ленты, и Сан бы посмотрел, Сан бы потрогал и развязал зубами — просто не здесь, здесь приходится просто тянуть их вниз, но почему-то так легко не получается. Сан недовольно морщит нос, и, Хва помогает ему, на ощупь дёргает с другого бока и, видимо, развязывает эти ленты, в которых Сан тут же путается. Но трусики уже без проблем сдвигаются ниже, и Сан скользит двумя пальцами в... ...в тёплую, тугую и горячую кожу, которую в каком-то врождённом автоматизме обхватывает в кольцо всей ладонью и взвешивает почти завистливо: член Хва кажется бо́льшим, чем у него самого, и, кажется, даже толще. Осознание настигает его медленно, но Сана можно простить: алкоголь, плещущийся в его крови, заставляет его жадно отвлечься на выдох, срывающийся с нежных розовых губ, на всё те же дрожащие ресницы и ленту на шее, и на цепочку, нижний конец который скрывается в декольте корсета. Вот на декольте — не на члене, честное слово, как бы ни смешно это ни звучало, — Сана и осеняет. Сразу получают объяснение все ранее замеченные им странности, все отличия и даже тот список "первого": ничего удивительного, что Хва так отличалась от его бывших девушек, — потому что она, наверное, была и есть не "она", а "он"! Если задуматься, и имя-то... Сан иногда общается со знакомым по имени Донхва. Да и в остальном чаще на этот слог кончаются мужские имена, и, видимо, Хва действительно представилась... представился... Щибаль, как сложно! И "нуной" больше не назвать! Наверное, Хва обычно представляется людям полным именем, но Сан просто не услышал тогда среди музыки и решил... Ну красивая же. Ну сложно было не решить. И корсет с совершенно мужской грудью, причём, в принципе, достаточно рельефной, чтобы не быть узнаваемо мужской, но достаточно красивой, чтобы быть нулевой женской. И удивление, кстати, когда Сан впервые говорит ей... ему "нуна". Удовольствие, правда, уже идёт в отдельную категорию, но вот об этом Сан собирается подумать чуть-чуть позже. И инициативность. Что он там думал, что девушки так не делают, что ли? Ну неудивительно, ну и не делают. Мужчины делают, хоть и переодетые в женщин. И неожиданную силу, и совершенно мужской восторг, когда Сан демонстрирует свои бицепсы, тоже теперь становится объяснить легче лёгкого. Широкие плечи, сильные бёдра — туда же, как и мысли про совместные занятия спортом. И покупку презервативов Сан смело записывает в тот же список. И даже "телефон", который он сейчас по-прежнему задумчиво держит в руке. Смешно даже вспоминать свои собственные размышления свысока: ах, если бы Сан был с Парнем с Большой буквы!.. Ну вот он — парень, и что? И то, что Уён, видимо, был прав. Как насчёт минета — который, по его словам, мужчины делают куда лучше просто потому, что без лишних объяснений понимают, что делать нужно, а что нет, когда ускориться и когда остановиться, — так, видимо, и насчёт всего остального: кажется, Сану больше подходит мужчина. Только ему подходит конкретный, а Уён все время предлагал ему каких-то не тех. Исключительно из-за шока (и Уёна, будь он неладен) эрекция Сана несколько ослабевает, и он явно слишком долго тупит, не шевелится, и нуна... А-айщ-щибаль, Хва! Хва в волнении морщит лоб. Теперь Сан отчётливо видит мужские черты лица, характерно широкие, пусть и аккуратно выщипанные брови, и даже кадык под лентой. Правда, перестать смотреть всё равно не в силах, но уже совершенно с другим настроем; собственная, испытываемая буквально несколько минут назад сахарная нежность уже начинает казаться ему слишком странной. Но ну... то есть Хва же понравилось? — Санни-я? — аккуратно, медленно спрашивает тот; Уён реально не врал. Теперь-то Сан с лёгкостью читает по лицу родное мужское же волнение в духе "ему не понравился мой член?". Честно говоря, Сан и сам ещё не знает, какие ему нравятся. На ощупь под юбкой смотреть не очень понятно, а задирать и смотреть как-то неловко. Помимо всего прочего, вдруг ещё решит, что Сан хочет сделать минет; опять же, может быть, он был бы и не против... Но сейчас он ещё слишком далёк от подобного, поскольку в принципе всё ещё осознаёт и переваривает происходящее. Но надо что-то сказать, спросить, может быть, отвлечь? Только на алкоголь Сан может списать свои дальнейшие действия. — Нуна, — смотрит он ей... ему в глаза. — Ты парень? В глазах Хва появляется испуганная растерянность, причём очень знакомого рода: точно так же... Айщ, Сан решает определиться просто: в моменте до его осознания — "нуна" и "она", после — "он" и "Хва". Точно так же нуна смотрела на него, когда Сан впервые назвал её, собственно, нуной, когда спросил, хочет ли она большего. А вот то выражение, в которое трансформируется растерянность на лице Хва, Сан видел у только Уёна, и то один-единственный раз. Им было, кажется, лет пятнадцать, и Уён пришёл ночевать домой не к себе, а к семье Чхве, напрочь избитый. Оказалось, кто-то из старшеклассников застал их в компрометирующей ситуации со своим другом, а крайним почему-то остался именно Уён. Именно тогда, в ту ночь, когда они долго-долго говорили о себе и в конце концов поцеловались, Уён поначалу смотрел точно так же — преданно и больно, сомневаясь в том, кто он и что́ он есть. Поцелуй тот тогда не привёл ни к чему, однако выражение это на лице Хва Сан узнает мгновенно и, желая его утешить, медленно, чтобы не слишком травмировать сухую кожу, ведёт вверх, а потом сразу вниз сомкнутыми в кольцо пальцами. От неожиданности Хва вздрагивает, вновь больше выглядя растерянным, чем расстроенным, и почему-то улыбается. В другое время Сан бы мог назвать эту улыбку жалкой, натянутой через силу, но теперь ему хочется выбирать совершенно другие слова. Хва... держится. С явственно видимой на дне глаз, знакомой всё по тому же Уёну болью, Хва старается не реагировать на его движения, как будто бы это какая-то ловушка. Как будто бы Сан вдруг возьмёт, засмеётся и убежит — или, наоборот, не убежит, но начнет оскорблять, может быть, даже ударит... Технически Сан в этот момент держит в руках самое дорогое этому человеку, и речь ну совсем не про член. Хотя и член, наверное, тоже, думает он, продолжая размеренные движения вдоль ствола, но член, наверное, уже вторично по сравнению с принятием или отвержением своей сути. Но Сан никогда бы никого просто так, без очень-очень весомой причины, не обидел. Разве что желая не просто досадить, но смертельно обидеть, спровоцировать драку, в которой его попытаются буквальным образом убить, — и никогда иначе. Тем более не с человеком, который ему нравится вне зависимости от пола просто за то, каков он. — Ты думал, что нет?.. — растерянно шепчет Хва, и Сан — весь внимание на её вдруг стиснутых, словно в сильной боли, губах, уголки которых неумолимо кривятся вниз. Весь цвет уходит из них, отливает прочь кровь, и кажется, что Хва вот-вот, зажмурившись, попросту упадёт в обморок. Ещё и эта нервная морщина-складка меж сдвинутых бровей, которую Сан замечает только сейчас, — всё это делает ему так больно самому, что он растерянно разжимает пальцы и вытаскивает руку из-под юбки, меняя до сих пор бывший очень вероятным секс на кажущиеся сейчас куда более важными и нужными объятия. Сан, в конце концов, не мудак. Хотя, может быть, иногда со стороны кажется иначе. Но он отчаянно старается им не быть, причём старается больше для самого себя, чем для кого-то ещё, просто чтобы было право себя уважать. И у него, конечно, есть вещи, которые вспоминаются перед сном — и накатывает бессонница, но эта, решает Сан, не будет одной из них. Оказавшись в его объятиях, поначалу Хва цепенеет, словно в принципе не понимает, что происходит, но потом Сан утешающе прижимается к его виску губами — как никогда не делал с Уёном, — и чувствует, как постепенно начинает расслабляться его худое, напряжённое и нервно натянутое, словно струна, тело. — Я думал, что нет, — еле слышно соглашается Сан, под стать самому Хва. Но его губы отделяют от уха Хва считанные миллиметры, и нет сомнения, что тот отлично разбирает каждое сказанное им слово и каждое признание. — Я вообще не понял до последнего. Но это... это не плохо, честное слово. Я должен был догадаться раньше, в конце концов, это гей-клуб. Неожиданно Хва отодвигается от него и возится, явно пытаясь заглянуть ему в глаза. Он рассматривает лицо Сана с заметным недоверием и говорит уже куда громче, ошеломлённее: — Ты ожидал встретить в гей-клубе гетеросексуальную девушку? — Ну я-то сюда пришёл, может, и девушка бы могла, — не подумав, роняет считавший до сегодняшнего вечера себя исключительно натуралом Сан и сразу понимает, что с его стороны это была огромная ошибка. Вздрогнув, Хва немедленно пытается отстраниться, и на его лицо тут же возвращается знакомая Сану болезненная улыбка раненой гордости. Приходится немедленно исправлять свои ошибки, почти в буквальном смысле вырывая у судьбы последний шанс: Сан ловит ледяные, нервные ладони и горячо сжимает в своих; теперь уже сложно перепутать эти руки с женскими, но, впрочем, Сана привлекали они и до понимания истинного пола Хва, как, впрочем, и привлекало в нём многое другое. — Хва, — поспешно зовёт он и сжимает пальцы, прося тем самым хоть ненадолго, но поднять на него взгляд. — Ты мне нравишься. Всё равно нравишься. Нуна или хён, неважно, пока это ты. Хотя, конечно, некоторые моменты явно требуют переосмысления, особенно те, что Сан рисовал себе поначалу в списке дальнейших планов, потому что вагинальный секс теперь отпадает точно, а с анальным Сан как-то никак. Не знаком: это ещё один пункт к тому дурацкому списку "его бывшие девушки не". По крайней мере, по большей части он не врёт: в общем плане Хва действительно ему нравится, но с учётом новых обстоятельств ему бы очень хотелось знать сначала некоторые вещи: например, зачем именно переодевается в девушку Хва, считает ли тот себя другого пола, насколько у него это серьёзно, ну и, в конце концов, какие ещё тараканы у него есть. Переодевания как концепция Сану нравятся, и если всё действительно получится — почему бы и нет? Но вот всё остальное... Впрочем, к нуне у него вопросы были бы примерно те же, но, правда, нуну Сан отчего-то рассматривал в первую очередь как девушку, с которой можно заняться сексом. А вот с Хва теперь размышляет о будущем, и оттого все эти вопросы вдруг разом становятся куда более животрепещущими. Правда, что нуне, что теперь Хва их не задашь здесь и сейчас: невежливо. И что, что Хва вдруг обнимает его сам, пусть неловко и достаточно стеснительно — но обнимает? В этот раз Сан держит рот на замке, а руки — а руками он, отчего-то куда смелее уже, чем в прошлый раз, гладит спину, водит пальцами по затянутым шнурам корсета, и ему почти не неловко сознавать, что Хва-то — в юбке, а он сам — по-прежнему со спущенными до середины бёдер брюками. Одной рукой, неловко повернувшись, он пытается натянуть их обратно, и Хва с любопытством следит за его движениями. — То есть секса у нас не будет, — констатирует он очевидное — что, между прочим, Сану вовсе не кажется настолько уж очевидным. По крайней мере, не с этой интонацией; от удивления он даже отпускает ремень, и брюки вновь пытаются съехать ниже. — А что, ты всё ещё хочешь? — сглатывает он. Исчезнувшая было эрекция немедленно заявляет о себе вновь, и вяло висящий у ноги член медленно под взглядом Хва начинает твердеть. Впрочем, на лице Хва — сомнение, благо что на этот раз не расстроенно-болезненное, но задумчивое, и неизвестно, хорошо ли это. — С мужчинами секса у тебя никогда не было, как я понимаю? — поднимает он на Сана глаза и медленно, словно бы пробуя остатки прошлого вкуса, облизывает губы. Кажется, она... ах, черт, Сан по-прежнему сбивается... Кажется, тот сам не обращает внимания на собственные действия, но Сан опять смотрит так, будто его взгляд умудрились приковать к Хва силой. Или, точнее, конкретно к губам Хва, и Сан даже до сих пор в состоянии мысленно ощутить их вкус, да и руки до сих пор помнят прикосновение к его телу. Ну не было, да. Никакого секса с мужчинами у Сана не было, и вообще. Чонхо не считается, это всего лишь рука на члене, причём даже через одежду, причём даже без дрочки — технически у него с Хва и то было больше! — Я трогал тебя за член, это считается? — отвечает он. Явно пытаясь сдержать смех, Хва кусает губы; теперь он кажется Сану ещё меньше похожим на девушку — или, может, тот просто перестал играть? Вышел из образа? Или просто Сан наконец смотрит внимательнее и видит и подбородок, и острые скулы, и красивые ямочки — и во всём этом явно видит мужчину? Честно говоря, его даже не пугает собственный неожиданно наступивший гей-кризис. Даже и кризисом-то это назвать сложно: благодаря Уёну Сан чёрт знает сколько лет был открыт для подобного, но как-то в целом не срасталось. Хотя случались отдельные моменты, конечно — тот же Чонхо или длинные, красивые пальцы Юнхо, которые Сан хотел куда больше отдельно от Юнхо. Или, например, в какой-то момент Сан целых минут пять засматривался на задницу Хонджуна, напялившего юбку поверх джинс... Надо было, наверное, ещё тогда заподозрить что-то. Ага, и что? Надеть на Хонджуна платье, назвать его нуной и жить дальше с оторванным членом? Нет уж, хорошо, что случилось так как случилось. Всему своё время. Сана здесь и с Хва устраивает. С этой его до сих пор мокрой в одном месте спереди юбкой, с торчащей из-под подола красной шелковой ленточкой трусиков... Айщ. То ли бы уже одеться, то ли раздеться до конца, а не вот это всё, слишком уж это и неловко, и возбуждает одновременно. — Хотя бы презерватив-то ты сам надеть сможешь? — поддевает, поймав его устремившийся вниз взгляд, Хва — и о, это совершенно неожиданный не то что переход темы, но подход в целом, потому что Сан — не девственник. Честное слово — правда, Хва, видимо, неинтересно слушать его доказательства и тот пихает ему прямо в грудь знакомый фольгированный квадратик. Durex, читает Сан. И нервно сглатывает. Только теперь, когда Хва, отстраняясь, отворачивается и принимается поднимать юбку, до него начинает доходить вся реальность сложившейся ситуации. Он займётся сексом с мужчиной. Нет, не то: он займётся анальным сексом. Нет, тоже не так. Он займётся сексом с Хва, — и вот это оно. Отчего-то из режима нежной, трепетной нуны вдруг с лёгкостью перешедшим в режим сексуального наставника Хва. Задравшим до пояса юбку Хва, недвусмысленно демонстрирующим Сану спущенные до колен красные с кучей ленточек — прямо как он себе и представлял — женские трусики с мокрым пятном спереди. На член Хва Сану посмотреть тоже интересно, но вот его как раз юбка загораживает целиком и полностью. Даже когда Хва окончательно поворачивается спиной и облокачивается локтями о стену, словно встаёт в очень высокую планку, юбка всё равно прячет всё самое интересное. — Так и будешь стоять? — с еле заметной и несколько покровительственной улыбкой оборачивается к нему Хва и взглядом указывает вниз, на презерватив, который Сан по-прежнему сжимает меж пальцев. Схватившись, Сан рвёт фольгу и почти на ощупь, между прочим, без каких-либо сложностей раскатывает тот по члену, придержав двумя пальцами кончик, и дальше вновь замирает, не зная, что делать. Под его вопросительным взглядом Хва выгибается сильнее, и наконец Сан видит. Не око Саурона, как иногда называет задницу с подачи Юнхо Уён, а сверкающий розовый... м-м-м... камень? Не бриллиант точно, или это тоже стразы такого размера? В общем, анальную пробку с декоративным основанием Сан опознать способен даже несмотря на недостаток опыта, спасибо. Какая разница, как её называть. Но вот с этим нуна... сидела тогда на этих твёрдых стульях? Шок-контент. В любом случае, красиво. И задница ещё красивее, чем была тогда на ощупь, и пробка выгодно оттеняет слегка смуглую кожу. — Вытащи её и убери, — приказывает ему Хва, повернувшись вполоборота и острым взглядом коршуна наблюдая за его действиями. С его мужским острым, загнутым носом — мама, ты родила очень невнимательного сына, — он чем-то действительно похож на хищную птицу, завидевшую цыплёнка. Или котёнка в случае Сана, потому что Сан предпочитает ассоциировать себя с кошками, а котят птицы тоже, бывает, уносят. Но не его, фыркает про себя Сан и решительно подступает ближе. Как вообще Хва держится на этих шпильках? Страшно прикасаться к нему ещё и из-за этого: а вдруг сильно толкнёшь — и упадёт? Конечно страшно ещё сделать что-то неправильно, сделать больно или просто так, что Хва не понравится, но и уронить его — тоже. Поэтому сначала Сан прикасается совсем слабо, бережно, нежно ведёт рукой по полупо...по заднице, со вздохом мысленно поправляет он себя. Попа — это у девочек. А это красивый мужской зад, который очень приятно обхватывать ладонью и сжимать пальцами, не боясь случайно переборщить: Хва недвусмысленно стонет, показывая, что ему нравится. Однако, стоит Сану взяться за неожиданно скользкое оголовье пробки и медленно потянуть наружу, Хва шипит и немедленно оборачивается вновь. — Это моя любимая пробка и я рассчитываю ею сегодня ещё воспользоваться, — хмуро предупреждает он. — Испачкаешь — и я вставлю её в тебя. Айщ. Ругающийся Хва выглядит неожиданно горячо; но "испачкать" — это как? Не класть куда-то... куда? Явно не в раковину, и явно, конечно, не на унитаз, да и подоконник здесь не выглядит слишком уж чистым... Можно, конечно, надёргать туалетной бумаги, но это время... Сан, между прочим, свои брюки совсем недавно стирал и сегодня после этого надел впервые. Карман — это достаточно чистое место?.. Однако оказывается, что Хва не может подтвердить или опровергнуть этот вариант, поскольку, уже вновь отвернувшись, он водит рукой под юбкой туда-сюда и, видимо, занят очень важным делом, которым без Сана вообще-то заниматься здесь ну никак нельзя. Запрещено. Подвинувшись ближе, Сан прижимается членом к его заднице, ведёт спрятанной в мокром от смазки презервативе головкой по коже, оставляя блестящий след, который ему очень хочется поцеловать, но с дальнейшими действиями ужасно колеблется. Прямо вот так вставлять, как с девушкой? Быстро или медленно? Без подготовки? Пробки же достаточно?.. — Хватит издеваться, — не поворачиваясь, ворчит Хва и, бросив то, чем там занимался в одиночку, хватает себя за задницу, и провокационно раздвигает ягодицы руками. Растянутое, влажное отверстие красиво блестит, манит и притягивает к себе, провоцирует толкнуться туда с разгону... На ассоциации с "толкнуться" Сан снова вспоминает о шпильках, с которых можно упасть, и хмурится. Нет уж, вне зависимости от того, что по этому поводу думает Хва, ему придётся действовать медленно. После первого же прикосновения Хва немедленно убирает ладони, лишая Сана этого восхитительного зрелища, и вновь опирается о стену. Впрочем, дальше Сану всё равно приходится не смотреть, а чувствовать, и он сам тоже наклоняется ближе, выставляет прямые, вытянутые руки и бесцеремонно, одновременно с первым же нажатием кусает сбоку шею прямо над лентой. Не со всей дури, конечно, но, наверное, ощутимо: с громким стоном Хва выгибается вновь, буквально втягивая его член глубже насильно — Сан старается не думать, как именно тот это делает, — и разница между девушками и и парнями в этот момент становится нагляднее ещё на один конкретный, очень важный пункт. Парни приятнее, без вариантов. Точнее, даже приятным это не назвать, это гораздо теснее, интенсивнее и жарче, чем быть внутри у девушки, и если с чем-то сравнивать — то с горячей ванной и жерлом вулкана, всё настолько же хуже. Ещё даже не войдя до конца, Сан уже готов кончить под издаваемые Хва тихие звуки удовольствия; старательно пытаясь отвлечься, он вновь кусает маячащую прямо у него перед носом нежную сладкую шею, ощущая себя чуть ли не вампиром. Упираясь ладонями в стену, он всем собою накрывает Хва, почти вжимается в его спину, чувствуя, как цепляются за майку тонкие пряжки корсета, и продвигается всё глубже. Настолько невозможно терпеть, что одной рукой Сан всё-таки обнимает его за талию, чтобы уж точно не дать упасть, и наконец вталкивает себя до упора. Божественно, хоть Сан и атеист. Идеально. Но риск преждевременно кончить всё ещё слишком высок, поэтому приходится замереть, пережидая самый опасный момент. Даже Хва его не торопит, а только тяжело дышит под ним и, кажется вздрагивает — так что хорошо, что Сан по-прежнему придерживает его за пояс просто на всякий случай. И чтобы быть ближе, разумеется. Но ох, как тяжело, особенно когда Хва шевелится первым и пытается обернуться к нему. — Двигайся, — приказывает он и шире расставляет ноги, из-за чего член Сана незримо стискивает ещё сильнее, и он сам уже начинает непроизвольно дрожать. Но Хва просит и, отстраняясь, Сан медленно, буквально по сантиметру принимается вытаскивать, потому что и самому сложно, и опять вдруг страшно сделать больно — в конце концов, это же не девушки, у которых всё рассчитано природой... — Быстрее, — низко, раздражённо выплёвывает Хва. Его приказ будто сам собой минует мозг и устремляется к телу Сана: без активного участия разума его руки опускаются на красивый изгиб поясницы Хва, нежно гладят... На мгновение, отвлекаясь, Сан почти забывает, зачем это делал, а затем Хва провокационно сжимается изнутри и даже заставляет зашипеть от интенсивности ощущений. Айщ, думает Сан. Сам напросился. Основная механика здесь явно ничем не отличается от секса с девушками: крепко сжав пальцы на талии, он с силой вталкивается на всю длину и тут же выходит почти до конца. Под доносящийся из основного зала клуба ритмичный, ровный бит набирая обороты, ускоряясь и находя правильный, подходящий им обоим ритм, Сан почти проваливается в ровное, отвлечённое на собственные ощущения забвение, однако забытые Хва задранные полы юбки всё сползают и сползают ниже с пояса, пока наконец не начинают Сану мешать уж совсем. Хочется снять их, оторвать, убрать куда-нибудь — но Хва явно не оценит. Хочется увезти его отсюда к себе, пока как раз нет Уёна, разложить Хва на кровати и заняться с ним сексом в более удобной позе, и попробовать всё, что Сану только придёт в голову — только уже нормально, а не думая про девушек. Много чего хочется. Кончить, правда, хочется больше, но, задирая юбку обратно, он терпит, но ощущает себя, правда, всё равно как в старых западных порнофильмах, в которых средневековые слуги обязательно носили длинную одежду в пол и где хозяева обязательно ловили служанок где-то в тёмных коридорах, вот точно так же задирали юбки и вставляли прямо сходу, пользуясь правом и безнаказанностью. Ассоциации возбуждают его ещё сильнее, хотя тут, наверное, так сработает вообще всё что угодно, исключая Уёна, но представлять себе Уёна во время секса Сан по-прежнему не готов. Но отвлечься на что-то ещё, замедлиться не получается, потому что Хва прогибается под его толчками, тихо, сдавленно ругается себе под нос и так же тихо стонет, повернув голову и приоткрыв рот. Не выдержав, Сан вновь прижимается к нему всем телом и тянется к его губам. Впервые этот поцелуй для него — уже с точным осознанием, с кем он имеет дело; Хва жадный даже с учётом интенсивности движений Сана, даже несмотря на неудобный угол. Стоит Сану прервать поцелуй на какое-то мгновение, ещё более неудобно вывернув руку, Хва за волосы тянет его обратно и врывается языком в его рот. В такой позе Сана хватает только на короткие, быстрые движения с малой амплитудой, которых ему самому становится слишком много. Однако Хва не кажется настолько же близким, поэтому, действуя исключительно интуитивно, как с самим собой бы действовал, Сан всё-таки суёт руку под юбку и на ощупь находит среди складок ткани член. Сразу оказывается понятно, что там копошился Хва — тоже, оказывается, надевал презерватив, и это, наверное, ужасно продуманное решение, чтобы не испачкать одежду, ну и в том, конечно, смысле, что Сану так оказывается гораздо удобнее, чем в прошлый раз. Ему даже не приходится искать какой-нибудь особенный для Хва ритм: оказывается достаточным просто держать руку, и под его толчками член Хва сам собою скользит в тесное кольцо его пальцев. Сразу же до того мерно качавшийся ему навстречу Хва теряет ритм и стонет глухо и протяжно, и так ужасно горячо, что Сан уже действительно терпит с трудом. Новый поцелуй, который Хва же вновь и инициирует, затягивает его слишком глубоко в пучину удовольствия, а укус за губу вновь посылает по всему телу разряд мучительного тока. Со стороны Хва это действительно становится непродуманным действием, поскольку именно этот укус оказывается для Сана последней каплей на весах. Отчаянно пытаясь синхронизироваться, он сбивается и сам, коротко вздрагивает и стискивает пальцы, как во время собственной же дрочки выворачивая руку и сжимая пальцы под головкой. Очередная разница Хва с девушками оказывается в том, что мужской оргазм не подделать. Если с девушками Сану приходилось спрашивать, то здесь очевидно всё: и горячая сперма, наполняющая презерватив Хва, и сжимающаяся вокруг его члена задница, из-за чего он даже не может двинуться лишний раз и кончает тоже прямо так, уткнувшись Хва куда-то в висок, вжавшись в него всем телом и зажмурив глаза. На ногах он остаётся чисто автоматически, да и Хва удерживает, видимо, тоже совершенно рефлекторно, всё ещё переживая наступившее сладкое наслаждение, и тянется за поцелуем, которого, однако, почему-то вдруг не получает. Хва отталкивает его, и Сан выходит, прежде чем успевает вообще прийти окончательно в себя и сообразить, чего от него хотят, действуя исключительно все на тех же инстинктах — но, оказывается, вдруг угадывает. — Слишком много, — коротко объясняет Хва, отводя глаза, и стаскивает с себя презерватив, завязывает его и отбрасывает в мусорку. Спохватившись, Сан начинает приводить в порядок и себя, вежливо не глядя, как Хва вновь натягивает трусики и старательно завязывает над бедром шелковые красные ленточки. Ничего такого в этом нет, но слишком велик шанс возбудиться повторно, а заниматься снова сексом здесь, когда можно уехать домой вместе и заняться им там — нет, спасибо. Застегнув брюки, Сан возится с ремнём. В это же время Хва поправляет на себе юбку и, неизвестно откуда вытащив маленькое, карманное зеркальце, принимается внимательно рассматривать и подушечками пальцев поправлять пострадавший макияж. Потом вдруг решительно, громко вздыхает — и звучит этот вздох почему-то ужасно подозрительно. — Спасибо, Санни-я, — коротко, знакомо и очень-очень искусственно улыбается ему Хва и, сделав шаг навстречу, коротко, очень вежливо касается его щеки губами. Тут же, мгновенно, пока Сан ошеломлённо хлопает глазами, отступив обратно, Хва разворачивается и берётся за ручку двери. — Стой! — Сан успевает среагировать лишь в последний момент. Потому что — а как же поехать домой, а как же... всё остальное? — Ты куда? Никуда не деваясь, улыбка на губах Хва становится лишь вымученнее. — Обратно к друзьям, — сообщает он и немедленно принимается хмуриться. — Айщ, Санни-я... То, что сейчас произошло, было очень хорошо, но... Недвусмысленная пауза явно направлена на то, чтобы заставить Сана самого догадаться, что Хва имеет в виду, и он действительно догадывается, он не идиот же, в конце концов, — однако и верить не хочет. В конце концов, ему же так понравилась нуна, так нравится Хва, и ему буквально недостаточно одного короткого раза у стены в туалете клуба, ему нужно больше — и попробовать его на вкус, и узнать ответы на свои вопросы, и увидеть его потом ещё раз. — ...но я не связываюсь с натуралами, — в конце концов, заканчивает предложение Хва. — Но я не натурал! — тут же возмущается Сан вместо того, что хотел сказать. Потому что как можно оставаться натуралом после однополого секса? Это не так работает! Даже с учётом похожести Хва на девушку — Сану просто нравится Хва, а не девушка-Хва или парень-Хва. Спохватываясь при виде того, как вновь сжимаются его пальцы на ручке двери, Сан торопливо просит: — Оставь хотя бы номер. Хва притормаживает. — Прости, Санни-я, — тихо качает головой он и улыбается всё так же: — Дело не в тебе. Ты был очень хорош, если тебя это успокоит, любая девушка будет счастлива быть с таким как ты. Во-первых, не любая, недовольно думает Сан, потому что любые у него уже были и толку-то? Во-вторых, то есть дело в самом Хва, это что, Хва плох, что ли? Уже собираясь возразить, он открывает рот, но... Но Хва вновь качает головой. — Извини, Санни-я, — ещё раз говорит он, но на этот раз это "извини" — это "я виноват". Прямое подтверждение тому, что Хва произнёс несколько секунд назад: тот действительно считает, что дело не в Сане, и от этого становится обидно так, как не было сегодня вообще. И давно не было, наверное с самого расставания с одной из последних девушек — как раз той, которая спала с ним, чтобы отомстить другому, а не потому что ей нравился сам Сан. От обиды же он не находит слов, и в этом его ошибка: наконец потянув на себя дверь, Хва выскальзывает наружу в образовавшуюся щель. Еще считанные мгновения до Сана доносится разом ставшая громче музыка, слышатся людские голоса... Хва попросту сбегает от него, это очевидно и неоспоримо: по выражению его лица и той улыбке, по брошенному в последнее мгновение сожалеющему взгляду, по, в конце концов, так и оставшейся болтаться в кармане Сана вымазанной в смазке стеклянной анальной пробке с розовой стразой-основанием. Вот и что теперь с ней делать спрашивается, а?.. *** Домой Сан приходит совершенно не в духе, и тот факт, что Уён ночует где-то ещё, лучше ситуацию вовсе не делает. Если бы не тренировка и не остальное расписание на следующий день, Сан бы напился — вместе с Уёном или один, неважно, но приходится терпеть и страдать молча. Вместо Уёна, уже окончательно протрезвев, Сан жалуется Бёль, своей кошке, держит её на коленях полночи, гладит и недовольно ворчит, пока не надоедает даже ей. Сбежав, Бёль устраивается спать на своём лежаке в противоположном конце комнаты, и, глядя на неё и воодушевляясь примером, Сан заставляет себя лечь спать тоже. С утра он просыпается тоже совсем не в духе, потому что похмелье никуда не девается, пусть даже и выпил Сан вчера совсем ничего, но всё равно жизнь полна ужасов и страданий, и даже автобус уезжает прямо у него из-под носа. Идти, конечно, всего ничего, и по дороге Сан покупает себе ледяной американо — но тем не менее. Ненависть. Злость. Emotional damage. На подвернувшегося невовремя под руку Чонхо он почти срывается и рычит, причём сам же прекрасно понимая, что отыгрывается на других за свою вчерашнюю ошибку, за слишком долгие раздумья, когда надо было хватать, держать, переубеждать, бежать следом — да что угодно, только не стоять обиженным столбом. Сам дурак, а теперь страдают другие. Сан извиняется, но поздно: у Чонхо настроение испорчено тоже, и до самого конца тренировки тот напрочь игнорирует его существование как данность. И вроде бы всё как всегда, и Чхве Ёнджун-ним, их наставник-хореограф, уже готовится их отпускать, когда двери зала вдруг распахиваются и к ним заглядывает Гюук-ним, директор их маленького, состоящего всего из девяти человек, если не считать трейни, лейбла. У них даже менеджера будущей группы — и то пока нет, всем занимаются либо Иден, либо как раз Гюук-ним. Хотя, конечно, обещают кого-то нанять ближе к дебюту, но и то кого-то одного, а не как у взрослых, по менеджеру на каждого. За спиной Гюука-ним маячит чья-то фигура. В кои-то веки воодушевляясь, Сан поднимает голову: им давно обещали восьмого человека, но всё никак не могли никого найти, и Хонджун лично перебрал и переслушал уже кучу народу, — и ему уже начали намекать, что никакого восьмого может не быть с такими-то запросами, но, видимо, всё наконец получилось. По радостной, восторженной ухмылке Хонджуна понятно, что тот предвкушает их реакцию и уже явно знаком с этим новым трейни и новым кандидатом — и если уж Хонджун уверен, что тот им подойдёт, значит, это так и есть. — Минутку внимания, все, пожалуйста, — хлопает Гюук-ним в ладоши и отходит в сторону: — Познакомьтесь, пожалуйста, с новичком и позаботьтесь о нём, хорошо? Это Пак Сонхва-ним. Проходи, Сонхва-я, они не кусаются... Сначала Сан цепляется слухом за знакомое окончание, а затем что-то неосознанное, интуитивное заставляет его внимательнее глянуть на вышедшего вперёд нового трейни. Не слишком высокий — может быть, чуть ниже Сана, в обычных джинсах, совершенно не скрывающих длинные, прямые ноги, в водолазке с высоким горлом, из-под которого сбоку всё равно виднеется самый край укуса, с тёмными волосами, собранными на затылке в хвост, на них смотрит и сдержанно, болезненно улыбается очень знакомой улыбкой очень знакомый же Сану человек. На ноги Сан вскакивает даже раньше Хонджуна и подходит ближе самый первый, раньше всех, широко при этом улыбаясь. — О, Санни, — поощрительно кивает ему Гюук-ним. — Молодец. Поможешь Сонхве освоиться? — Конечно, саджанним! — Сан быстро кланяется ему и поворачивается: — Приятно познакомиться, Сонхва-ним. Или можно просто «хён»? Неописуемое понимание на лице Сонхвы, осознавшего наконец, кто стоит перед ним, Сан мысленно фотографирует, делает скриншот и запихивает в самые глубины памяти — чтобы довольно лелеять в будущем. — Меня зовут Чхве Сан, — представляется он и, даже не давая Хонджуну приблизиться, протягивает руку: — Показать тебе здесь всё... И одними губами, пользуясь тем, что ему-то в лицо здесь никто не смотрит, договаривает: «...нуна?». Сонхва заметно раздражается — по изменившейся улыбке видно, так что Сан, можно сказать, своего добился. В первую очередь того, что остальных Сонхва в его пользу игнорирует тоже, а не только оставленного в стороне Хонджуна — и, хватаясь за его руку, делает быстрый шаг навстречу. — Начни с туалета, если тебя не затруднит, Сан-ним, — вежливо просит он, но его глаза сверкают так, что очевидно без дальнейших объяснений — скоро Сана будут убивать. Мучительно, медленно и, возможно, с предварительным отрезанием языка, чтобы уж точно никому не проболтался. Однако им ещё вместе тренироваться, вместе учиться и, судя по всему, вместе дебютировать, поэтому, ведя Сонхву в дальний конец коридора, Сан даже не пытается скрыть довольную ухмылку. Так сказать, идущие на смерть приветствуют тебя; авэ, нуна. конец