Эвфемизмы

      Тане давно не было так весело. Да, она всегда веселилась с детьми, но то была работа. В этот момент всё было иначе. Таня промокла до нитки, продрогла и сильно опьянела, но чувствовала себя свободной, как никогда. Она плясала в одном кросовке, не заботясь о том, что может порезать ногу о стекло на земле, и громко напевала глупую песенку, которую включила на всю громкость на телефоне.       Таня веселилась — или она хотела верить, что это было так. Она хотела убедить себя, что громкая музыка не была способом перебить мысли. Как и алкоголь — способом спастись от душевных терзаний. Таня отрывалась, как могла, пытаясь не думать ни о чём. Не чувствовать ничего, кроме веселья. И холода. И теперь — боли в натёртой босой ноге.       Таня давно перестала притворяться перед самой собой (она никогда этого особо и не умела), что Мария Генриховна не была её вторым по главности после детского фестиваля интересом в Сочи. Таня никогда не лгала самой себе о своих чувствах. Мария Генриховна была той, о ком она думала всё время с того момента, как они прилетели в этот город. И по совместительству она была главной причиной её душевной боли. Причиной, по которой Таня ненавидела себя.       Таня не знала, чем Мария Генриховна заинтересовала её. Вероятно, своей холодностью и неприступностью. Она всегда видела в ней некую загадку. Тане хотелось разгадать её. Узнать, какая Мария Генриховна на самом деле. Что она скрывает под маской своей бесчувственности. Тане всегда нравились люди, которых сначала необходимо было завоевать.       Но Таня отнюдь не была дурой. Конечно, она не была достаточно наивной, чтобы надеяться на взаимность. Она только смотрела на Марию Генриховну на этой свадьбе… И на мгновение позволила себе дать слабину. Представить, каково это — танцевать с ней. Веселиться. Смеяться. Обниматься. Целоваться… Каково это — быть любимой ею в ответ.       Больно. Представлять то, чего она никогда не почувствует, оказалось очень больно. И Таня сама не заметила, как потеряла контроль, пытаясь приглушить чувства. Она опрокидывала стакан за стаканом крепкого, горячившего тело армянского алкоголя. Честно говоря, она не помнила, о чём думала, прыгая с балкона в холодное море. Утонуть она не боялась. Хотела остудить свой пыл и протрезветь.       По крайней мере, Таня говорила это себе, покачиваясь на чёрных волнах. Она прыгнула, только чтобы охладиться, и совсем не для того, чтобы привлечь к себе внимание той, что слишком увлеклась танцами и забыла о ней…       Море не помогло. После того, как Таня выбралась на песок, стало только больнее. И далеко не от холода, сковашего её, не от мокрой тяжёлой ткани, противно липнувшей к горячему телу. Забота и волнение Марии Генриховны ранили её, напоминая о том, что эта ночь не будет длиться вечно.       Таня заливалась смехом и дурачилась, выпуская на волю устриц, а точнее, пять тысяч, любезно потраченных Марией. Она делала всё, чтобы не смотреть на неё. Чтобы не дать слабину вновь. Не дать ей догадаться о своих чувствах. Таня понимала, что не может позволить себе зайти слишком далеко. Всё равно ничего ей не светит.       Улыбка Марии Генриховны, её смех и очень личное признание о зубах совершенно не помогали. Таня чувствовала себя в ловушке. Она хотела бы перестать любоваться Марией, перестать трепетать, смотря на её губы… Но не могла заставить себя. Никакие обманные манёвры, уловки, которыми она пыталась унять свой пыл, на Таню не действовали. Шампанское только усугубило ситуацию.       Пузырьки быстро ударили и без того глубоко нетрезвой Тане в голову. Она чувствовала себя лёгкой, как пушинка. Ей казалось, что она порхает на крыльях. На крыльях любви. Безответной и трагичной, но трепетной и пылкой. Впервые за много лет Таня была влюблена, как девочка. Как будто ей снова было пятнадцать, а не тридцать пять.       Она знала, что никогда не сможет прикоснуться к своей возлюбленной. Не узнает, каково это — обнимать и целовать её. Каковы её губы на вкус… По дороге к отелю Таня делала всё, чтобы не думать о них. Не думать о Марии Генриховне. Она трясла головой, пытаясь избавиться от мыслей, и громко напевала песенку, названия которой не помнила. Притворялась, что ей очень весело, чтобы не было больно.       Она правда веселилась. В голове Тани стало пусто. Ей было так хорошо. Она пыталась не оборачиваться, не смотреть на Марию, чтобы не напоминать себе, что у них остались считанные часы до конца этой ночи. Она получала удовольствие от этого прекрасного момента. Растворялась в нём. В своей невзаимной любви, в данный момент отстававшей от неё на несколько шагов и ласково смеявшейся с её нелепого поведения.       — Так, стой, — вдруг прервал веселье Тани негромкий голос за её спиной. Она не хотела останавливаться и оборачиваться. Что бы Мария ни сказала, Таня была уверена, что это разрушит магию момента. — Стой, — повторилось настойчивее.       Таня нехотя замерла на месте. Вдохнув полной грудью, она развернулась на сто восемьдесят градусов и с любопытством уставилась на Марию, решительно шагавшую следом. Музыка на телефоне Тани играла фоном.       В самых смелых своих фантазиях Таня не решилась бы представить, что Мария Генриховна говорит ей слова, которые она сказала дальше, с самым невозмутимым видом подходя к ней:       — Стой. Раздевайся.       Эти слова призвучали, как приказ. Таня вздрогнула, не до конца поверив в то, что услышала. Может быть, нетрезвый разум обманул её?       Мария Генриховна выглядела так, словно для неё это было обычным делом. Таня застыла от удивления, не зная, как ей реагировать и что думать. Она снова залилась смехом, пытаясь скрыть неловкость и волнение. Умом Таня, конечно, понимала, что Мария не имела ввиду ничего, выходящего за рамки приличия, но с реакцией своего тела справиться не могла.       — В смысле? — она не придумала ничего лучше, чем притвориться, что ничего не поняла.       Ответ Марии Генриховны только усилил её удивление.       — Ну, в смысле? Снимай одежду, — Таня поразилась тому, с каким спокойствием и равнодушием Мария говорила это.       Новый нервный смешок Тани только сделал ситуацию более неловкой. Алкоголь в крови придал ей смелости. Она не могла не воспользоваться настолько удачным моментом и не подурачиться снова. Решив, что лучше будет обратить всё в шутку, Таня наигранно покрутила головой и осмотрелась по сторонам безлюдной ночной улицы, точно хотела убедиться, что их никто не увидит.       — Ну, может мы всё-таки куда-нибудь дойдём? — Таня игриво сказала сквозь смех.       Она надеялась, что за её дурачеством Мария Генриховна не разгадает нелепую попытку флирта. Но, судя по тому, что лицо Марии никак не изменилось, она совсем не уловила неприличный намёк в словах Тани и подумала, что та просто болтает ерунду под действием выпитого.       — Куда ты дойдёшь? — Мария сказала мягким голосом. На её губах заиграла снисходительная усмешка. Таня выдохнула, не зная, успокаивает ли её то, что Мария не поняла двусмысленности её слов, или расстраивает. — Давай, давай, давай, — ласково поторопила она, оглядывая мокрую Таню с ног до головы.       От столь пристального взгляда возлюбленной Таню накрыла слабость. Она содрогнулась от прилива сладостного трепета в теле, вызванного мыслью, что сейчас будет раздеваться и останется в одном белье на глазах у Марии.       Таня почувствовала, что начала краснеть. Конечно, несмотря на то, что ситуация напоминала ей сказочный сон, она всё равно смутилась. Но, если отбросить все остальные мысли в сторону, то выбора у неё особо не было. Она понимала, что если будет идти в таком виде до самого отеля, то точно простынет. А у них завтра (точнее, сегодня) генеральная репетиция.       В конце концов, осознав, что и правда начала дрожать от холода, Таня опустила глаза и начала расстёгивать металлические кнопки на своём голубом платье.       Она думала, что Мария Генриховна, как человек весьма скромных нравов, сразу отвернётся. Но, когда Таня, распахнув платье почти до половины, решила поднять свой взгляд, она с удивлением встретилась со взглядом Марии, с равнодушием наблюдавшей за ней всё время.       Таня перестала раздеваться, вновь не зная, как реагировать. Не то чтобы она особо возражала… Скорее, боялась, что не сможет скрывать своих чувств, если предстанет в одном белье перед той, любовь которой хотела заполучить больше всего на свете.       — Вы можете на меня хотя бы не смотреть? — заявила Таня, смешком снова пытаясь скрыть волнение.       Возмущение в её голосе было притворным, конечно. Она сказала это больше ради приличия, потому, что так было правильно, а не потому, что не хотела, чтобы Мария смотрела. Хотя её пристальный взгляд и правда мешал Тане раздеваться, но совершенно по иной причине.       В глубине души она надеялась, что Мария Генриховна откажется отворачиваться.       — Ой господи, — едва слышно выдохнула Мария, закатывая глаза, но просьбу выполнила и повернулась к Тане спиной.       Её реакция дала Тане понять, что Мария не видела надобности соблюдать такие условности, поскольку не воспринимала тело другой женщины в интимном плане. Несомненно, это Таню немного расстроило, хотя совершенно не удивило. Вздохнув, она опустила взгляд с медной макушки перед собой на пояс, с которым всё никак не могла справиться.       Все кнопки на её платье были расстёгнуты, и оно распахнулось, обнажая её подтянутое тело в чёрном белье, но вот пояс, тяжёлый и мокрый, ни в какую не желал поддаваться. Наверное, виновата была вода, которую он впитал в себя, или дрожавшие (не только от алкоголя) руки Тани.       Несколько мгновений попрыгав на месте, она осознала, что сама из него не выберется. Волнительная дрожь снова прошла по телу Тани от мысли, что ей придётся попросить Марию помочь ей раздеться. Марии придётся посмотреть на неё, полуголую, прикоснуться к ней. Исключительно из необходимости. У Тани не было никаких дурных замыслов.       — Вы можете мне помочь? — пытаясь стянуть платье через руки, не развязывая злополучный пояс, и чувствуя, что окончательно застряла, Таня подняла взгляд на медную макушку.       Когда Мария Генриховна с готовностью обернулась, будто только этого и ждала, сердце Тани радостно дрогнуло. Но, конечно, это ничего не значило. Она не хотела обманывать себя. Просто Мария по доброте душевной хотела помочь ей, пьяной и неуклюжей бедняге. Без всяких вопросов поставив почти пустую бутылку шампанского на асфальт, она подошла к застрявшей Тане и потянула за рукава её платья.       Таня с удивлением заметила, что руки у Марии отчего-то дрожали не меньше её собственных, но списала это на то, что она тоже выпила немало. Наконец, после долгой минуты борьбы и очередного приступа неловкого смеха, им удалось общими усилиями освободить Таню из плена мокрого платья.       Оставшись в противно липнущем к телу чёрном белье, Таня вдруг перестала смеяться. Холода она не чувствовала. Наоборот, ей резко стало жарко. Она не боялась, что кто-нибудь мог в этот момент появиться на улице. Ей было всё равно. Кровь прильнула к её лицу от мысли, что она стоит почти голая в нескольких шагах от женщины, которая ей небезразлична.       Впрочем, эта самая женщина вовсе не спешила посмотреть на неё. Она быстро сбросила свой роскошный, словно с иголочки, пиджак цвета слоновой кости и протянула его почти стучавшей зубами Тане. Она задрожала сильней, когда Мария прикоснулась к ней, помогая продеть руки в тесные рукава.       Тане моментально стало теплее, когда она закуталась в сухое. Мягкая, атласная подкладка приятно щекотала её кожу, посылая по телу мурашки. Вдруг Таня осознала, что, скорее всего, этот дизайнерский пиджак был куплен на деньги супруга Марии, которого она терпеть не могла. Она не хотела прикасаться к чему-то, что имело хоть какое-то отношение к нему. Конечно, за исключением его жены…       Но в этом пиджаке ей было так тепло и хорошо, что путь до отеля она решила потерпеть.       — Такие плечики маленькие, — улыбнулась Таня. Пиджак ей и правда самую малость жал в плечах. Хрупкость Марии Генриховны ей нравилась. Она её умиляла. — Ну, как я выгляжу? — она плотно запахнула пиджак и встала перед Марией, давая ей возможность оглядеть себя с ног до головы.       Взгляд Марии в самом деле изучающе скользнул по её телу. У Тани перехватило дыхание. На мгновение ей показалось, что в её глазах проскользнул некий интерес… Нет, конечно. Это всё было игрой света. Влиянием алкоголя. Самовнушением. Тане точно показалось. Марии просто было интересно, как Таня выглядит в её пиджаке. Не более. Она выдохнула, чувствуя лёгкий укол разочарования в груди.       Стараясь отвлечься и не показать своих истинных чувств, Таня делала то, что выходило у неё лучше всего — дурачилась. Она двигала плечами, имитируя танец, и напевала себе под нос какую-то весёлую мелодию. Но, как бы ни пыталась, она не могла не заметить, каким пристальным взглядом на неё продолжала смотреть Мария. От её мягкой, едва заметной улыбки Таня таяла, точно пломбир на солнце, хотя и стояла глубокая ночь.       В конце концов, Мария Генриховна подняла взгляд с её тела и посмотрела Тане в глаза. В этот момент Таня окончательно поняла, что пропала. Она замерла на месте, забыв, как дышать. В глазах напротив неё, которые в темноте казались серо-зелёными и слишком сильно напоминали кошачьи, было нечто такое, что заставило сердце Тани начать колотиться, как ненормальное. Все слова, мысли покинули её голову. Она резко перестала смеяться и улыбаться.       — У тебя… тушь растеклась, — тихим, мягким голосом сказала Мария, неловко указывая пальцем на лицо Тани.       Сердце Тани дрогнуло, когда она осознала, что разводы чёрного вокруг её глаз и были единственной причиной, по которой Мария так на неё смотрела последние несколько секунд. Какая же она наивная…       Как будто в замедленной съёмке, Таня наблюдала, как Мария Генриховна уверенно шагнула к ней, не переставая улыбаться своей особой, тёплой улыбкой. Улыбкой, которую она дарила только ей. Ничто больше не имело значения в этот момент. Тане казалось, что она спит. Она не могла поверить, что это всё происходит на самом деле. Не могла поверить, что лицо Марии находится так близко к её собственному, а её рука тянется к нему…       Сотни приятных мурашек побежали по телу Тани, когда она почувствовала невесомое, ласковое прикосновение шёлковых подушечек пальцев Марии к своей щеке. Таня дрожала, как осиновый лист, но теперь точно не от холода. Она не понимала, что происходит. Может, она и правда спала? Если Мария просто хотела вытереть ей тушь, то почему прикасалась к ней… так? Этому не было никакого разумного объяснения.       Совершенно никакого, кроме одного. Но это не могло быть правдой… Не могло же? Мария, ласково погладив пальцем щеку Тани, наконец, принялась вытирать тушь с уголка её глаза. В это мгновение Таня решилась поймать её взгляд, чтобы понять, о чём она думала, чего хотела. Но то, что она увидела, поразило её до глубины души.       Таня не могла до конца поверить, что это было правдой. Она просто слишком много выпила. Не могла та Мария Генриховна, которую она знала, смотреть на неё так. Не могла улыбаться ей подобным образом, нежно и трепетно касаясь её лица.       Это всё было сном. Романтичным, чувственным сном. Таня хотела бы никогда не просыпаться. Никогда не переставать смотреть в глубокие, тёмно-зелёные глаза напротив неё. Глаза, которые в эту секунду светились ответным чувством. Она бы никогда не спутала то, что видела во взгляде Марии, ни с чем другим.       Той частью рационального ума, которую не победил алкоголь, Таня осознавала, что это не могло быть правдой. Но она хотела лишь на мгновение поверить, будто её чувства могут быть взаимны. Будто это всё происходит на самом деле. Она позволила себе в это поверить.       Когда красноречивый взгляд Марии невольно опустился на губы Тани, она забыла обо всём. Таня не видела больше ничего, кроме лица возлюбленной, находящегося слишком близко, и её приоткрытых дрожащих губ. Она потеряла остатки самообладания. Алкоголь и адреналин в крови полностью управляли ею.       Разум Тани кричал, что она пожалеет об этом. В тот момент ей было наплевать. Она полностью отдалась своим чувствам. Таня понимала, что Мария может возненавидеть её за это. Но она знала, что никогда не простит себя, если не воспользуется шансом узнать, каковы на вкус самые желанные для неё губы. Второго точно не будет.       То, что произошло дальше, Таня осознавала очень смутно. Последнее, что она помнила — волшебная улыбка Марии, медленно исчезнувшая с её лица, стоило ей осознать, что Таня начала склоняться к ней, не отрывая весьма однозначного взгляда от её губ. Когда она была почти у цели, Мария будто ожила и резко отшатнулась. Возможно, не столько от испуга, сколько от неожиданности.       Таня по инерции не смогла остановиться, как вдруг нетрезвое тело подвело её. В самый удачный момент, когда до лица Марии ей оставались считанные сантиметры, Таня оступилась, подвернула босую ногу и потеряла равновесие.       Таня едва успела осознать, что летит на землю, и в панике попыталась схватиться рукой за единственную доступную ей опору — Марию Генриховну. Она крепко вцепилась пальцами в её плечо, но вместо того, чтобы восстановить равновесие, завалилась на неё всем телом. А у Марии не хватило сил устоять.       Всего мгновение — и они обе оказались на пыльном асфальте. Мария упала на спину, а Таня — сверху на неё. Рядом с ними послышался громкий звон стекла — это бутылка, которую они задели своим падением, покатилась по земле, но чудом осталась целой.       К счастью, алкоголь в их крови сделал падение менее болезненным. Они почти ничего не почувствовали. Мария, хоть и полетела спиной на асфальт, сильно не ударилась, поскольку падала плавно. А сама Таня и подавно приземлилась мягко. На тело Марии, как на подушку.       Несколько мгновений они не двигались, будто не могли поверить, что оказались в столь несуразном положении. И весьма деликатном, к слову. Таня своим весом придавливала Марию к земле, не давая ей пошевелиться. О, как бы она хотела оказаться в подобной позиции с ней в более интимной и комфортной обстановке… Впрочем, мечтать об этом было не место и не время.       Пиджак распахнулся на Тане во время падения. Она чувствовала тепло Марии под собой, её сбитое дыхание, частое сердцебиение… Своей небольшой и упругой грудью, которую скрывала лишь мокрая чёрная ткань, Таня соприкасалась с синей материей, за которой вздымалась мягкая грудь Марии Генриховны. Хлопковые чёрные трусики Тани касались юбки Марии в самом интимном месте. Осознав это, она забыла, как дышать.       — Таня…       Едва слышный вздох Марии заставил Таню поднять голову впервые с момента их грандиозного падения. Только тогда она осознала, насколько удачно упала. Всё это время их лица находились всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Когда Таня повернула голову, их губы почти соприкоснулись.       Она замерла, боясь пошевелиться. Таня чувствовала, как Мария дрожит под ней. Её грудь тяжело вздымалась, задевая твёрдые от холода соски Тани. Золотой кулон на шее Марии царапал ложбинку между её грудей. Однако, несмотря на всё, Мария совсем не двигалась. Не предпринимала никаких попыток сбросить Таню с себя. Осознание этого подарило ей призрачную надежду.       Таня посмотрела в тёмно-зелёные глаза, чтобы убедиться в своих догадках. Зрачки Марии были расширены. Её взгляд потемнел, а губы вновь приоткрылись. Её прерывистое дыхание опаляло лицо Тани, посылая волну мурашек по всему её телу.       Рассудив, что будет жалеть всю оставшуюся жизнь, если не сделает этого, Таня осторожно, едва ощутимо коснулась губ Марии своими. Хрупкие ладони легли Тане на плечи. Она замерла и приготовилась к тому, что сейчас Мария столкнёт её с себя, но этого так и не произошло. Спустя несколько долгих мгновений хватка Марии заметно ослабла, как и её тело под Таней.       Не веря, что это всё не сон, Таня смелее накрыла губы Марии своими. Её мир распался на сотни осколков, когда вместо ожидаемого сопротивления она почувствовала робкий, неумелый намёк на ответ. Мария не целовала Таню, но позволяла ей целовать себя.       Таня неторопливо, чувственно ласкала губы Марии своими. Она не пыталась раскрыть их, чтобы не спугнуть её — только нежно, трепетно исследовала, пробуя на вкус. Он был крепким и пьянящим, как тот армянский коньяк, который они пили на свадьбе. Самую капельку солёным, как морской бриз. Но по большей части одурманивающе-сладостным.       Таня вздрогнула, почувствовав волну удовольствия, прошедшую по телу. Ей показалось, что это и был он — апогей. Вскоре им обеим стало не хватать воздуха. Таня почувствовала лёгкий, ненавязчивый толчок в плечо и сразу отстранилась. Широко улыбаясь, она уткнулась носом в шею Марии. Полной грудью Таня вдохнула её аромат. Сладкий и пьянящий.       Таня не хотела, чтобы это мгновение кончалось. Не хотела поднимать взгляд, боясь увидеть на лице Марии стыд, сожаление и разочарование.       — Мы так упали неловко, — вдруг нарушил тишину тихий, хриплый голос Марии. Таня замерла. Она ожидала услышать что угодно, но точно не это. — Ты просто завалилась на меня.       Не в силах поверить в услышанное, Таня резко подняла голову и уставилась на Марию. К изумлению Тани, её встретил полный нежности взгляд и смущённая, мягкая улыбка. Она выдохнула с облегчением, чувствуя, будто камень свалился с её души. Осознав, что значили слова Марии, Таня невольно залилась громким смехом.       — Ну у вас и эвфемизмы, Мария Генриховна, — сказала она сквозь смех, роняя голову на грудь Марии.       Таня готова была поклясться, что услышала ласковый смешок в ответ.