Соглашение о неразглашении

Феликсу снится тепло. Жар, растекающийся в груди; не обжигающий, согревающий. Ему снятся касания рук. У Феликса была разнообразная жизнь, а его открытость и дружелюбие могли растопить даже самые холодные сердца, если он этого хотел. У него были разные партнёры: развлечения на одну ночь или нечто более долгое. Спустя столько лет ему не снится никто, кроме Чана. Неожиданная встреча добавила новых красок, а знакомый запах встревожил воспоминания. Подробности смазались, но никуда не делось общее ощущение. Чуткость. Каждое касание топило Феликса в ощущениях и эмоциях, словно они не были случайными партнёрами на одну ночь. Словно Чан знал повадки Феликса настолько, что не нужно было даже думать – всё получалось само собой. Они сошлись, сложились кусочками мозаики в цельную картину. Никогда так сильно Феликс не хотел, чтобы его сны были явью, и вместе с тем не желал, чтобы явь на самом деле оказалась сном. Ведь когда сны заканчивались, и наступало утро, Феликс вновь и вновь возвращался к съедающим его вопросам. Сколько было таких же, как он? Скольким ещё объятия Чана давали ощущение защищенности и вместе с этим разжигали пожар в груди? Когда через пару дней Джисон присылает расписание, чтобы Феликс выкроил время для студии, беспокойство почти сходит на нет. Остаются только вопросы, но ему точно нужно больше времени, чтобы подготовиться к тем ответам, которые Феликс может услышать. Хосок сидит за столом, с интересом перебирая разные формочки для печенья, пока Феликс месит тесто прямо на столешнице. – Что хочешь на день рождения? – Феликс подсыпает муки из миски. Его подарок сыну уже почти готов, но вдруг есть ещё что-то особенно желанное. – Хочу, чтобы папа не грустил, – бурчит тот. Феликс замирает. Он поднимает взгляд на Хосока – тот смотрит на него одним глазом через формочку в виде звезды, а второй глаз старательно щурит. Феликс неловко усмехается. – Разве я грущу? – он скатывает тесто в колобок и обтирает руки полотенцем. Хосок выдает громкое утвердительное «мгм», кивая, и Феликс опускается перед ним на одно колено. – Ты много молчишь, – покачав ногами, мальчик нахмуривается и надувает губы, пытаясь подражать выражению лица Феликса. Старший Ли смеется и приобнимает сына рукой, стараясь не сильно заляпать того в муке. – Всё хорошо, – Феликс целует его в макушку. – Просто когда взрослеешь, то много думаешь о всяком. Хосок запрокидывает голову, смотря на Феликса с таким невинным подозрением, как могут смотреть только дети. – Тогда не нужно думать о всяком, – вынес он вердикт, и Феликс согласно кивнул и улыбнулся. – Выбрал, какие печеньки хочешь? – глаза Хосока тут же загорелись от нетерпения. – Звёздочки!

***

– Дядя Сынмин! – Хосок запрыгивает в объятья опустившемуся на колено Сынмину, едва сняв обувь. – Привет, растишка, – Сынмин обнимает мальчика, слегка покачиваясь. Феликс поглядывает на них, пока вешает куртку в шкаф. Сынмин встаёт, поднимая Хосока на руки. – Что расскажешь мне сегодня? Хосок задумывается лишь на пару секунд и начинает щебетать про всё на свете: про детский сад, про книжку, которую папа читает ему на ночь, про дядю Минхо и как они с ним играли на детской площадке, пока папа был занят работой. Сынмин внимательно слушает, но его тяжелый взгляд ощущается Феликсом как неожиданно накинутое на плечи пальто. От вопросов спасает пиликанье кодового замка: в маленькое пространство у двери вваливается несколько коробок и пакетов вместе с испуганно-веселым визгом, и уже следом за этим грохотом в дверях появляется невысокий колобок из теплой одежды и Хёнджин. Сынмин закатывает глаза. – Феликс! – тут же улыбается Хван. Феликс отвечает тем же и делает пару шагов в сторону, освобождая место. – Помоги Йеджи, пожалуйста. – Я сама могу! – возмущается колобок, но не противится, когда Феликс, посмеиваясь, опускается на корточки и помогает расстегнуть куртку, ускоряя процесс превращения в принцессу Йеджи. Проходит несколько минут, прежде чем хаос в коридоре стихает, перетекая в гостиную. Все коробки и пакеты тут же оказываются распотрошены: Йеджи спешит показать всё и сразу, чтобы продемонстрировать свою подготовку к школе. – А ещё папа пообещал купить торт после первого дня, правда? – разложив на столе все-все-все красивые канцелярские принадлежности, которых, судя по количеству, может хватить не на один год, Йеджи приваливается к плечу Сынмина. – Напомни, когда я говорил об этом? – Сынмин ерошит её макушку, Йеджи возмущённо сопит. – Ну и ладно, – она складывает руки на груди, но её не хватает даже на минуту – практически сразу всё недовольство улетучивается, и она потягивается, пристраиваясь под боком отца поудобнее. Целый день похода по магазинам её вымотал. – Принцесса, может, поспишь в своей кровати? – Йеджи только качает головой, не желая сдвигаться с места. Сынмин обречённо смотрит в спину Хёнджину, колдующему ужин. Феликсу смешно, но он только улыбается, сдерживаясь: Хосок только-только уснул в его объятьях. – Он странно пахнет, – негромко говорит Сынмин, когда Йеджи засыпает. – Не только тобой. Феликс невольно обнимает сына крепче, запоздало пытаясь защитить того от любопытного носа Ким Сынмина. В тишине слышно только бульканье супа в кастрюле. – Мы были на днях у Минхо, конечно, запах ещё не выветрился, – бормочет Феликс. – Я знаю, как пахнет Минхо, – парирует Сынмин. – Это не он. Прежде чем Феликс успевает огрызнуться чем-то обидным, на его плечо опускается ладонь Хёнджина. – Сынмин, выключи своего альфу, ты пугаешь, – Хёнджин говорит негромко, но убедительно, вместе с этим успокаивающе поглаживая Феликса по плечу. Сынмин глубоко вздыхает, и напряжение уходит. Хёнджин расслабленно кивает и обращается уже к Феликсу: – Он просто переживает за тебя, ты же знаешь, – Феликс кивает. – Прости, – буркает Сынмин, выглядя таким же виноватым что в первый, что в сотый раз. Из-за отсутствия запаха улавливать изменение и влияние его эмоций труднее, Феликс попадался на это каждый раз. И каждый раз принимал извинения, ведь Сынмин заботился о них, как мог. – Я не хотел. Ты нашёл его? Хёнджин чуть наклоняет голову, недоуменно поглядывая то на одного, то на второго. Феликс прикусывает губу, так некстати вспоминая уроки естествознания, посвящённые изучению запаха. То, как родительские запахи смешиваются на детях и не сходят намного дольше других, пока в пубертате не начинает вырабатываться свой собственный. И Ким Сынмину с его врождённой чувствительностью к запахам было совсем нетрудно догадаться, с кем Хосок виделся несколько дней назад. И стоило ли надеяться, что будет иначе? – Нашёл кого? – всё же спрашивает Хёнджин, прекращая игру в молчанку. Феликс поднимает глаза на Сынмина, который, не моргая, одними губами произносит: – Отца Хосока. – Что?! И ты молчишь?! – тут же вскрикивает Хёнджин так громко, что все дергаются. Тут же слышится шипение у плиты, – чёрт, суп! – Не выражайся, – бросает с усмешкой Сынмин подорвавшемуся на ноги Хёнджину. Тот отмахивается, уже погруженный в спасение ужина и плиты. Феликс вновь чувствует себя оглушенным моментом. Отступившее волнение насчёт Чана накатывает, словно никуда не уходило, и единственное чувство, возвращающее его в реальность, это сонное объятье маленьких рук. – Пап, – зовёт Хосок, привлекая к себе всё внимание Феликса. – Да, солнышко? – Феликс пару раз проводит по его голове ладонью, поправляя волосы. Хосок ничего не отвечает, только обнимая крепче. Йеджи громко зевает. – Ну и замечательно, что вы все проснулись, – громко говорит Хёнджин, грохоча дверцами полок в поисках подставок и посуды, – малышка, убирай всё своё со стола, сейчас будем ужинать.