Все огни сердец

Локи сидел в общей зале, пялился на экран своего добитого КПК, но толку от этого было — ноль. Железка барахлила уже неделю, и чем дальше, тем безнадежней. А тут еще Костя этот. С его идеями. «Вов, — сказал вчера вечером, так тихо, чтоб только он услышал, отводя его в сторону. Голос низкий, ровный, как всегда, но глаза… В зеленых этих омутах плескалось что-то неуловимое. Что-то приятное. — Я там местечко видел… Километра два отсюда, к Копачам ближе. Хата заброшенная. Тропы там херовые, никто не ходит. Чисто вроде.» Он помолчал, оглянулся по сторонам, хоть в их углу никого толком и не было, кроме пары сопящих во сне тел. «Выброс нескоро, дня через четыре… Вечером давай? Прогуляемся… посидим. Без глаз этих». Локи тогда только фыркнул, изобразил скепсис. Типа, делать ему больше нехер, как под дождем жопу морозить в двух километрах от относительно теплой дыры. Но что-то внутри, мелкое такое, неприятно кольнуло. Может, усталость. Может, тоска зеленая, которая иногда накатывала здесь так, что выть хотелось. Или просто этот взгляд Костин, который вроде и не обещал ничего, но… Обещал. Передышку. Минуту тишины в этом ебучем балагане. «Ну давай», — бросил он тогда, стараясь, чтоб голос звучал максимально равнодушно. Как будто одолжение делает. Зачем только этот цирк вечный он разводит, до сих пор не знает. И вот теперь он шел. Два километра под дождем, который уже превратился в мелкую ледяную морось, секущую лицо и руки. Берцы чавкали в грязи, разжижая остатки осенней листвы и всякий мусор, который Зона щедро разбрасывала по своим владениям. Темно — хоть глаз выколи. Фонарик выхватывал из мрака скрюченные ветки, лужи с радужными бензиновыми разводами, ржавый остов какого-то грузовика, сдохшего тут еще, наверное, при царе Горохе. Чего он сюда поперся? Идиот. Какой, к черту, «посидим»? Сидел бы сейчас на Янове, в своей каморке, закутавшись в одеяло, и хрен бы кто его достал. Но нет, потащился. За Костей. За этим долговским командиром с его непроницаемым лицом и глазами, в которых иногда проглядывало нечто совсем не уставное. Он почти прошел мимо. Халупа эта сраная выглядела ничуть не лучше остального дерьма, разбросанного по округе. Покосившаяся, с заколоченными окнами, облупившаяся штукатурка. Типичный зоновский пейзаж. Но Костя метку на КПК скинул точно. Значит, здесь. Дверь была не заперта, только прикрыта. Поддалась со скрипом, будто старая карга зубами скрежетнула. И сразу — тепло. Не жара печная, конечно, но после уличного дубака показалось раем. И свет. Тусклый, желтоватый, от старой керосиновой лампы, что стояла на покосившемся столе. Внутри было относительно чисто. То есть, мусора по углам не валялось, и пол кто-то подмел. Пахло сухим деревом, пылью и чем-то еще… Дымком от лампы. Костя сидел на старой кровати у окна. Вернее, у того, что когда-то было окном, а теперь было завешано какой-то плотной темной тканью. Сидел боком, подперев щеку кулаком, и смотрел на эту ткань так, будто видел сквозь нее весь этот мокрый, холодный мир снаружи. Задумчивый такой, отстраненный. В своей обычной форме, только без броника. Чисто выбрит, как всегда. И волосы темные чуть влажные, видно, тоже под дождем прошелся недавно. Услышав скрип двери, он медленно повернул голову. Ни удивления, ни радости. Просто посмотрел. Цепко так, по-своему. Оценил степень промокания и уровень замерзания. Может, что-то еще оценил. Локи захлопнул за собой дверь, отсекая завывания ветра. Стянул мокрый капюшон. — На улице погода — полный пиздец, — констатировал он очевидное, пытаясь стряхнуть капли с куртки. Голос сел от холода, звучал хрипло. — Я уж думал, не придешь, — Костя чуть сдвинулся на кровати, освобождая место. Голос ровный, спокойный. — Замерз? — Как сука подзаборная, — честно признался Локи, чувствуя, как пальцы на руках совсем закоченели и плохо слушаются. Снял перчатки, сунул их в карман. Подошел ближе к столу, где лампа давала хоть немного тепла. — Я тут… на скорую руку, — кивнул Костя на пару открытых банок тушенки и ломоть хлеба на чистой тряпице. Рядом — две алюминиевые кружки и фляга. Локи усмехнулся, потер замерзшие руки. Сарказм сам на язык просился. — Да ты прямо образец гостеприимства, Кость. Шульга коротко, беззлобно фыркнул, и в уголке губ промелькнула тень улыбки. Редкой, почти незаметной. — Меньше слов, больше дела. Иди в сраку и ешь. Он даже чуть усмехнулся сам, тихо так, в усы, которых не было. Этот звук, непривычный, странным образом согревал не хуже керосинки. — И я тебя люблю, подполковник, — буркнул Локи, подходя к кровати и плюхаясь рядом. Пружины жалобно скрипнули. — Давай свою еду, раз притащил. Жрать охота — сил нет. Они поели молча. Тушенка была холодной, но казалась амброзией. Хлеб чуть черствым. Костя налил в кружки немного водки из фляги. Грамм по пятьдесят, не больше. Для сугреву. Вова выпил залпом, обжигающее тепло медленно пошло по телу. Хорошо. Дождь за окном-тряпкой шуршал монотонно. Ветер притих, лишь изредка подвывал под крышей. В хибаре воцарилась густая тишина, нарушаемая лишь дыханием да потрескиванием фитиля. Локи откинулся спиной на холодную, чуть влажную стену, вытянул ноги. Усталость навалилась разом, тяжелая, свинцовая. Он прикрыл глаза. Сколько он так не сидел? В тишине, в относительном тепле, рядом с… Костей. Рядом с Шульгой. Это звучало дико, опасно, но сейчас было наплевать. Абсолютно. Сейчас были только он, Костя, эта халупа и дождь. Пружины снова скрипнули. Локи открыл глаза. Костя подвинулся ближе. Совсем близко. Так близко, что Вова почувствовал жар, исходящий от его тела сквозь слои одежды. Рука Кости легла ему на плечо. Тяжелая, уверенная. Чуть сжала, потом медленно поползла выше, к шее, пальцы зарылись в короткие влажные волосы на затылке. Локи замер, сердце ухнуло куда-то вниз. Костя чуть притянул его к себе, неловко, боком, утыкаясь подбородком куда-то в его макушку, шумно выдохнув. Он пах дождем, металлом, порохом и чем-то еще, терпким, неуловимо знакомым. Собой пах. Вова хмыкнул, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком уж расслабленно. — Командирский спецприем по поднятию боевого духа? — спросил он, глядя прямо перед собой, на пляшущие тени от лампы. Костя не сразу ответил. Пальцы на затылке чуть сильнее стиснули волосы, притягивая еще плотнее. — А тебе нравится, когда я только по уставу? — голос был тихим, с легкой хрипотцой, и звучал прямо над ухом. Вопрос без подвоха, прямой, от него Локи слегка передернуло. Он попытался пожать плечами, но оказался в кольце Костиных рук. Вторая рука легла ему на талию, под куртку, ладонь ощутимо давила через свитер. — Отвечаешь как свободовец, Кость. Вопросом на вопрос. — Может, научился у кое-кого, — Костя провел носом по его волосам, там, где они были еще влажными от дождя. Легкое касание губ у виска. И снова прижал к себе, крепко. — Не дергайся, Вова. Просто посиди. И Локи обмяк. Перестал ежиться, перестал язвить даже мысленно. Позволил себе утонуть в этом неожиданном, странном тепле. Костя был большой, скала. От него веяло такой незыблемой уверенностью, такой основательностью, что рядом с ним вся зоновская дрянь казалась мелкой и несущественной. Стена, за которой можно спрятаться. Хоть на эти несколько минут под дождем. Они сидели так долго. Молча. Слушали дождь и сбитое дыхание друг друга. Лампа начала чадить, свет стал совсем тусклым. Костя не двигался, только кольцо рук сжималось крепче, словно боясь, что Локи сейчас растворится в этом полумраке. А Локи… Локи чувствовал, как тает лед внутри, как уходит напряжение, копившееся неделями. Странное, почти болезненное чувство облегчения. Потом Костя чуть отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза в полутьме казались черными угольями, в которых плясали крошечные отсветы лампы. Он медленно провел тыльной стороной ладони по его щеке, шершавые подушечки пальцев чуть царапнули кожу. Касание было долгим, изучающим. Локи вздрогнул, но взгляд не отвел. — Чего? — выдохнул он еле слышно. Щеки горели. То ли от водки, то ли от этого взгляда, то ли от прикосновения. — Ничего, — так же тихо ответил Костя. Пальцы его замерли у губы Локи, коснулись маленького белесого рубца. — Шрам. Локи дернулся было, но рука Кости на талии удержала его на месте. — Давно уже, — пробормотал он. — Знаю. Тебе идет. Костя не убрал руку. Палец так и лежал на рубце, чуть надавливая. Взгляд его сместился ниже, на губы Вовы, стал тяжелым, сосредоточенным. Локи сглотнул, чувствуя, как за секунду пересохло во рту. Воздух между ними загустел, стал почти осязаемым, наэлектризованным. Сердце застучало где-то в горле, мешая дышать. Он видел в глазах Кости отражение пламени лампы и что-то еще — темное, голодное. Первобытное. То, что оба старательно игнорировали там, на Янове. Костя наклонился, медленно, давая ему ту долю секунды, чтобы отпрянуть, вырваться, сказать «нет». Но Локи не двинулся. Только смотрел в эти темные глаза, в этот разгорающийся в них огонь, и сам, повинуясь какому-то древнему инстинкту, чуть подался навстречу. Поцелуй был горячий, требовательный, сметающий все мысли. Губы Кости были чуть обветренными, он целовал глубоко, почти грубо, языком вторгаясь в рот Локи, исследуя, подчиняя. Локи ответил так же отчаянно, вцепившись пальцами в Костину куртку, пытаясь то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть. Привкус водки, табака и чего-то неуловимо взорвался на языке. Поцелуй оборвался так же резко, как начался. Они отстранились, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза в тусклом свете. Воздуха не хватало. Щеки Локи пылали. Во взгляде Кости не было больше задумчивости или усталости — только чистое, неприкрытое желание. — Вот так… просто посидели, — выдохнул Локи, пытаясь съязвить, но голос предательски дрогнул. Костя ничего не ответил. Его руки уже хозяйничали под курткой Вовы, грубая шершавая ладонь прошлась по спине, сминая тонкий свитер, обжигая кожу сквозь ткань. Вторая рука решительно опустилась ниже, легла на пряжку ремня. Металл лязгнул о металл долговского ремня. Локи судорожно выдохнул, когда Костя рывком расстегнул его. Секундное замешательство, неловкая возня — стащить мокрую, тяжелую куртку, запутаться в рукавах свитера. Холодный воздух из щелей и от сырых стен тут же вцепился в разгоряченную кожу спины и плеч, заставив Локи вздрогнугнуть и покрыться гусиной кожей. Костя действовал быстро, напористо, словно долго сдерживаемая пружина внутри него наконец лопнула. Легкий, но настойчивый толчок, поворачивая Локи к себе спиной — и Вова подался вперед, почти падая, уперевшись ладонями в стылую, пыльную древесину того, что раньше было подоконником. Стекло давно выбито, дыру занавешивала какая-то грязная тряпка, едва колыхавшаяся от сквозняка, пропускавшая запахи мокрой земли и гниющей листвы. Спина невольно выгнулась дугой, задница оттопырилась. Поза — блядская, унизительная, вызывающая стыд и одновременно волну острого, обжигающего возбуждения. От этого контраста по позвоночнику прошел электрический разряд, отдавшись тугим жаром внизу живота. Член дернулся в штанах, болезненно напрягся, выдавив липкую каплю смазки на ткань. Локи стиснул зубы, до боли в скулах, чувствуя, как пылают уши. Срамота какая… Но тело реагировало само, предательски. Тяжелое тело Кости прижалось сзади, навалилось всем весом, обдавая жаром даже сквозь одежду. Его дыхание, частое, сбитое, с хрипотцой, опаляло затылок и шею. Сквозь тонкий свитер Локи чувствовал, как напряжены мышцы на груди Кости, как бешено колотится его сердце — или это его собственное отдавалось так гулко? Ржавый, громкий в тишине скрежет молнии на долговских штанах, шорох плотной ткани. И вот уже твердый, раскаленный, упругий член Кости трется между ягодиц Локи, прямо сквозь штаны, настойчиво, требовательно, почти болезненно притираясь, находя ложбинку. Костя надавил сильнее, вжимая Локи в подоконник, одна его рука легла на поясницу, удерживая на месте, не давая дернуться. Локи судорожно выдохнул, пальцы до боли впились в шершавую, пыльную древесину. Мир сузился до этого давящего жара сзади, до запаха дождя и пыли, до скрипа дерева под ладонями. Дышать стало трудно, прерывисто. Костя хрипло, почти зверино, выдохнул ему на ухо что-то нечленораздельное — то ли стон, то ли ругательство. Его свободная рука — большая, с жесткими мозолями от оружия и работы — скользнула вниз по спине, подцепила край штанов и белья, стягивая их к коленям одним резким движением. Холодный сквозняк тут же лизнул обнаженную кожу. Его пальцы — большие, с жесткими мозолями — скользнули вниз, без лишних сантиментов раздвинули ягодицы. Влажное, теплое касание. Костя обслюнявил пальцы, теперь размазывал вязкую, свою, слюну по тугому, нетронутому колечку мышц. Один палец надавил, медленно, с силой ввинчиваясь внутрь. Локи резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, спина выгнулась еще круче, лопатки свело судорогой. Костяшки пальцев, вцепившихся в подоконник, побелели. Тесно. Чужеродно. Почти больно. Второй палец вошел следом, растягивая безжалостно, двигаясь внутри — коротко, жестко. Вова заскулил тихонько, как прищемленный щенок. Внутри все сжалось, протестуя. Пальцы вышли с тихим, почти непристойным хлюпаньем. Секундное облегчение — и тут же новое напряжение, когда твердая, скользкая головка прижалась к влажному, подготовленному входу. Костя не медлил. Толкнул бедрами вперед, навалился, и его член начал входить. Медленно, сука, медленно, раздвигая плоть, проталкиваясь сантиметр за сантиметром. Вова вскрикнул, коротко, задушенно, звук потонул в шорохе дождя за тряпкой. Его мышцы непроизвольно сжались, пытаясь вытолкнуть это вторжение, но Костя только сильнее надавил, входя глубже, плотнее, пока не уперся основанием в его промежность. Локи замер, чувствуя себя растянутым до предела, полным чужой плоти. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным. Костя постоял так несколько ударов сердца, давая ему привыкнуть. Его тяжелые ладони легли на поясницу, пальцы впились в кожу над ягодицами, удерживая, не давая дернуться. Потом он начал двигаться. Первый толчок — медленный, почти пробный, глубокий. Вышел почти до конца и снова вошел. Второй — увереннее, резче. Послышался влажный, шлепающий звук, когда член заскользил внутри растянутой плоти. Костя поймал ритм. Толчок вперед, короткая пауза, назад почти до конца, и снова вперед, глубже. Каждый толчок сопровождался тихим шлепком кожи о кожу, мокрым, сосущим хлюпаньем Вова тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, лоб упирался в холодный, пыльный подоконник. Под пальцами крошилась старая краска. Ритм ускорялся. Костя дышал чаще, шумнее, его толчки становились сильнее, короче, яростнее. Он вбивался в податливое, дрожащее тело с какой-то сосредоточенной силой, словно пытался выбить из него всю душу. Или наоборот — вбить свою. Руки его теперь крепко сжимали бедра Локи, пальцы впивались в кожу, наверняка оставляя синяки. Но боли почти не было, она тонула в нарастающей волне другого — густого, тягучего жара, который зарождался где-то в глубине живота и разливался по всему телу. Локи застонал. Глухо, протяжно. Звук был уже не от боли, а от этой странной смеси боли и рваного, острого удовольствия. Каждый жесткий толчок отдавался судорогой где-то внутри, заставляя все сжиматься вокруг члена. Костя, чувствуя это, наклонился ниже, его губы нашли влажную от пота кожу на плече Локи. Короткий, жесткий поцелуй. Потом еще один, на шее, у самых волос, там, где кожа особенно чувствительна. Рука Шульги, та, что не стискивала бедро до синяков, вдруг скользнула вверх по его спине. Грубые пальцы прошлись по позвонкам, медленно, почти ласково, вызывая волну мурашек. Потом ладонь легла на затылок, пальцы зарылись в короткие, взмокшие от пота волосы, притягивая голову Локи чуть назад, обнажая шею для новых поцелуев, которые тут же последовали — мокрые, жадные, оставляющие влажные следы на разгоряченной коже. Один укус пришелся особенно сильно, почти до крови, и Локи вскрикнул, одновременно от боли и от какого-то извращенного удовольствия, вжимаясь задницей плотнее в горячие, настойчивые бедра Кости. Воздух в халупе стал плотным, горячим, пропитанным запахом пота и сырой земли. Толчки стали яростными, почти судорожными, глубокими, каждый удар выбивал из Локи стон, который переходил в хрип. Он чувствовал, как тугой узел напряжения внутри него разрастается, пульсирует, готовый взорваться. Пальцы, вцепившиеся в подоконник, уже ничего не чувствовали, тело билось мелкой дрожью, не подчиняясь воле. Собственный член, прижатый к шершавому дереву и животу, был твердым как камень, изнывая, горячий, мокрый от предеякулята. Локи выгнулся сильнее, почти ломаясь в пояснице, насаживаясь на каждый отчаянный толчок, пытаясь поймать эту последнюю, ускользающую искру. Костя зарычал — низко, гортанно, звук шел откуда-то из глубины груди, первобытный, звериный. Его тело напряглось как струна, мышцы на спине и руках вздулись буграми. И Локи почувствовал это — горячую, густую пульсацию глубоко внутри себя, волна за волной, обжигая, заполняя. Шульга продолжал судорожно толкаться еще несколько раз, вколачивая себя до упора, до звезд перед глазами. Одновременно с этим мир для Локи взорвался. Белый шум в ушах, слепящий свет за закрытыми веками... и его член извергся горячей, вязкой спермой, пачкая его собственную кожу, бедра и старое дерево подоконника. Все чувства разом отключились, осталась только эта всепоглощающая волна, вымывающая все до дна. Он обмяк, повиснув на руках, тело отказывалось слушаться, мелко дрожало. Дыхание вырывалось короткими, судорожными всхлипами. Костя вышел из него одним плавным, скользящим движением, звук был почти непристойно мокрым, хлюпающим. Он тяжело опёрся руками о подоконник рядом с Локи, его плечи и грудь вздымались от тяжелого, рваного дыхания. Капли пота с его волос упали на спину Локи. Секунду они стояли так, прижавшись друг к другу спиной и грудью, разделенные только липким потом и остатками смазки. Потом Костя выпрямился, покачнулся. Локи почувствовал, как его отпускают, и его ноги подкосились. Он почти рухнул, но Шульга успел подхватить его под мышки, разворачивая, не давая упасть на грязный пол. Несколько неуклюжих шагов — и Локи мешком осел на скрипучую кровать, откинувшись на засаленные подушки. Голова гудела, тело ломило приятной усталостью и тупой болью в заднице. Он лежал, раскинув руки, глядя в потолок невидящими глазами, пытаясь отдышаться. Костя тяжело опустился рядом, так близко, что их потные бедра соприкоснулись. Пружины протестующе взвыли. Он тоже дышал тяжело, шумно. Локи повернул голову. В тусклом свете лампы лицо Кости было расслабленным, но измученным. Зеленые глаза смотрели куда-то в сторону, взгляд был пустым, но спокойным. Он медленно поднял руку и провел тыльной стороной ладони по своей щеке, потом так же медленно опустил руку на бедро Локи, чуть выше колена. Пальцы его были теплыми, чуть дрожали. Просто лежали — тяжелые, грубые, собственнические. Не гладили, не сжимали. Просто обозначали присутствие. Локи закрыл глаза. Под ладонью Кости чувствовалось тепло. Рядом слышалось его ровное, успокаивающееся дыхание. Дождь тихо шуршал за тряпкой. Он прикрыл глаза. Спать хотелось неимоверно. — Вов… — тихо позвал Костя спустя какое-то время. — М? — промычал Локи, не открывая глаз. — Надо… Надо возвращаться скоро. До рассвета еще, но… — Знаю, — Локи вздохнул. Сказка кончилась. Или не сказка. Что бы это ни было — оно кончилось. Он пошевелился, пытаясь сесть. Шульга нехотя разжал объятия. Локи натянул одежду на липкое тело. Руки чуть дрожали. Нашел свою куртку на полу, надел. Посмотрел на Костю. Тот тоже одевался, двигался как-то медленно, устало. На чисто выбритой щеке — красная полоса от щетины Локи. В зеленых глазах — ни огня, ни прежней сосредоточенности. Только усталость. Никто не сказал больше ни слова. Молча оделись, Костя погасил лампу. Вышли из халупы в предрассветную промозглую сырость. Дождь почти прекратился, только изредка падали тяжелые холодные капли с низких, серых туч. Обратная дорога казалась еще длиннее. Когда впереди показались огни Янова, Костя остановился. Вова тоже встал, посмотрел на него вопросительно. — Ты иди первым, — сказал Шульга тихо. — Я через полчаса подтянусь. Незачем… привлекать внимание. Локи кивнул. — Понял. Он постоял еще секунду, глядя на неподвижную фигуру Кости на фоне серого неба. Потом развернулся и пошел к станции.