Иллюзия контроля

Издав негромкий стон из-за света, назойливо пробивающегося сквозь сомкнутые веки, Эвелин попыталась перевернуться на другой бок. Вот только руки, уши, лицо и, похоже, она сама целиком запутались в собственных волосах, лишивших её всякой возможности двигаться. Какого дьявола она не собрала их в косу? Ей казалось, что её преследует самое настоящее похмелье от выпитых минимум двух бутылок непременно сладкого шампанского, иначе чем ещё можно объяснить всю ту тяжесть и туман в голове. Всё же перевернувшись на другой бок, Эвелин попыталась восстановить события минувшего вечера. Убийство, ещё убийство, какое-то пьяное возвращение домой и… Джим. Проскочившая мысль о том, что после случившегося между ними он наверняка снова сбежал, улыбкой отразилась на её лице. Ведомая желанием доказать свою правоту, она протянула руку ко второй половине кровати, ожидая коснуться холодной простыни, но пальцы дотронулись до тёплой кожи. Глаза распахнулись, явив ей картину: в её квартире, на её кровати и на её собственных простынях лежал единственный понимающий её человек. — Ты портишь мой сон. И эти твои волосы… Они повсюду, Эвелин!  Она рассмеялась и, вытащив из-под себя как можно больше волос, набросила их на Джима, плотным слоем скрыв его лицо и торс. Он брезгливо замахал руками, желая высвободиться из этого плена, но эти судорожные движения лишь раззадорили её, провоцируя смеяться громче и звонче. Завибрировавший на тумбочке телефон спас Джима из этого плена. Убрав волосы, Эвелин поймала уползающий гаджет и взглянула на экран. Смех мгновенно исчез, не оставив даже лёгкой улыбки на губах.  — Привет, — как можно беззаботнее проговорила Эвелин, прижимая мобильный к уху.  — Эв… Мой отец. Его убили.  Ей впервые довелось слышать срывающийся голос Катарины. И впервые довелось столкнуться с реальными последствиями своих поступков. Она должна была проявить участие, должна была изобразить сострадание, но внутри вновь царило оцепенение.  — Боже… — выдавила Эвелин из себя, резко ущипнув себя за бедро. — Я могу чем-то помочь?  — Что за идиотский вопрос?! Ты сможешь вернуть мне отца?! Или нормальную жизнь? Или, может, хотя бы сможешь найти чёртового стрелка?! А то вдруг он тоже хорош в вашей идиотской стендовой стрельбе! — сорвалась на крик Катарина, от которого Эвелин до крови прикусила щеку. — Прости, Эв… Я знаю, что ты не виновата…  — Мне идёт? — спросил Джим, накинувший на плечи выуженную из недр шкафа длинную шубу. — У тебя… Мейнард? — спросила Катарина.  — Да, — ответила Эвелин подруге и отрицательно качая головой Джиму. — Послушай, я… Я очень тебе сочувствую.  — Спасибо, Эв. Я позвоню тебе позже. Сообщу все детали. Ты ведь придёшь?.. — Конечно, — ответила Эвелин, совершенно не понимая, как можно прийти на похороны человека, которого сама же убила.  — Я знаю, ты не виновата… — повторил Джим слова Катарины, как только телефон Эвелин улетел на подушку. — Я очень тебе сочувствую… — повторил он её собственные слова и, присвистнув, вытащил что-то из кармана шубы. — Вот это находка! Это же тот самый, да?   Эвелин взглянула на Джима, рассматривающего платок, которым она скрыла причастность к убийству педофила на рождественском балу.  — Ненавижу эту шубу! — выпалила она и попыталась выхватить платок из лап психопата, но он увернулся. — Дьявол, Джим, отдай! Это же улика.  — Извини, но я так люблю окружать себя вещичками, от которых у людей начинаются нервные срывы, — подойдя к своему пиджаку, аккуратно висевшему на спинке кресла, он убрал платок во внутренний карман. — И что не так с шубой?  — Она из животных.  — Ни за что бы не догадался. Твой отец ведь был охотником, да? Как и брат.  — А я нет.  — То есть папочке подружки ты пускаешь пулю в лоб или куда там, а норку тебе жаль? Какой вкус! — Всё же сняв шубу, он принялся возвращать её туда, откуда достал. — Откуда она у тебя тогда?  — Отец подарил на один из дней рождения.  — Возьмёшь его? — достав синее платье на одно плечо, в котором она была в их первую встречу, Джим бросил его на кровать. — Ты когда-нибудь думала о том, почему отец так к тебе относится? — Как сентиментально, — вытаскивая действительно необходимые вещи вроде нижнего белья, носков и пистолета, бросила Эвелин.   — Ты про платье или про мысли об отце?  — Мы никогда не говорили об этом. Может, я напоминаю ему маму? Мы ведь похожи.  — Или дело в чём-то другом?  — Что ты знаешь, Джим? — Эвелин резко развернулась, готовая выхватить из кожаного чехла один из метательных ножей.  — Ничего, — невинно подняв руки, ответил он. — Не знал, что тебе нравится холодное оружие.  — Они меня успокаивают.  Его заразительный смех заполнил всю спальню, и Эвелин, не удержавшись, тоже рассмеялась, пока не почувствовала странное волнение в груди и не поймала себя на любовании за Джимом, который с азартом продолжал копаться в её вещах. Неужели он искренне желал её переезда? Неужели он выбирал среди её гардероба именно те вещи, что нравились ему на ней? И неужели он больше никогда её не предаст? — Что? — поинтересовался он, заметив её взгляд. — Ничего. Отвернувшись от него, Эвелин украдкой прикоснулась к щеке. Она и впрямь пылала и наверняка залилась густым румянцем. «Дьявол».

***

Поставив носочек на край его дивана, Эвелин медленно натягивала чёрный чулок. Вопиющий идиотизм. Она собиралась на похороны, но при этом желала внимания Джима, который, уткнувшись в ноутбук, сидел в своём любимом кресле и не бросил на неё ни одного даже короткого взгляда. И пусть французы привыкли считать, что изысканное бельё выбирают в первую очередь для собственного удовольствия, неужели его вовсе не будоражили её полупрозрачный бюстгальтер с вышивкой, кружевные стринги и пояс для чулок? Закончив с нижним бельём, Эвелин надела лаконичное чёрное платье чуть ниже колена и обула самые простые лодочки на невысоком каблуке.  — Надеюсь, ты умрёшь здесь от скуки, — бросила она Джиму, накидывая пальто, и, прихватив сумочку, скрылась за дверью.  Запрыгнув в кэб, который совсем как фильмах удалось поймать чуть ли не одним взмахом руки, Эвелин назвала адрес и всю дорогу поглядывала на телефон, желая получить хоть одну провокационную СМСку от психопата, но он молчал. Ей казалась, что совместная жизнь будет настоящим пожаром, полным совместных преступлений, но вместо этого Джим либо физически исчезал, либо растворялся в своём ноутбуке, совершенно не посвящая её в свои дела. Так и не дождавшись сообщения, она расплатилась за поездку и нехотя покинула салон, сделав самое печальное лицо, на которое была способна.   Подойдя к самому входу, Эвелин остановилась у светлого фасада готической церкви и, слегка задрав голову, взглянула на крест. Быть может, когда-то в этих стенах допрашивали убийцу, пытаясь заставить его раскаяться, признать вину и молить о божьем милосердии перед тем, как привести в исполнение смертный приговор. Стоит ли ей терзаться из-за содеянного, если каждый лишённый жизни, включая Томаса Бэйли, по праву заслужил пулю? И даже если жертва не соответствовала её стандартам, но всё же становилась целью киллеров, вряд ли она была хорошим человеком? Тихонько хмыкнув, Эвелин пересекла порог Божьего дома. Внутри церкви уже вовсю толпились многочисленные родственники и друзья семьи убитого. Это было вполне ожидаемо, ведь прибывать полагалось минимум за полчаса, а не за считанные минуты, как сделала Эвелин, опоздав на торжественную часть, когда близкие несли гроб к алтарю вслед за священником. Выбрав самую удалённую скамью, на которую к тому же падала тень от высокой колонны, поддерживающей стрельчатую арку, она опустила на неё. — А ты ведь католичка? — шёпотом спросил внезапно появившийся Джим, усевшийся рядом с ней.  — Как и мой брат, которого, как ты мог заметить, тоже пустили в англиканскую церковь. А вот как пустили тебя?  — Сказал на входе, что если не пустят, то я умру от скуки в своём кресле.  — Мы собрались здесь, дабы проститься… — начал священник свою речь под траурные ноты, сопровождающего его органа.  Джим накрыл её ладонь, покоившуюся на скамье. На секунду ей показалось, что он хотел её поддержать, но его ладонь двинулась дальше, беспардонно перекочевала на колено и принялась аккуратно собирать ткань юбки, делая её короче.  — Что ты делаешь? — цыкнула на него Эвелин.  — Священник же сказал, что нужно проститься. Почему бы не с остатками твоей морали? Да и сорок минут назад ты сама жаждала моего внимания…  Она взглянула на него, желая возразить, сказать, что он сошёл с ума, но, встретившись со слегка приоткрытыми губами и лениво изучающими её из-под ресниц глазами, не сумела ничего произнести, вспоминая проклятую книгу, рассказывающую про сексуальную распущенность психопатов, про их извращённые пристрастия и про то, как легко они нарушали любые социальные нормы. И ей так нравилось следовать за ним, открываться этой тёмной стороне, оставаясь безнаказанной… Она почти подалась вперёд, желая коснуться губами его кривоватой, пошлой ухмылки.    Вернув всё внимание к алтарю, Эвелин ощущала, как рука Джима аккуратно скользнула под её юбку, как провела по тонкому капрону чулка, как заигрывающе потянула за подвязку и как, отодвинув кружево, коснулась её. Пальцы на ногах непроизвольно сжались, дыхание перехватило, а в груди вновь разливалось тепло, которого она никогда не ощущала прежде.  Священник рассуждал о значимости того следа, который мы оставляем в душах других, и о том, как невыносимо сегодня тем, кто оплакивает покойного. Эвелин же, не отрывая пристального взгляда от Библии, чувствовала, как в неё проник второй палец Джима. Священник вещал, что покойный бесспорно обрёл покой в Раю, тогда как она осознавала, что её ждет лишь преисподняя. Зато рядом с Джимом. Из последних сил сдерживая порыв закрыть глаза от наслаждения, Эвелин отчаянно следила за дыханием, готовым обернуться стоном в любую секунду. Она представила, как их всё же услышали, как обернулись и бросили осуждающие взгляды. Или завистливые?..  — Аминь, — произнёс кто-то впереди, повторяя за священником, и это неожиданно стало последней каплей. С силой прикусив нижнюю губу, Эвелин запрокинула голову, как будто сдерживая слёзы, и, вглядываясь в деревянный потолок с золотыми коронами, наслаждалась запретными судорогами, охватившими её тело. Видели ли эти короны нечто подобное за свою долгую историю?.. Ощутив, как его рука скользит вниз по её ноге, высвобождаясь из-под юбки, она опустила голову и взглянула на него. Пальцы, которые всего мгновение назад были внутри неё, похабно скользнули в его рот.  — Господи, Джим… — Дьявол.  — Что?  — Обычно ты говоришь «Дьявол, Джим».    Пытаясь унять дыхание, Эвелин вглядывалась в почти чёрные от тени колонны радужки, и ей показалось, что она не только перестала быть атеисткой, но и впрямь повстречала дьявола.  — Пойдём, — довольно сказал Джим. — Настало время для одной из самых интересных сцены в твоей актёрской карьере! Ты ведь будешь плакать, выражая соболезнования Катарине и жене Томаса? Конечно, проявлять сочувствие ей совсем не хотелось, тем более с лицом, наверняка пылающим от оргазма. Но этого требовали социальные нормы. И этого желал Джим. Поднявшись со скамьи, Эвелин ухватилась за локоть своего психопата и вместе с ним зашагала по нефу к алтарю, вспоминая моменты, которые могли вызвать слёзы. На ум сами собой пришли похороны, которые, как ей казалось, она не запомнила, но сейчас отчётливо вспоминала, что Эрик родился, когда всюду цвела сирень, которую так любила мама. На её гробу было много сирени.  — Я соболезную вашей утрате, — прошептала Эвелин со слезами на глазах, касаясь руки теперь уже вдовы Бэйли.  — Соболезную, — участливо произнёс Джим. — Надеюсь, полиция найдёт виновного. Такие люди не должны оставаться безнаказанными. — Спасибо, Джулиан, — сказала Катарина и впилась в него глазами, словно подозревала в убийстве именно его.  Медленно двигаясь к выходу, Эвелин разглядывала аркады. Эта церковь была совсем не похожа на ту, в которой она в последний раз видела маму. Там господствовало барокко, фигуры ангелов, статуи святых, а своды полностью покрывали красочные фрески и лепной орнамент. Там было красиво и уютно, и оттуда совсем не хотелось уходить.  — У тебя есть родители?  — Ты не знаешь, как появляются дети? Конечно, у меня есть родители. — Где они сейчас?  — В Аду, наверное. Мир почему-то не щадит тех, кто оказывается рядом со мной. Или я не щажу.  Коварный скользкий цветок, выпавший из венка или чьего-то букета, едва не уронил её на пол, но рука Джима, которая, возможно, убила собственных родителей, удержала её на ногах, надёжно подхватив за талию.  — Джим, — тихо позвала она его, останавливаясь.  — М-м? — повернувшись к ней, протянул он. — Хочешь ещё немного побыть на похоронах человека, которого убила?  — Помоги мне найти убийцу моей мамы.