Физика света

У птицы в горле

Хранится верность

Грядущим веснам.

© Эжен Гильвик

Первый раз Антон увидел Его в детстве. Мама играла на виолончели, иногда брала сына за кулисы, где маленького кудрявенького мальчика тискал за щёки весь состав оркестра и актёрская труппа. Самое интересное прежде находилось для мальчика в оркестровой яме, куда он из зала смотрел сверху — контрабасы, трубы, темневшие от времени тарелки и треугольники. А потом яма своё первенство потеряла. В их красивом театре тогда первый раз ставили «Книгу джунглей», которая больше была по мультику, чем по Киплингу. Антону мультик очень нравился. Особенно Маугли во всех его воплощениях. Конечно, Антон ждал многого. Но получил ещё больше. Мама что-то говорила про совсем ещё юного актёра, которого подобрали в глухой деревне под Свердловском и пожалели. Красивый, мол, сам в своей деревне кукольный театр организовал и развлекал детишек, читал наизусть стихи и прозу, умел даже петь и что-то ещё умел точно. Не Маугли, но Арсений. Даже имя у него было необычное. Делавшее его всё загадочнее. А для Антона на первом ряду — желаннее. Это он понял уже потом, спустя долгое время. Но ребёнком, глубоко или, возможно, на самой поверхности, он искренне влюбился. Арсений прыгал по сцене, говорил громко. Ему было девятнадцать, и его кудрявые тёмные волосы спускались до плеч, а яркий голубой цвет глаз наблюдался издалека — двумя драгоценными камнями они сверкали так ярко, что захватывало дух. До страшного худой, но при этом жилистый — не слабый. И ещё пёстрый от родинок на спине, руках, ногах, по шее и на щеках — будто везде поцелованный в прошлом. Об этих поцелуях рассказывала мама, когда тыкала Антона в кончик носа перед сном. Мол, в другой жизни туда очень часто целовали. Когда спектакль закончился, Антон почти заплакал. Он не хотел уходить. Арсений выходил на поклон, получал цветы — самые простые, сорванные по пути или в саду, или преступно — с клумбы. Антон сжимал кулаки. Он думал: в следующий раз тоже нельзя забыть цветы. Потом появились другие постановки. Арсений хватался за главные роли и взрослел. Антон спешил взрослеть следом. В выпускном классе он вытянулся так сильно, что уже не сидел в первом ряду — загораживал всем вид. Гордые сто девяносто семь. Но всё равно, Арсений был его ниже. Когда ему было четырнадцать, но почти пятнадцать — в конце марта, — Арсений первый раз позвал всех на свой день рождения в ресторан напротив театра. Напросившись с мамой, Антон пришёл с большим букетом, который не сорвал по пути, а купил в цветочной лавке, на все свои сбережения. И ещё тайком завернул в пергамент кусок марципана — большую редкость из Ленинграда, которую привезли родители, когда вернулись с очередных гастролей по Союзу. Конечно, за кулисами они виделись не раз. Арсений, помнилось как и все, не упускал возможности потискать Антона за щёки, а когда щёки стали меньше, ерошил волосы и звонко смеялся. Антон заглядывал в чужие глаза — такие кристально чистые и холодные, что было больно дышать, пока Арсений не отворачивался. — Какие красивые, Антон! Ирисы, именно синеватые, оттеняли Арсению глаза. Они ему шли. Целая охапка, на которую едва хватало даже его длинных изящных рук. Антону показалось, что именинник потянулся поцеловать в щёку, но в итоге просто обнял — за столом сидели гости и умильно следили за ними. Объятий тоже хватило, Антона обдало сладким цветочным запахом. Общались урывками. Антон приходил на спектакли с цветами. Арсений их принимал. Один раз шепнул на ухо, пригласил в свою гримёрку. Антон вспыхнул щеками и кивнул. В тот день они говорили обо всём подряд, и невпопад Антон ляпнул про поцелуи и родинки, Арсений засмеялся. Волосы он давно отрезал и теперь вихристая чёлка прикрывала его высокий лоб — ещё перепачканный белизной грима. Главные роли Арсений играл не всегда. Когда Антон стал старше, появились разговоры о том, что их театральный драматург потерял интерес к своему протеже. Виной был возраст, который уже достаточно далёк от очарования девственной юности или непостоянный и буйный характер самого артиста — никто не знал точно. С Антоном Арсений это не обсуждал. Иногда они встречались на городских дискотеках в Доме культуры. Отбоя от красивых барышень у Арсения не наблюдалось. Он вечно прятался в толпе мужчин, чтобы передохнуть, но не умел отказывать. Антон тоже танцевал. Ира смотрела на него большими и красивыми глазами, но Антон лишь виновато ей улыбался и старался не так очевидно искать вертлявого артиста театра в толпе. — В школе нам рассказывают про интерференционные картины. Это когда свет чередуется полосами. — Как зебра? — Улыбался Арсений. Он в жизни не знал математики и физики, оптики, точных наук, но не стеснялся этого. Антон же только радовался возможносии рассказать ему что-то новое. — Или пешеход. Светлые, тёмные и ты, Антон, который смеётся. — Антон смеялся как заколдованный, Арсений довольно щурился. До зелёного посёлка, где Арсений снимал комнату в старом уже, финском домике, было слишком близко от театра, чтобы вдоволь насладиться его обществом. Лепетавший обо всём подряд Арсений этой весной отмечал двадцать восьмой год жизни, и Антон, под случайным лучом падавшего за горизонт солнца, увидел у него первые морщинки — стрелки в уголках глаз, которые почти не различались под густыми и длинными ресницами. В гримёрке они часто прятались от целого мира и шептались, как сказали бы взрослые, о глупостях. Арсений взрослым не был. Антон относился к нему как к цветку, который обязательно надо было любить, иначе завянет. Как было однажды, когда он не смог выйти на сцену, потому что опух глаз — слишком очевидно, чтобы никто не увидел даже с последнего ряда. Тогда Антон утешал его, гладил по голове и предлагал плюнуть, чтобы быстрее прошло, как учила бабушка. Тогда Арсений улыбался сквозь слёзы. Когда из наивности Антон вырос, даже не получилось бы вспомнить. Просто однажды ему всё рассказали старшеклассники: пестики, тычинки. Или что-то одно (на одно). Арсений тогда беззаветно переодевал блузу с рюшами и оголил плоски живот, полоску тёмных волос, убегавших под линию брюк. Смутившись, Антон отвернулся. А ночью долго не мог уснуть, пока не сдался, не опустил клетчатые семейники и не взялся за крепко вставший член. Отчаянно хотелось попробовать ту полоску волос на вкус. — Слышишь? Море в ракушке. Комната у Арсения была голой и скромной. Вещи помещались в один чемодан, стакан под зубную щётку стоял на табуретке, вместо раковины был таз с подвешенным умывальником, в который надо было постоянно доливать воды, кровать в беспорядке стояла у окна. Антон боялся к ней подойти, но Арсений держал за руку и тянул за собой. И была эта колючая на вид ракушка. — Мне она от сестры досталась. Она была на море. О прошлом Арсений всегда молчал. Но сегодня был день рождения Антона. И будто вместо подарка, Арсений мог подарить лишь это — ту часть себя, которую больше никто не знал. В ракушке, правда, шумело море. Кажется, старшая сестра жила сейчас в Крыму или Одессе. Арсений сам не знал, а Антон запоминал цитатами. Тайком он вёл дневник, где Арсений прятался в словах, билетах в театр, кинотеатр, счастливых — из автобуса, а ещё в марках. — Мама и папа в Омске. Это не так уж и далеко. Но я прыгнул в первый попавшийся поезд и ехал зайцем, пока не выкинули. Устроившись в ворохе простыней и одеял, Антон запоминал не только слова, но и запахи. Сладковато пах чужой сон. Соль, пудра, цветы. Цветов в комнате не было — всё оставалось в гримёрке. Это от самого Арсения так пахло — весной. Он прятал в одеяле ноги, которые вечно мёрзли, но совершенно не умели долго жить в ботинках или носках — в любом варианте несвободы. — Ты сбежал из дома? — Это всё про светлые и тёмные полосы, Антон. Так было надо. Когда-то в ракушке кто-то жил. Это был маленький дом, в который прятались. Арсений осторожно забрал его и приложил к своему уху, зажмурился. Тогда Антон впервые испугался, что однажды ему выпадет та полоса, какая выпала родителям, потерявшим младшего ребёнка, наверное, навсегда. Как ракушка, которая тоже потеряла того, кто в неё прятался. — Арс, а ты помнишь, почему стал со мной общаться ближе? — Разве о таком помнят? — Всё ещё жмурился. — Ты помнишь своё первое слово? Самое первое. Вот видишь. Слабость перед голубым цветом в глазах напротив сводила с ума. Антон давно перестал скрывать восхищение, откровенный взгляд. Не видел в этом смысла. Вместо батарейки, он этим восхищением не позволял Арсению потухнуть. Таков был их закон сохранения. Однажды до Антона дошла тошная закономерность. Были периоды, когда характер Арсения портился, он огрызался, нервничал, нарочно срывал репетиции и плакал в гримёрке, смазывал слезами грим и даже не говорил с Антоном. Мама называла эти дни театральной катастрофой, но для Антона это всегда было похоже на кратковременные концы света. Ядерные бомбы, водородные бомбы… Он не знал причины этих происшествий, и это мучило. Как и не понимал, почему в один момент они вдруг отменялись. И жизнь продолжалась. Арсений улыбался, танцевал, пел, играл и гулял. Возвращался. Пока Антон не увидел синеватые пятна на загривке, будто кто-то Арсения туда укусил. Вечером на кухне мама говорила папе — правда, кто-то укусил. И что об этом лучше молчать, чтобы «мальчику жизнь не сломать». — Арсений, я люблю тебя. — Антон, и я тебя люблю. Подарок, который хотел Антон, был немного иным. Во всей этой многолетней пляске, он добрался до финального аккорда. Нечего было бояться. Но в голубых глазах был страх. Ракушка потерялась в складках одеяла. — Как взрослые любят друг друга, Арс. Вот так. — Глупый, ты же и так сегодня вз… Антон учился целоваться на переменах — в закутках школы. Ира его не учила, но училась сама. Она тоже любила. Арсений точно умел целоваться и мог бы всему научить (если бы попросили?), но Антон хотел взять этот поцелуй лично знаючи обо всём. Как провести кончиком языка по губам, просчитать в уме цепочку белых зубов и попросить их пустить дальше. Выбить стон. Убедить сдаться. Он решил судьбу чьего-то разбитого сердца, только бы хоть немного дать отдохнуть своему. — Антон… Антон… — Пытался что-то сказать, но не отталкивал. Упал в свои подушки, будто хотел потеряться, но Антон его нашёл. Поцеловал снова. — Я хочу, чтобы ты больше ни к кому не уходил. Арс. Пожалуйста. Он навалился на Арсения, даже не пытался держать вес. Хотелось прилипнуть. Кожа к коже. Мокро. Потно. А тот замер руками на чужой шее и смотрел. Кадык дёргался, когда он сглатывал слюну. Антон вспомнил первый раз, когда хотел попробовать дорожку волос на животе на вкус. Мама не говорила, что это плохо — любить мужчину. Об этом говорили другие, когда били в подворотнях, когда дразнили в школе, составляли законы… Поэтому Антон молчал, хранил бережно — дракон своё сокровище. Но что думала другая сторона? У которой рёбра остро врезались в Антона, и глаза забывали моргать?.. *** В зале театра было шумно и суетно. Премьера. Долгожданная постановка молодого драматурга, который представлял свои спектакли на мировых сценах, но решил вернуться в родные края, чтобы подарить миру новое детище. Афиши гласили: «Физика света». Других пояснений не предлагалось. Люди спорили: — …Физика? — Оптика! — Интерференция, как метафора! — Гордишься собой? — хмыкнул Дмитрий. Он вальяжно ходил вдоль балкона третьего этажа, куда зрителей пока не пускали. — Такая шумиха. А всё твои загадки и тайны! Антон улыбался верному другу. Он решил занять этот балкон не просто так. Тут располагался его временный наблюдательный пункт. — Если ставки не сыграют, то всё зря. — И что ты будешь делать? Мальчик твой, судя по истории, тот ещё… гусь. — Ради него я здесь. — Антон развёл руками. Улыбка на его губах никак не могла себя определить эмоцией глупости или мягкой ещё грусти. Слегка кривилась. — Какой есть. — Он сумасшедший. Мне кажется, ты ищешь не там. — Спорим? — Не буду я с тобой спорить. По знакомым до дрожи коридорам они вскоре прошли мимо кулис — к отдельной ложе. В оркестровой яме настраивала свою виолончель мама, которая, заметив сына, легко махнула ему рукой. Он ей улыбнулся. Без неё картина была бы неполной. Арсений мерещился в каждой тени. Именно здесь. В обычной жизни Антон его отпустил. Да, было больно. Но таковым стало решение второй стороны. Арсений ушёл. Наверное, бежал, чтобы всё-таки найти сестру. Или просто бежал. Одна полоска сменила другую, и даже Антон, который смеялся, остался позади. — Крым, Одесса. Ты говорил, что искал его везде. Сколько лет? Даже считать страшно. А теперь веришь, что он вернётся сюда? Театр на слуху в узких кругах, но это же не тот уровень. Не его амбиции. — Я учусь не влюбляться в картинки, которые сочинил сам. — Да ладно. Вся эта постановка — картинка того, в кого ты был так сильно влюблён. Голубые глаза, задравшиеся блузки, босые ноги, — Дима поиграл бровями. — А ещё! Отвратительный характер. Нарцисс! Ещё и старый уже, да? Что ты будешь с ним делать? — Оставим этот вопрос без ответа. — Ну понятно. Один серый, другой голубой. Два весёлых гуся! Антон спрятал смех в кулаке. Третий звонок прервал их интересный диалог. *** Дело в том, что однажды Антон понял: им не обязательно было говорить вслух. Они читали взгляды друг друга, повторяли бессознательно жесты, даже вдохи и выдохи стали способом общения. Коротко — смешок, «дурак», «что за глупость». Длинно — какая-то печаль, тяжесть, «мне сложно». Арсений дёрнулся, а потом замер вновь. Он не хотел уходить, но зачем-то пытался. И вот сейчас у Антона не получилось его понять. — Там за стенкой… — Она давно спит. С улицы пахло мокрой травой, хотя дождь был днём. Антон крепче вжался в Арсения, а тот слабо выстонал — слишком тонко. — Антош, вот это всё же нельзя будет забыть. Как наши первые слова. Помнишь? — Но я не хочу забывать. Я тебя люблю, Арс. Линии бровей напротив сломались. Арсений всхлипнул. Просто ему не надо было признавать что-то в ответ. Тело всё сказало за него. Эта обречённость делала больно Антону. Будто он принуждал, хотя знал, что это не так. — Это пока. А потом… — Даже я знаю, что люди не всегда умеют любить до гроба. Но зачем нам это сейчас, Арс? — Потому что если сейчас ничего не случится, я тебя не потеряю. — Что за бред? Но больше Арсений ничего не сказал. Антону потребовалось много времени, чтобы самому понять. Арсений всё бегал, искал кому отдать своё сердце — днями и ночами. Но им пользовались и бросали как сломанную игрушку. Ведь никто не хотел, под угрозой закона, быть с кем-то одним и поэтому обрести уязвимость. Арсений нуждался в этом постоянном уголке — ракушке, в которую он мог иногда, но всегда спрятаться. Но тогда Антон злился. Почему они? Не я? Пришлось снова целовать самому, вынуждать отвечать. Пока Арсений не сдался. Физика победила сомнительную философию. Антон узнал, как бесконечно резко умел двигаться Арсений, как он гнулся и безумно любил, чтобы его успевали трогать, пока он крутился и возился в давно уже сбившейся простыне. — Арс! — постарался шепотом, но всё равно получилось громко. Поймал в охапку и прижал спиной к груди. Отпустил. Арсений послушно упал, но выгнул поясницу. Абсолютно некультурно. Но как красиво. Тонкие уже летние брюки липли к голым под ними ягодицам. Эта тайна обнажённости, единожды себя обнаружив, мешала Антону спать по ночам. Сейчас он беззащитно не знал куда себя деть. Руки щипало эфирное электричество, и мышцы подёргивались. За всем этим наблюдали краем глаза, выгнув шею до хруста. — Теперь тебе страшно. — Неоспоримый факт. — Взрослый мальчик. Без ведома Антона началась другая игра, и ему срочно надо было узнать её правила. Такому Ира его не учила… Маугли фыркнул в подушку, а потом поднялся на руках и ложбинкой, меж которой натянулись до треска брюки, врезался в чужой пах. Антон укусил себя за пальцы, чтобы не разбудить своим воем посёлок. Между ног так стояло, было твёрдо, что приходилось балансировать болью и удовольствием. Арсений выкрутился. Он, наверное, решил, что от именинника не стоило пока ждать постельной смелости и сказочного подвига. Поэтому встал с ним вровень на колени и взялся за пуговицы чужой рубашки. Там от резкого дыхания ходила ходуном грудь — ещё по мальчишески голая и нежная. Потом снял рубашку с себя, оголил больше своих веснушек и родинок. Антон рискнул коснуться и тронул ключицу, ущипнул за сосок. — А теперь поцелуй. — И Антон поцеловал. Обвившись вокруг торса руками, он весь сполз и открыл рот. Дорвался до вкуса желанной кожи и вновь подмял под себя. Новичкам всё прощалось, вот и Арсений не возражал быть досконально вылизанным. Антон пробовал все его сгибы, выпуклости и впадинки, зарывался в голые подмышки, пупок, а на линии волос внизу живота замер, будто выжидал что-то, и продолжил пробовать. Этот момент был так ожидаем, что его хотелось растянуть ириской, и чтобы та прилипла без вреда для пломбы. Брюки скользко пропали из виду. Кто-то точно их снял. И Арсений оказался совсем обнажённый. Плечи, локти, ямочки, бёдра, коленки. Антон смотрел со всех сторон. Где и как этого человека только не целовали в прошлых жизнях. Арсений беззвучно открывал рот — выдыхал, смеялся. Антон лез носом в сгиб паха и бедра. Там пьяно зависал, трогал ниже, цеплял за чашечки и задирал выше. Такая откровенность ему не снилась. Кожа была не сладкой, но солёной. Из-за поцелуя в щиколотку дёрнулся. Щекотно. Пальцы, свод стопы — будто с фотокарточек из Эрмитажа. Но не мраморный холод, а шёлк кожи. Каждый пальчик. Парадоксально, ведь по учебнику мужчина не мог быть таким желанным. Но Арсений наслаждался, купался в обожании, подставлял все свои пёрышки. Неизвестно как долго это могло продолжаться. Антон дорвался и танцевал бы, пока не упал замертво. Но больше — целовал бы, пока не стёр губы. — Хороший мой. — Арсений поймал за щёки, заглянул в глаза. Вдалеке лаял сторожевой пёс. Между раздвинутых ног было жарко, открытое окно не спасало. Одеяло и подушки кучей лежали на полу. Соседский кот прыгнул на подоконник, но на него никто не посмотрел. Антон опустил руку и всё-таки взялся за чужой крепкий член. Арсений прикусил губу до крови. И эта капля была на вкус почему-то сладковатой. Руку запачканную смазкой непременно надо было попробовать, а потом нырнуть обратно и прокатить головку по языку. Антон хотел не секса. Он хотел обладания этим человеком так глубоко и полно, чтобы не осталось страха или тайн. Вот это тело с костями и кожей, его внутренности, душу, в которую оставалось лишь верить. Поэтому не было противно облизывать и трогать потяжелевшую мошонку, целовать, безмолвно просить согнуться так, чтобы попробовать и меж ягодиц. Так первобытно, так искренне, как умели звери, а люди зачем-то разучились. Не выдержал, Арсений проскулил жалобно и вывернулся. Протянул на ладони баночку с вазелином. Антон не сразу понял. Макнул палец инстинктом, вязкая субстанция потекла вниз, подтаяла, жирно капнула на дрожавшее бедро пёстрое от родинок. Арсений опустил голову, а ноги раздвинул шире — эти бесконечно длинные белые ноги. Смотрел исподлобья, сверкал голубыми своими камушками в темноте. Антон всё понял и прижался ближе, забрал баночку, укусил за мочку уха и вместе с тем пальцами огладил и сразу оказался внутри чужого тела. Арсений сжался — и снаружи, и внутри. Обнял за шею, потёрся лбом о лоб, запутал пальцы в русой кудрявой гриве. Что-то промямлил, но Антон не услышал, слишком был занят новым полем для изучения. Горячо, гладко, скользко. В тишине постыдно хлюпало — сначала медленно, а потом скоро. Арсений снова силой выкрутился, подставился спиной, выгнулся. Антон вдруг понял, что вот его-то никто не раздел и сам спустил брюки, трусы. Горячий член мокро шлёпнулся о живот — твёрдый, что каменный, наверное. Метафорически. Вильнув бёдрами, Арсений дрогнул, предвкусил. Так вот он какой секрет чужого хорошего настроения — отката до нормальной отметки без атомных и водородных бомб. Сложив два и два, Антон взял себя и вошёл в чужое тело так резко, что растёкшийся по кровати Арсений подорвался соскочить, но не успел — поймали. Прижали к матрасу и толкнулись бёдрами так глубоко, как только могли помыслить. Антон зажал чужой рот вовремя и двинулся ещё: туда и обратно. На скоростях близких к скоростям света. Сердечную боль сделал физической — таковой стала расплата за мучительное ожидание и любовь. — Мой. Хороший. Антон пытался подобрать ритм, считал чужие позвонки и целовал их. В его руку впивались зубами, но он не чувствовал. Боль была гарантом удовольствия. И скоро Арсений стал подстраиваться, выгнул поясницу, вырвался из хватки и закусил вместо руки простыню. Вой и стоны рвали ему грудь — всё тело от них вибрировало. Антон вышел, развёл ягодицы, рассмотрел чужую открытость, выдохнул, будто не надо было ничего другого, чтобы его заколдовать. Это был его след, пусть даже мимолётный. Арсений плакал. Он слабо дёрнулся, Антон ему помог, перевернул. Закрыв лицо руками, постарался успокоиться. Антон подлез ему головой под руки — на грудь. Между ног свербело у обоих. Но всё-таки они были люди, и этим людям было свойственно чувствовать чувства от которых так много в их жизни рождалось проблем. — Арс, я кроме тебя больше никогда и никого не захочу. — Ты просто не пробовал. Преграда рук такая слабая. Антон развёл их, устроился снова между таких же раскрытых ног, вошёл — лицом к лицу. Смотрел в глаза, как они темнели и как сохли на ресницах солёные капли слёз. Арсений как рыба открыл рот, Антон его поцеловал — так же, как рыба, открыто. Пропал страх не всё суметь из-за того, что не было опыта. Арсений в тот же миг всхлипнул и испачкал их животы белёсым, почти прозрачным. А внутри до боли сжался. — Я хочу, чтобы ты взял меня в рот. — Какие грязные слова, Антош. Но забыл про собственную негу слабости, толкнулся, опрокинул на спину. Антон ударился головой о железную перекладину, а потом ещё — когда вокруг члена сомкнулись горячие губы. Подняв голову, он встретил чужой взгляд и наблюдал как за щекой Арсения был он сам и иногда оттягивал изнутри тонкую кожу. Пальцем Антон поддел каплю с живота и облизнул. Эта мания могла довести до безумия, но было дорого до грязного — всё, что ему давали. Когда мёртвая петля достигла высочайшей точки, Антон за затылок прижал Арсения к своему лобку. Не дал остраниться, а тот об этом не думал. И вместо натянутой струны вдруг всё размякло. С кошачьей грацией под бок легли, липко закинув поперёк ногу. Антон взял чужое бедро. Часы отсчитали до стыдного мало времени, будто вот в этом безумии они застыли в вечности янтаря, а на деле не прошло и десяти минут. Арсений облизнулся и как-то сразу обмяк, стал тяжелее, засопел. Антон поднялся рукой выше по его бедру и обратно вниз. Голова была дурная, счастливая и совершенно пустая. Так и уснул. Из полного умывальника громко ударилась о пустой таз капля воды. *** Актёр на главной роли был хорош, но совершенно не похож на свой прототип. Дима сказал: — Пусть будет так. Двоих таких мир бы не выдержал. Антон грустно смеялся. Так долго он бродил по миру, а всё-таки второго Арсения не встретил — это правда. И были на его месте другие: ещё красивее или наоборот. Но никто не был Им — собирать приходилось по частям. Голубые глаза, странный вздёрнутый нос, высокий рост или родинки. Иногда попадался похожий характер, но лишь только отдалённо. Разгадывать их не хотелось, только вспоминать то, что не получилось удержать. Арсений передал страсть к загадкам и двусмысленности, к тому, что ранним утром мир выглядел лучше, потому что был тише. И Антон писал об этих мыслях в своих пьесах — раздирал блокнот, в котором хранилась жизнь другого человека. Это было эхо, которое пыталось отчаянно докричаться до того, кто однажды бросил в болото камень и совсем не думал о кругах, что разрезали собой спокойную водную гладь. Но пьеса была про физику и свет. Про софиты и линзы, про картину с белыми и чёрными полосами, про то, что луч и стекло могли убить, если их поставили рядом под нужным углом. Главный герой прыгал по сцене — метафора хаоса. Первая любовь, воплощенная в человеке, которого всегда встречали по ошибке. Случайная неслучайность. Ошибка и самый верный выбор. Ему шли наряды прошлых веков — все эти рюши и парики, но он носил под ними простые спортивные треники и худые из-за старости ботинки. Он забывал есть и ему точно не стоило выпивать. Но о своих постановках он говорил много, а о персонажах — ещё больше. И всё-таки из всех ему больше прочих шёл тот самый Маугли, которого он играл, когда ему было едва ли девятнадцать лет. В конце была тишина. Но зал поднялся как единый организм, и аплодисменты были оглушительные. Актёры выходили на поклон, тонули в цветах. Позвали Антона, главный герой представил его публике, будто собравшиеся здесь люди не видели его лицо в местных газетах. «Браво» — было не про Антона, но он его принимал. Это было признание мира его большого чувства, которого оказалось слишком много для него самого. И вот, казалось, цветы закончились, но вдоль оркестровой ямы шёл последний в очереди человек. Чёрный смокинг, похожий был и на Антоне. Свет в зале почему-то не спешили включать, а потому лицо стало видно лишь совсем близко — на поражение. Голубые глаза, высокий лоб, какая-то седая прядка в тёмных и кудрявых волосах, поцелуи в виде родинок и всё-таки морщины, которых стало больше. «Он ещё и старый?» Дима где-то из ложа выкрикнул: «Да ладно?!» Человек не держал в руках цветов, он просто разжал кулак. Двигался легко, аккуратно приближался, опускал голову к плечу, будто ждал, что его выгнали бы взашей. Едва ли изменился — только цифры без смысла. А ракушка в его ладони была всё-таки иная — без колючек. Ещё — определенно живая. Два склизких глаза на тонких ножках любопытно смотрели на Антона. — Ты абсолютно сумасшедший, Арс. — Как и ты? *** Антон ожидал проснуться в одиночестве. Арсений между строк говорил ему об этом — только их разделённым на двоих языком. Соседка за стенкой просыпалась, чайник уже тихо посвистывал, пахло сливочным маслом. Жизнь продолжалась. Солнце билось в окно яркими лучами. Таз под умывальником был полон воды с мыльной плёнкой на поверхности. Старый чемодан пропал, а на табуретке не было стакана и щётки. Арсений исчез, будто его не было никогда. Не было никакой записки, лишних и пустых слов, обещаний, как и потерянной в одеялах, простынях ракушки. Ни-че-го. Антону остался лишь фантом. В дверь постучались. Антон промолчал. — Завтрак готов, милый. Арсений попросил обязательно тебя накормить. — Соседка не зашла в комнату. Антон нашёл силы, встал с кровати и открыл дверь навстречу новому дню.