Изоляция

— Нет, — покачала головой Тонкс. — В письме, которое ребята прислали Римусу, ничего толком не объяснялось… Но, по большому счёту, разве это важно? Главное — медальон уничтожен. — Наверное, да, — рассеянно отозвалась Гермиона. — Просто мне хотелось бы хоть как-то помочь… Если бы я знала, как именно они его уничтожили… — Ты и так отлично справляешься, — мягко перебила её Тонкс. — Всё идёт своим чередом: Министерство держится, ещё один крестраж уничтожен. Не пойми неправильно, конечно, нам бы не помешал прогресс… — И желательно — заметно больший, — вздохнула Гермиона, заправляя волосы за ухо. — Наверное, мне стоило пойти с ними… — Сейчас ты нужнее в Хогвартсе, помогая Макгонагалл, — заметила Тонкс. — Ребята, судя по всему, справляются, а Орден решил, что хотя бы один из вас должен оставаться на связи, на виду. — Я знаю, — устало пробормотала Гермиона, потирая глаза. — Но всё равно не понимаю, есть ли от меня толк. Всё, что я делаю, — это организую Рождественский бал и исполняю обязанности старосты, и всё это сейчас кажется… ну, неважным. Бесполезным. — Не вини Макгонагалл за попытку поднять всем настроение. — Тонкс слегка пожала плечами. — К тому же, может, бал и тебе пойдёт на пользу. Ты ведь говорила, что прошлый тебе понравился. Неужели ни один знаменитый болгарин тебя ещё не пригласил? Гермиона слабо усмехнулась. — Нет, в этот раз никаких болгар, — пробормотала она. — Майкл предложил пойти с ним. — Майкл? — Майкл Корнер, — пояснила она, немного подумав. — Но, думаю, он пригласил меня только потому, что мы старосты. Надеюсь, только поэтому. — Почему? — удивилась Тонкс. — Он что, придурок? — Нет, он вполне милый, — пожала плечами Гермиона. — Просто… — Просто тебе нравится кто-то другой. Драко… Гермиона резко вскинула голову, растерянно глядя на Тонкс. — Ч-что? Что ты… — Рон, — весело усмехнулась та. — Все видели, как вы ворковали на свадьбе. Ты и сама мне говорила, что он тебе нравится. — Ах, Рон… — Гермиона вздохнула с облегчением. — Д-да, конечно. — Гермиона, ты уверена, что всё в порядке? — Тонкс смотрела внимательно. — Да, просто… я плохо сплю в новом месте, — пробормотала она, опустив взгляд. — Почти не сомкнула глаз. Это, строго говоря, не было ложью. Она действительно не спала почти всю ночь — вот только дело было вовсе не в новом месте. Она лежала, глядя на часы, и будто ждала, что сработают чары. Было странно осознавать, что его нет в соседней комнате. И с заката до рассвета все её мысли вертелись только вокруг него. Даже несмотря на то, что Тонкс находилась буквально за дверью, ощущение одиночества никуда не исчезло. Гермиона не переставала гадать, как Драко переживёт эту ночь — один, в башне Гриффиндора. После того случая, когда он попытался сбежать, она чего-то да ожидала. Но часы молчали. Значит, он в порядке. И это её почему-то раздражало. После занятий она собиралась заглянуть к нему, но вспомнила, как попыталась его поцеловать — и как он её оттолкнул. Это охладило пыл. Поэтому она перекусила и пошла бродить по Хогсмиду, где уже начали загораться первые рождественские витрины. Они с Тонкс говорили о войне, о будущем, о всяком разном, но мысли всё равно возвращались к нему. — Мы с Роном не встречаемся, — сказала она резко. — Решили остаться друзьями. Тонкс нахмурилась: — Он тебе разонравился? Я думала… — Я тоже так думала, — призналась она. — Но, кажется, дружить у нас получается лучше. Я не чувствую к нему… того, что должна была бы. Тонкс хмыкнула и ободряюще похлопала её по спине: — Никто же не заставляет тебя влюбляться в Рона. Если не тянет — значит, не тянет. Всё нормально. — А вы с Римусом… сталкивались с осуждением, когда только начали встречаться? — осторожно спросила Гермиона. — Из-за разницы в возрасте? — О, всякого хватало, — кивнула Тонкс. — Римуса это задевало больше, чем меня. Было немало язвительных комментариев от тех, кому просто нечем заняться. Некоторые любят лезть не в своё дело и строить из себя судей, объясняя, как «правильно». — А ты… — Гермиона опустила взгляд. — Ты когда-нибудь сомневалась в своих чувствах? Тонкс вздохнула, задумчиво постучав пальцами по колену: — Я знала, что это не будет выглядеть… «нормально», — сдержанно ответила она. — Может, с кем-то ближе по возрасту всё было бы проще. Но знаешь… такие вещи не выбирают. Просто случилось именно так. Гермиона чуть склонила голову и слабо улыбнулась: — Оно того стоило? — Мерлин побери, ещё как! — рассмеялась Тонкс. — Когда на носу война и ребёнок, сплетники Лондона — последнее, что может волновать. Если бы я тогда отступила — жалела бы об этом до конца жизни. Гермиона прикусила губу, задумалась. — Пожалуй. На войне времени слишком мало, чтобы жить не так, как хочется, — пробормотала она. — Немного мрачно, — подмигнула ей Тонкс, — но по сути верно. Жизнь коротка. Тебе кто-то нравится? Боишься, что мальчики не одобрят? Уголки губ дрогнули. — Что-то вроде того. — А я его знаю? Твой двоюродный брат. — Нет, — покачала она головой. — Он... просто парень с моего курса. Но Гарри с Роном его не переносят. — Даже не соврала. — Переживут, — отмахнулась Тонкс. — И какой он, твой «просто парень»? Гермиона ненадолго задумалась. С Тонкс всегда было так просто — даже слишком просто, — что легко можно было проговориться. Придётся быть осторожней. — Он… настоящий мудак, — вырвалось. В глазах Тонкс тут же вспыхнуло веселье. — Неисправим, упрям и никогда меня не слушает… — Классика, — хмыкнула та. — Он грубый, надменный, иногда жестокий и холодный… — Всё ещё в пределах нормы. — Иногда он бесит меня так, что хочется задушить или зашвырнуть на соседний континент. Тонкс едва сдерживала смех, прикрыв рот кулаком: — Но? Гермиона сглотнула, и голос стал тише. К глазам подступили слёзы. — Но он такой красивый, — прошептала она. — Безнадёжно испорченный, ужасный… но в нём есть что-то. Что-то… настоящее. Прекрасное — по-своему. Я не знаю, как это объяснить. Сказать вслух было странно и страшно. Но и как-то… правильно. Тонкс внимательно слушала, заправив фиолетовую прядь за ухо. И улыбалась — доброй, понимающей улыбкой. Если бы она только знала… — А он как к тебе относится? Гермиона поникла. — Он говорит, что ненавидит меня. — Вы когда-нибудь целовались? — в лоб спросила Тонкс. Гермиона резко покраснела. — Пару раз, — прошептала она. — Но это было спонтанно… И быстро. — Кто первый? — Ну... я — в первый раз. А потом — он. Дважды. Улыбка Тонкс расползлась почти до ушей: — По-моему, звучит многообещающе. — Нет, — поморщилась Гермиона. — Всё сложнее. В последний раз он меня оттолкнул… И я даже не знаю, правда ли он мне нравится. Просто… что-то есть. Там, внутри. Она замолчала, не зная, как договорить. Тонкс кивнула, чуть склонив голову: — Продолжай. Ты можешь обо всём мне рассказывать. — Это больно, — выдохнула она. — Он… будто за стеной. Я не могу пробиться. Я стараюсь — правда стараюсь — но каждый раз, когда кажется, что уже почти… он всё рушит. И… Я не уверена, что у меня остались силы.… — Гермиона… — Я вижу в нём проблески… чего-то настоящего, чего-то человечного, — прошептала она, и по щеке скатилась слеза. — Наверное, именно это и тянет. Но я… — Всё в порядке, — перебила Тонкс. — Он просто… запутался. Он ещё поймёт. Со временем. — А если нет? — Делай то, что считаешь правильным, — тихо сказала Тонкс. И Гермиона вдруг вспомнила, как нечто подобное сама говорила Драко. — Не хочешь чаю перед сном? — Давай лучше горячий шоколад? — Конечно.

* * *

Драко сидел на холодных половицах — сгорбленный в какой-то нелепой позе. Пальцы безвольно перебирали осколки разбитого снежного шара. Один из осколков неудачно попался острым краем. Он зашипел, резко втянув воздух сквозь зубы, когда на подушечке пальца выступила капля крови, как алая бусина. Он уставился на неё, и по спине скользнул холодок. Вспомнилась ванная. И тот день. Когда крови было больше. Намного. И не только его. Кровь Грейнджер была в точности такой же. От этого осознания стало тошно. Почти физически. Именно этот момент он винил во всём, что было потом: в каждом срыве, в каждой навязчивой мысли, в каждом жалком приступе прозрения в её отсутствии. Дело было в том, что Грейнджер обладала всеми качествами, которыми он восхищался. Ум, сила, язык как бритва. И ещё — что-то неуловимое, что-то, что он никогда бы не смог объяснить словами. Она была просто… хорошей. Если бы я была чистокровной, с тем же характером, и во всём остальном абсолютно такая же… Ты бы так же легко всё это отрицал? С тех пор как она ушла, её слова не отпускали. Казалось, что они витали в самом воздухе, вспыхивали в голове. Не отпускали. Они сплетались с его собственными мыслями, рождёнными в тревожной тишине. Он цеплялся за дряхлую, трескающуюся броню — старые добрые семейные традиции. Они ещё держались. Но плохо. Хрупко. Всё, что раньше казалось незыблемым, теперь выглядело плоским. Пустым. Дешёвым. Он бы с радостью списал вину на неё — так было бы легче и безопаснее. Но нет. Трещины появились раньше. Ты человек, Драко. Все люди иногда ошибаются. Я не могу тебя за это ненавидеть. Он закрыл глаза. Его ошибки… Астрономическая башня. Если бы он по-настоящему верил в то, что нёс Волдеморт, если бы следовал его идеалам, то эта задача оказалась бы лёгкой — он бы тогда не дрогнул. Но, может быть, сомнения появились именно тогда?.. Знаешь, это всего лишь ярлыки. Слизеринец, гриффиндорец, чистокровный, грязнокровка. Они не должны определять того, как нам жить. Конечно, легко ей говорить. Она не носила это имя. Малфой. Которое само по себе уже ко многому обязывало. Она не росла с этим грузом на плечах, с каждым взглядом, который требовал: «Будь достойным». Она даже не догадывалась, под каким давлением он жил. Наверняка Поттер рассказал ей о том срыве в туалете, но это было лишь вершиной айсберга. Случалось, он накладывал все известные Заглушающие чары и кричал до хрипоты. Блейз и Пэнси иногда становились свидетелями его срывов, но никто никогда не видел настоящих приступов ярости. Даже до того, как ему дали это задание, он уже ловил себя на том, что смотрел в зеркало и спрашивал: «А правда ли всё это — я? Эта злость, этот пафос, эта вечная ненависть?» Зачем ты продолжаешь так упорно притворяться, если я единственный человек, который тебя видит? Потому что если он перестанет притворяться… Тогда что останется? Его лишили магии. Статуса. Семьи. Всего, на чём держалась его реальность. Если он ещё и маску снимет — то просто исчезнет. Станет ничем. Некоторые не способны меняться, Грейнджер. Но только не ты… — Чёрт… — выдохнул он, закрывая лицо руками. Ты сам попросил меня остаться. Я… хотела остаться. Он никогда — никогда — раньше так не целовался. С таким… вызовом. С такой дикой, пугающей свободой — словно с него в тот момент сорвали все оковы. И он знал, кого целует. Чёрт подери, знал. Знал, что не должен. Что не имеет права. Но плевать. Тогда было плевать. А сейчас… если честно — тоже. Здесь не было никого, кто сказал бы, что он не имеет права так чувствовать. Или взять и сделать то, что он хочет. Просто делай то, что кажется правильным. Слишком опасно, но в конечном счёте слишком заманчиво. Жалкая правда заключалась в том, что он скучал по ней. Не только потому, что она разбавляла череду унылых дней — он скучал по ней как по человеку. По её голосу, её привычкам, упрямству… по всему. Завтра она вернётся. Он не знал — когда именно. Может, ещё до рассвета. А потому его решение снова лечь спать в её постель было не только рискованным, но ещё и довольно унизительным для его гордости. Но это казалось правильным.

* * *

Тонкс ушла в восемь, и Гермиона успела добраться до школы ещё до того, как студенты начали лениво выползать из своих спален. Она так нервничала, что разодрала губу до крови — пришлось завернуть в ванную старост, чтобы подлатать её. Возможно, это была очередная отсрочка, но она потратила добрых десять минут, вглядываясь в собственное отражение и пытаясь понять, как вообще вести себя с Драко после того позора два дня назад. Поняв, что тянуть больше нельзя, она всё же направилась к себе. Перед дверью сделала глубокий вдох, пробормотала пароль и, стараясь не шуметь, проскользнула внутрь. Но порыв ветра захлопнул за ней дверь. Вот чёрт… Она замерла, услышав вдалеке звуки, но они доносились совсем не оттуда, откуда она ожидала, а из её спальни. Едва она успела это осознать, как дверь распахнулась — и из неё вышел Малфой. Он выглядел так, будто только что проснулся: волосы растрёпаны, он был в одной майке и пижамных штанах. Но в его взгляде промелькнуло нечто такое, от чего её сердце на миг остановилось. Он стоял в дверях и смотрел на неё так, будто не верил, что она реальна. Гермиона первой пришла в себя, и её накрыла волна запоздалой злости. Он уже направлялся к ней решительным шагом. — Ты был в моей комнате?! — Да, — отрезал он, приближаясь. — Как, чёрт возьми, ты… Но он не дал ей договорить — обхватил ладонями лицо и впился в губы резким, отчаянным поцелуем. С его губ сорвался дрожащий вздох; он совершенно не обращал внимание на то, что она не отвечала. Отстранился, но не отпустил, прислушался к её прерывистому дыханию, щекочущему подбородок. Закрыл глаза, будто готовясь к пощёчине. Но она… сама подалась вперёд. К нему. Робко, неуверенно — но она подалась вперёд. И этого было достаточно, чтобы он грубо толкнул её к двери, глотая каждый её вздох. Поцелуи были быстрыми, хищными, почти жадными. Она не отставала и с жаром отвечала. Пальцы цеплялись за его руки, губы искали его. Он зарылся руками в её волосы, и, когда она тихо застонала, его повело от этого звука. Он прижался к ней всем телом, медленно провёл пальцем по шее, затем заскользил вниз — к ключице, плечам, рёбрам — и остановился только на талии. Она провела руками вверх, пока не погрузилась в его волосы, но по пути задела чувствительное место у основания шеи — он вздрогнул. Их дыхание сливалось и таяло в темноте, и Драко понял — этого мало. Ему нужно больше. Он оторвался от её губ и скользнул к шее. Она запрокинула голову от наслаждения. Сжала его сильнее, когда он нашёл чувствительное место у самого уха. Языком он ощущал, как у неё бешено колотится пульс. — Скажи мне, чтобы я остановился, — пробормотал он, губами касаясь кожи. Она сглотнула — но не сказала ни слова. Безумие уже затянуло их слишком глубоко. Он стягивал с неё мантию, а она и не пыталась остановить. Слышно было, как ткань упала на пол. Он поднял голову, снова впиваясь в губы, — его ладони уже скользнули ей под свитер. Она опустила руки ему на грудь и с любопытством провела по его ключице. — Скажи, чтобы я остановился, — выдохнул он уже настойчиво, прикусывая кожу вдоль челюсти. Пальцы поднялись выше — и он коснулся её груди. В этот момент она провела ногтями по его животу. Он застонал — и в ту же секунду понял, что теряет контроль. Кровь болезненно прилила в пах, и тут его настигла реальность. — Останови меня! — взорвался он, резко отшатнулся, оступился и упал на пол в паре метров от неё. Её ноги подкосились, и она осела у двери, не отводя от него взгляда. Он выглядел изнемождённым и разбитым — словно вся сила уходила на то, чтобы не сорваться и не броситься к ней снова. Он медленно поднял глаза. Их взгляды встретились. — Почему ты не остановила меня?! — прорычал он. — Ты совсем рехнулась, Грейнджер? Ты считаешь это нормальным? Её трясло. — Я не… — Ты хоть понимаешь, что это место со мной делает? — холодно спросил он. — Что ты со мной делаешь? — Драко, прошу… — Смотри на меня! — закричал он. — Я таким не занимаюсь! Не настолько же я слетел с катушек, чтобы трахнуть девственницу-грязнокровку! — Не называй меня так! — бросила она. — Как именно? — тут же отозвался он. — Хочешь сказать, кто-то побывал у тебя между ног? Она вздрогнула, но промолчала. Он ощутил, как внутренности скрутило от злости. — Дай угадаю, — мрачно усмехнулся он. — Уизли? — Это не твоё дело… — Теперь моё! — С чего бы? — смело возразила она, расправив плечи. — Ты сам сказал, что всё это — ошибка. Ты просто хотел «по-быстрому перепихнуться», да?! Он дёрнулся, услышав от неё эти слова, но продолжил: — А чего ты ожидала, Грейнджер? Что твоя маглолюбивая пурга что-то во мне изменит? — Я знаю, что что-то изменилось, — спокойно ответила она. — И ты знаешь. — С чего вдруг я должен меняться ради тебя? — Речь не о том, чтобы измениться «ради кого-то»! — повысила голос она. — Речь о том, чтобы наконец стать собой! — Оставь себе свои гриффиндорские лозунги. — Драко, скажи… — Она сделала осторожный шаг вперёд, голос дрогнул. — Ты хоть раз был счастлив? По‑настоящему? Он замер. Перебирал в памяти все светлые мгновения. Единственный раз, когда он чувствовал покой, — это когда она уснула у него на коленях. И, возможно, сейчас, когда наслаждался её поцелуем. А до этого… лишь пустота. Бесконечная, жгучая. — Посмотри мне в глаза, — сказала она, опускаясь рядом. — И скажи, что всё ещё веришь: маглорождённые — ничтожества. Что я — грязь. Он открыл рот, чтобы выдать очередную ядовитую тираду. Но… не смог. Она была слишком близко. Распущенные волосы, слегка припухшие губы, взгляд — открытый. Красивая. Она выглядела слишком совершенной, и он не смог даже притвориться. — Оставь меня, — процедил он сквозь зубы. Хотел, чтобы прозвучало угрожающе. Но вышло глухо. Она всё равно наклонилась и коснулась его плеча. Он вздрогнул. — Не трогай. Она молча убрала руку. — Тебе… понравилось со мной целоваться? — тихо спросила она. Да. — Спроси лучше, нравится ли мне предавать свою семью, — отрезал он. — Думаешь, я бы сделал хоть что-то из этого, если бы не оказался в этом аду? — Мне понравилось с тобой целоваться, — прошептала она. — Но я так устала доказывать тебе, что не меня тебе стоит ненавидеть. — Чего ты от меня хочешь, Грейнджер? — спросил он. — Только одного. — Она смотрела прямо. — Чтобы ты перестал притворяться. И хоть раз сделал то, что считаешь правильным. — С чего ты взяла, что знаешь, что для меня «правильно»? — с вызовом бросил он. — Пара глупых поцелуев — и ты думаешь, что я пересмотрю всё, во что верю? Изменю мнение о тебе и тебе подобных? Она печально вздохнула. — Мы с тобой… — Мы с тобой — никто друг другу! — рвано перебил он. — Я уже говорил! Я, очевидно, настолько отчаянно нуждаюсь в сексе, что готов… — …опуститься до того, чтобы прикоснуться к грязнокровке? — договорила она. — Знаешь ли, ты теперь вздрагиваешь каждый раз, когда произносишь это слово. — Не вздрагиваю, — с запинкой бросил он. — Вздрагиваешь. Что-то в её тоне зацепило его — и, прежде чем он успел себя остановить, снова её поцеловал. Порывисто, резко. Осколки предыдущего жара всё ещё жгли под кожей, но на этот раз он заставил себя остановиться до того, как потеряет контроль. С громким стоном он отпрянул, прижался лбом к её лбу. Пытаясь восстановить дыхание, он изо всех сил боролся с желанием. Как же далеко он зашёл. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как сердце болит. Она хотела быть понимающей и терпеливой. Но… она уже не знала, сколько ещё сможет отдавать, не получая ответа. И всё же решилась на ещё один шанс. Последний. Даже если придётся оторвать ещё один клочок от своей гордости ради Пожирателя смерти. Мерлин, спаси её. — Драко, — прошептала она. — Посмотри на меня. Он резко открыл глаза и устало посмотрел на неё. Она успокаивающе коснулась его щеки. — Всё нормально, — сказала она. — Я понимаю… — Ни черта ты не понимаешь, — огрызнулся он, резко отстраняясь и вскакивая. — Ты даже представить себе не можешь, что это место творит с моей головой! — Драко… — Запомни, Грейнджер, — прорычал он холодно, без тени эмоций. — Такого больше не будет. Мы — всё. Закончили. — Да, закончили, — согласилась она, поднимаясь. Голос стал стальным, острым. — Я больше не собираюсь это терпеть. Я не заслуживаю, чтобы ты со мной так обращался. Делай что хочешь — мне плевать. — Наконец-то! — вспыхнул он. — Дошло! Ну хоть в конце-то концов ты начала мыслить трезво. Прими это как есть, Грейнджер: я захотел удобную шлюху, а ты — просто оказалась под рукой. — Убирайся! — закричала она, выхватывая палочку из заднего кармана. Глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться. Не при нём. — Немедленно! Он не двинулся с места. Просто смотрел. Остро. Жёстко. Будто решал — уйти или напасть. Но в конце концов резко развернулся и исчез в комнате. Она стояла — её трясло. Грудь ходила ходуном. Всё внутри рвалось. Она едва успела прошептать Заглушающее, прежде чем рухнуть на пол, захлёбываясь в рыданиях. Долго плакала без остановки — даже когда лёгкие начали гореть, даже когда боль стала физической. Она знала, что нельзя было верить ему. Знала. Он всегда был жесток. Но этот поцелуй… Он обманул её. Дал надежду. И растоптал. Она чувствовала себя обманутой. Использованной. И хуже всего было то, что она до сих пор не знала, в какой момент попросила бы его остановиться. И… попросила бы ли вообще. Чёртово гриффиндорское упрямство. Но теперь — она сдаётся.