Ужас

Нога направлена параллельно разбросавшимся лоскутам по всей рубашке, открывая зияющий мёрзлый вид на широкое, но худое декольте, сдавленное чужим весом. Давит, а тело замирает, выжидая каждый раз действия. Носок ботинка ковыряет, будто изучая хладные органы, покоящиеся внутри, которым единственной перегородкой служила бледная гусиная от мурашек кожа, натянутая на костлявые точёные рёбра. Где-то под ней хлипко, тихо стучит сердце — обеспокоенные удары ещё не разорвавшейся плоти, наполненные паразитирующим страхом, бились об стенки грудной клетки, вновь и вновь сталкиваясь с границей дозволенного — костью. Тонкие, легко ломающиеся, в начале образующие грудинку с ключицами, не давая выпрыгнуть ни сдавленным от боли лёгким, ни сердцу, сделавшее ритмичный отскок в шестой раз, закипая от нетерпения на месте. Душа вертится, крутится, яростно сглатывая засыхающие мокрым следом на губах слова, неторопливо сформулированные ранее. Где-то ближе к шее пользущие вверх голосовые связки дрогнули в томном, разочарованном вздохе. Губы не двигаются, а слова не вылетают волшебным образом, язык лишь тяжелеет и прилипает к холодному замирающему нёбу, на котором были выцарапаны сгустки оставшейся с привкусом железа крови. Телу лишь приходится отчаянно дрожать, хлюпая разрастающейся багровой глянцевой лужицей под ним, в которой отражались размытые черты горящих и жаждущих смерти глаз напротив. Месть. Жалкая, въедающиеся в подкорку забитого гвоздями самосознания желание растоптать, подчинить своей воле — выточить собственный холодный оскал на тонкой коже. Приставить раскалённый докрасна из печи металл, приложить к худой, сотрясающейся от боли лопатке и заклеймить пару раз. Оставить унизительную метку, которую не срезать с кожи ножом и не вытащить из сходящего с ума болью разума. Эти чувства, это желание было гораздо глубже и корнями обоснованная. Это было больше, чем просто физически поиздеваться над содрогающимся в очередной раз телом. Это не было просто так: впиться зубами в глотку, вырвать вместе с завывающими гландами и трахею, откашливающая последний остаток секунд — это было лишь частью собственного воображения, но больше всего Штаты желал подчинить. Как покорную собаку, которая крутится и вертится возле ног — трётся послушно, воет только тогда, когда хозяину грозит опасность, кусает только тогда, когда хозяин сам этого попросит, а шавка будет беспрекословно выполнять каждую команду, удовлетворяя все душевные потребности Сэма. Хотелось посадить на строгий кожаный ошейник: внутри к шее выступающие шипами, не позволяющие слишком громко лаять — бессмысленно от покорности и послушности, если шавка говорит. Жертва должна осознать, понять, впиться умоляющими мольбами ему в ногу, заливаясь очередными горячими горькими слезами, но человек под его давящей на грудную клетку ногой не такой. Слишком капризный и своенравный. Слишком характерный и разговаривающий. Каждый раз он не уступал другим — язык всё время шевелился, помогая голосовым связкам издавать до чёртиков раздражающие мысли. США упивался злостью, готовый без элегантности наброситься на него, разорвать и разбросать последние клочки живого понимания и совладения собственным телом. Он хотел сокрушительно наносить очередные удары, каждый раз давая понять: подчиняться — это единственный смысл для такой своенравной шлюхи, как России. Он должен трепетать, пресмыкаться перед ним, вылизывая от пят до макушки. Ласкать только там, где разрешили, прикасаться только так, где приказали. Россия, чёрт его подери, должен был беспрекословно подчиняться каждому его возгласу — он кормил эту надоедавшую шавку чуть ли не собственной сиськой, выращивая из хлипкого парня толковое существо, где вместо страха в глазах — лишь желание убивать. Цербер, которого посадили на строгий железный поводок с ошейником, но которого вот-вот могли спустить. США слишком рано ослабил хватку... Преподал не тот урок, который должен был. Теперь вместо разумных, невинных глазок, каждый раз хлопающих в такт его голосу, целенаправленно подчиняясь как политически, так эмоционально-физически, придаваясь пусть не в сексуальном, но полноценном смысле США, глаза наполнились трезвеющим разумом. Это единственное, чего он до ужаса боялся, знал, выжидал, чтобы подавить, но поводок слишком ослаб в его руке, из-за чего псина спустилась, бросаясь в бега. Он хотел вызвать Штаты поиграть в кошки-мышки. Сэм, конечно, до ужаса обожал играть в эту игру, но сейчас она вызывала у него негативные чувства: каждый раз, хватаясь за подол рубашки, Федерация ускользал из крепкой хватки, иногда запинаясь об бугры красной ковровой дорожки, но не забывал сворачивать и увиливать по длинным лабиринтам муравейника. Штаты проклинал архитектурное строение Белого дома. Он и раньше относился к нему не очень, потому что постоянно путался, несмотря на частое нахождение здесь — глаза всегда глупо хлопали и смотрели из стороны в сторону, разбираясь, где его кабинет, но пару минут назад это сыграло с ним ещё большую шутку. Они бежали, комкая ковёр, ломая вещи, пугая посторонних охранников, разбрасывая, сталкиваясь с дорогущими картинами. Сэм однажды случайно влетел со всей силы плечом в портрет Линкольна, порвав его, проныл, что купит новую картину у художника, но снова пустился в бега, не теряя хват. Ноги двигались. Двигались. Двигались и двигались. Стопы порядком уставали, икры и колени тоже, США думал, не устал ли Федерация, но тот вовремя остановился, завернув, ой, как удивительно, в его кабинет. В кармане собственных брюк лезвие ножа приятно заскребло по коже. Мокрая поверхность армейского каблука снова вырисовывает смазанный рисунок грязью, оставляя на застывших, затаивших дыхание сосках вновь отчётливый отпечаток рифлёной подошвы — грязь осталась после сильного дождя на улице, к которой ещё дополнительно прилипала пыль от длинных дорожек в коридорах. Россия смутно кашляет, ощущая, как нож в порыве злости США впился в него, оставляя на паркете и большом круглом ковре кровь. Ранение было не тяжёлое — Сэм будто с хирургической точностью зарядил именно в бок, чуть выше и под углом около почек, не достигая их лезвием. Даже несмотря на порывы ярости, Штаты мог разумно мыслить и думать, потому что этим экземпляром он больше всего дорожил. Может, США чувствовал гораздо большее, чем потребность забрать у него территории и подчинить как колонию, но всё равно они всегда сохраняли дистанцию, будто Штаты боялся, что близостью слишком избалует ребяческий характер Руслана. Штаты хихикают, облачённый в тёмной комнате, на которого едва падает зернистый, выпадающий из дверной щели свет — он кренится, садясь на корточки. Он невесомо проводит рукой по грязной, измазанной груди, тычет большим горячим пальцем в ореол, больно вдавливая, получая на это неоднозначную реакцию — с уст Федерация послышался гулкий выдох, более болезненный, но до ужаса привлекательный. Губы невольно содрогаются в полуулыбке, наблюдая, как Россия съёживается, когда ощущает, что чужие, нерадивые ему пальцы начали скручивать сосок, то вдавливая, а после оттягивая. — Нравится, да? — у США очень обаятельный, тяжёлый голос, с более южным привлекательным акцентом — от каждого его вдоха и густого смеха девушки падали в обморок, а парни хлопали глазами, стесняясь что-то сказать ему в сторону. — Я бы тебя здесь прямо и отымел, только член не особо хочется пачкать. От последних слов Россия давится, краснеет, как сумасшедший. Несмотря на воспалительный процесс в районе бока, всё внимание переместилось на США, что с упоением уселся ему на грудную клетку, сдавливая и перекрывая чуть ли не полностью дыхательные пути. По габаритам Федерация, конечно, уступал — он был слишком неокрепший и молодым, а недавно навалившиеся на него обязанность заставила Россию сбросить третью часть своей мышечной массы и несколько килограммов, открывая взгляду натянутую кожу, в которую впивались утончённые рёбра и длинные, худые запястья, которые, если бы США хотел, мог бы обхватить лишь своей одной ладонью — большой и тёплой. Федерация тихо сглотнул, когда чужие губы — сухие и тёплые — пробрались к шее, оставляя ближе к яремной вене туманный рассеивающийся поцелуй. Тяжёлое, томное дыхание обожгло мочки ушей и ушную раковину, когда США навалился полностью собственным весом на Россию, прижимая не только грудь вместе с колющим боком, но зажал вместе руки, упираясь коленями в предплечья, сложно, но балансируя. Чужие аккуратные пальцы цепляют его за подбородок, внимательно чужой взгляд цепляется за узор, вырисовывающийся в ледяной поверхности голубых с оттенком василькового глаз. Неяркое вкрапление обвило, окольцовывая на краях радужку, приближаясь к внутреннему зрачку, тем самым темнея, углубляя свой взгляд, делая его, как США подметил, более взрослым и умным, будто всю свою жизнь Россия анализировал окружение и распределял плохих и хороших. Но это ведь не так, он ведь глупый, верно? Федерация всегда казался до дури дурманяще глупым и наивным. США этим охотно пользовался, скорее, для своих политических удовлетворённостей и недосягаемых (без ресурсов Федерации) целей, которые явно облегчали работу с разными трудностями поставщиков. Естественно, покупая собаку, в неё нужно инвестировать, так как без инвестиций шавка не станет хорошей, опрятной, не голодной. Ей также надо уделять собственным потребностям, поэтому США также тратился и в него, чтобы получить больший оборот выгод в будущем, думая, что благодаря своей щедрости Россия будет более благосклонен к нему и в будущем, как бы Сэм не завышал свои ожидания, подходящие скорее на неразумные далёкие мечты, они бы могли... воссоединиться. Как — вопрос затруднительный, и как бы не хотелось оттрахать чужую тощую задницу на этом чёртовом паркете, единственное, что он мог сейчас предпринять — помастурбировать на чужое соблазняющее личико, хватающее спелыми влажными губами от слюней кислород, которого так сильно не хватало. — Мне будет проще, если ты высунешь язык, — жёсткая шершавая ткань брюк упёрлась России прямо в подбородок, потираясь об кожу, царапая, оставляя после себя розоватые следы. Живот под задницей США дрогнул — то ли сработал рвотный, преждевременный рефлекс от слов Сэма, побуждающие опустошить всю еду, съеденную утром, то ли Руслан изрядно пытался сбросить с себя лишние восемьдесят килограммов, брыкаясь ногами и свободными от «ареста» бёдрами. Мужчина сверху, всё еще седлающий его грудь, что изредка от вдохов и выдохов поднималась и опускалась, улыбнулся, слегка привставая. Его ладонь удержала Россию на ровной поверхности, тыча, прижимая слабое, прикрытое потрёпанной пыльной рубашкой плечо, вжимая в твёрдую поверхность ковра. Несмотря на идеально пушистый вид ковролина, ворс оказался до ужаса твёрдым и впивающимся, хотя ранее, когда Россия любил располагаться на белоснежном кожаном диванчике, вдыхая все приторности запахов кабинета, именно этот ковёр казался самым мягким, судя по другим. Каждый раз, когда они находились вместе здесь, США усмехался над изучающим видом России, который рассматривал всё от пола до потолка, интересуясь разными книжными коллекциями, набитыми пучком в полки, стены, обвешанные разными картинами и портретами, смотря на которые у Федерация глаза расползались. — Не беспокойся, я сделаю всё... — США протянул предпоследние слова, затаив у России дыхание. Где-то внизу прозвучал будто гром среди ясного неба: растёгивающаяся ширинка зашкребла вниз, издавая противный металлический звук, — аккуратно, тебе просто надо дать мне воспользоваться твоим милым ротиком, шлюха. США казался до нелепости ребяческим — его слова всегда были наполнены смешной, беспорядочной пошлостью, игривыми отголосками детского сознания и мечт, за которыми Сэм тянулся как за сладостью. И, впрочем, он сам того не отрицал, ведь его облик всегда выстраивался как заигрывающий, с детским характером. Единственное, что присуще отличало США и обычного ребёнка — тело, более зрелый разум и жестокость. Жесткость. Жестокость. Жестокость. Штаты обожал унижать, обожал вбивать в тупую голову россиянина, что он, как страна, никто. Руслан лишь подчиняется его приказам, и всё. Он обожал подчинять и вдавливать своим авторитетом, аурой. Обожал эти искрящиеся, наполненные некоторыми крохотными слезами глаза, в которых виднелся один лишь ужасающий страх перед ногами Штатов. Из-под ткани боксёров, на которых слегка прилипла знакомая жаркая влажность в виде пятна, вылез толстый полувставший член — Россия широко открыл глаза, насколько это было возможно в его уставшем сознании, и охнул, когда США встал на колени прямо над лицом Руслана, пробуя пару толчков рукой. — Тебе нравится, нравится? — заговорщически защебетал Сэм, облизывая собственные губы, желающие вцепиться в чужие — напротив. Пальцы подошли по форме члена, обхватывая сухую, но разгорячённую плоть, что нависла где-то рядом с губами и носом Федерации: почему-то в ноздри забился жаркий мускусный запах, будто после ванной, где США тщательно отмывал себя, не жалея приятных лосьонов, от которых у Федерации горела грудь агонией. Настолько приятный и всепоглощающий запах, что он даже облизнулся, приоткрывая собственные уста. — Боюсь, вытрахать твой жалкий рот — это слишком скучно. Я буду просто наблюдать за тобой и смотреть, дрочить... Дрочить и дрочить, пока ты сам не кончишь от этого прекрасного вида, — США сплюнул себе в руку, размазывая собственные слюни по повзбуждённому органу. Член слегка дёрнулся в воздухе, выделяя бледную, полупрозрачную смазку, скорее всего — предэякулят, который США размазал по красноватой разбухшей головке, надавливая большим пальцем на уретру. В принципе, оценивая с нижнего ракурса, Федерация мог предположить, что чужой член достигал около двадцати сантиметров, меньше или больше — было без разницы. Он всё равно зажмурился, закидывая голову назад, будто это как-то поможет. Прикоснувшись ладонью к чужому подбородку и утягивая чужое лицо к себе, так, чтобы Россия смотрел только на шоу, США яростно задаёт темп, сгинаясь от поступающего удовольствия. — Смотри на меня, грязная ты шавка, забыл, кто тебя кормит? — США слегка наклоняется, и даже несмотря на всё ещё не самое близкое столкновение лицом к лицу, Россия может ощутить чужое сбивчивое дыхание. — Я тебе покупал одежду... Я помогал твоей жалкой, затхлой стране... Я помогал твоей молящей о нежности и любви заднице, которая хотела «этого». На лицо Руслана капнула чужая естественная смазка, оставляя засыхающий след на щеке — от этого у России скорчилось от отвращения лицо, и он выкрикнул, сопротивляясь сжатию пальцев его челюсти: — Заткни свою пасть, — в его рот резко пробираются два пальца, но всё ещё сжимая скулы, не позволяя укусить или сжать впивающиеся в язык фаланги. Пальцы США изучают чужой рот, дотрагиваясь до нежного нёба, трогая ласковые стенки рта, а после вталкивая их глубоко в глотку, вызывая у России предтошноту. Он давится пальцами, жалко смотря на член, который продолжают дрочить над его лицом — орган продолжает зловеще дёргаться в такт и махинациям руки Сэма, что чуть ли не стирает кожу в мясо. Над головой раздаётся продолжительный стон, вызванный от приятного ощущения — Штаты поднимает собственный взгляд в потолок, прикрывая глаза, и усмехается. — Трахать, трахать, трахать. Я должен трахать твою задницу, чтобы она заполнилась моей горячей спермой. Я хочу выскрести на стенках твоего ануса моё имя, чтобы те, кто тебя трахал, знали, что ты принадлежишь мне. Твоя грязная задница принадлежит мне, — США закусывает нижнюю губу, воет, дёргая бёдрами вперёд, воображая себе, что его горячая, склизкая в предэякуляте рука — рот России, который занят кое-чем другим. — Ты так разгорячённо берёшь в рот мои пальцы... Так давишься ими... Ты даже не знаешь, насколько будет лучше, если эти пальцы я заменю на свой член, который бы порвал твою шлюшью глотку. По красным щекам Федерации стекают капельки слёз — настолько плохо ему было от толкающихся в глотку пальцев, вытрахивая из него последнюю отдушину и частички здравого смысла, которые медленно, но верно утекали из-под его власти. Руслан больше не мог себя контролировать, закатывая глаза. Он слишком сильно устал, чтобы сопротивляться. Член над ним яро дрогнул, сообщая о своей скорой перезарядке. Он стукается толстой, набухшей головкой об щеку Федерации, обводя нежный и чистейший румянец, от которого у США поступает сильнейшее возбуждение. Вены члена наполнились, разбухая и поглаживаясь об нежную, ещё детскую кожу, после оставляя влажный след пота, смазки и слюны, которую время от времени США добавлял на свою руку. Закатывая глаза, Сэм кончает прямо на красное, задыхающееся лицо, выделяя большое количество спермы: попадает в рот, губы, на глаза, на растрёпанную чёлку и на плавящиеся от жары щёки. США полностью пометил его спермой, не давая даже шанса. В последний раз Штаты убирает свои пальцы и толкается в расслабленный, открывшийся рот, изливая остатки семени. — О боже, да, детка, глотай, давись моей свежей спермой, от которой ты не убежишь в ближайшее столетие... Если доживёшь, конечно, — усмехается США, глубоко хватая и наспех глотая воздух, которого ему до ужаса не хватало, чувствуя, как чужой рот сужается вокруг его члена. Самое отвратительное, что мог понять Россия, — его собственный член впился в жёсткую ткань брюк. Ужас.