×××
10 апреля 2025 г., 19:06
• ══━━─── ⫷⫸ ───━━══ •
«Вот ведь зараза…»
В привычных обстоятельствах к идиотам Геральт себя не причислял, но не иначе как идиотом ощущал он себя сейчас, ныряя от прилавка к прилавку на новиградской площади с немногим разнящимися вариантами одного и того же вопроса: — Вы не видели мужчину, — спрашивал, — Шрам на голове, сабля на поясе? Взгляд такой, будто душу вынуть готов? И, ответом неудовлетворённый, спрашивал снова, останавливая спешащих по своим делам горожан: — Мужчина со шрамом, бритые виски. Сабля на поясе… Нет? Не встречался? — Мужчину не видели? Борода рыжая, виски… — дослушивать его не стали, так ещё и матом в довесок обсыпали. — Ай, зараза!.. Как оно бывает обыкновенно, беды не предвещало ничего. И всё же беда отыскала его сама, в самый неожиданный момент... За несколько месяцев совместных скитаний фон Эверек зарекомендовал себя компаньоном надёжным, и у Геральта не было ни единого повода в его надёжности сомневаться, когда он несколькими часами ранее предложил тому переждать не улице, а не толкаться с ним в алхимической лавке, попусту тратя время и нервы на торги за утопечью селезёнку и мутагены, плавающие в склянке, точно здоровенная лягушачья икра. И фон Эверек согласился тогда без пререканий; пообещал дождаться и даже взялся отвести коней на передержку к конюху — всё-таки не впервой ему было ездить с ведьмаком в дороге накопленное сбывать. Теперь же Геральт как неприкаянный блуждал по торговой площади, докучая торговцам и хлопающим на него глазами прохожим, а фон Эверек точно сквозь землю провалился — да так, что не помогало Геральту ни ведьмачье чутьё, ни расспросы направо-налево. Ольгерда нет, коней (с ними и нажитого в пути добра) не видно, а вдобавок ко всему прочему злоключения эти свалились на него в один из самых жарких августовских дней, выпавших на конец недели. Вот тебе и базар, растянувшийся на всю площадь, и народу столько, что не продохнуть… Но даже надумай фон Эверек укрыться от базарной суеты в местечке потише, не слишком-то это утешало — не стал бы он прятаться столь старательно. И так заскреблось у Геральта в груди навязчивое, без труда находящее причину беспокойство. Людный базар — самый пир для разбойников, а по-прежнему разодетый в фамильные драгоценности пусть на вид не такой уж и дворянин — что бесхозный графин с вином, урвать который не рискнул бы только законченный остолоп. И хотя фон Эверек не единожды ему доказал, что за себя постоять способен, беспокойство в груди у Геральта шаг за шагом перерастало в тревогу, когда он, получив очередное «не знаю, не видал», решился наконец оставить попытки допросить шныряющих от прилавка к прилавку покупателей. И так, подгоняемый тревогой, он сфокусировал своё чутьё на поисках узнаваемой в толпе фигуры. Нырнул, пробиваясь через нескончаемый поток горожан, к отходящему влево проулку; не переставая озираться, спешным шагом проскочил мимо подзывающих его купцов. И, пересеча вливающийся в широкую улицу проулок, затормозил, не веря своим глазам. Здесь, прямо из выходящего в устье главной улицы проулка, на открытой веранде мастерской — двухэтажного домишки с резными балясами и подпирающими верхний этаж столпами — в окружении гортензий в и снующих туда-сюда полуросликов в несуразно длинных фартуках восседал, обеими ногами обхватив основание гончарного станка, не кто иной, как Ольгерд фон Эверек собственной персоной… Ноги понесли ведьмака быстрее, чем глаза его успели разобрать, чем конкретно Ольгерд был увлечён настолько, что его приближения не замечал до последнего и приподнял голову лишь когда Геральт почти заслонил собою заливающий веранду свет. — Ге-еральт! — расплылся он в искренней белозубой улыбке, заслонив глаза козырьком из чумазой ладони. — И как я должен был тебя разыскать? — отозвался тот вместо приветствия. Хоть интонацией он и постарался изобразить раздражение, так себе скрываемое облегчение за ним всё же сквозило, но если фон Эверек его и приметил, значения тому решил не придавать. — Кто из нас ведьмак, ты иль я? — бросил Ольгерд почти беспечно, переключившись обратно на залитые мутной водицей руки, придерживающие шмат чего-то, по примерным предположениям походящего на суглинок. — Не впору ведьмаку такие вопросы задавать. — Я обыскал все лавочки, — поделился Геральт, напирая на «все» без особой надежды до Ольгерда (что уж там до его совести!) достучаться, и шумно скинул на пол вьюк с плеча, — Оставалось проверить бордель и морг. Как раз по пути было. — Право же, Геральт, неужто такого ты обо мне мнения? Какого это «такого» подразумевалось в его интонации Геральт не знал и гадать желанием не горел. Вместо бестолковых допросов он подтащил заваленный тряпками табурет, и, оперев о распластавшийся по полу вьюк свои мечи, уселся напротив крутящего глинистый шмат творца. — Лучше скажи, какими ветрами тебя сюда занесло. — опёршись локтями на расставленные вокруг рамы ноги, полюбопытствовал он, глаз не сводя с этих старательных, в кои-то веки избавившихся от перстней рук, — Что-то не слыхал я от тебя про тягу к созиданию. — М-хм-м… — только лишь промычали ему в ответ; не то ехидно, не то согласно — в уличном гаме чёрт его разберёшь, — Скука и не на такое вдохновит. Долгоо тебя не было, вот и решил… заглянуть… Проверить, помнят ли руки… Как обнаружилось — вполне себе. Сколько зим миновало, а они до сих пор не забыли. Поразительная вещь эта мышечная память, заставляет задуматься, какая память надежнее… Слова забываются легко, порой даже самые важные; подчас подводят самым неприятным образом, а вот мышцы… — в дополнение к словам покрутив запястьем, самозабвенно продолжал Ольгерд, — Не тренируй извилины — иссохнут раньше времени и всё тут, песня спета. Не тренируй мышцы… отвыкнут, е́й, но чтобы разучиться насовсем… Разбавленное паузами повествование в сочетании с постукиванием махового колеса, подталкиваемого мыском сапога, сказалось на ведьмаке весьма неожиданным эффектом: припекаемая полуденным солнцем спина его, избавленная от веса мечей и предназначавшихся для коней сумок, ссутулилась, по гудящим голеням расползлась растомляющая теплота, сложенные замком пальцы, расслабившись, распались… Он мог бы встать да уйти в любой момент — дела у него имелись и поважнее, чем потакать обожающему самого себя послушать Ольгерду. Только вот вставать и уходить не имелось у него ни малейшего желания. И верно, что списать то без труда можно было бы на то, что уморился, пока всю торговую площадь вдоль и поперёк исходил, а до этого ещё и язык себе до мозолей истёр, пока на поганую селезёнку пытался цену набить... Но объясняться его никто не тянул: редкие посетители да гончарных дел мастера-полурослики его присутствием не интересовались, Ольгерд же продолжал себе о чём-то рассуждать, будто бы в дополнительной паре ушей и не нуждаясь. Потяни кто из Геральта объяснение — чего, мол, застрял, пялишься как замёрзшая шавка на хозяйский порог, — он бы сообразил чего-нибудь покрасивее того, чем занимался на самом деле. Уж точно не сказал бы, что сидел потому что зачаровали его ползущие по запястьям подтёки глины цвета полежавшего на солнце масла… Или потому что околдовали его пальцы, разминающие глиняный шмат, с начала их разговора принявший вполне себе аккуратные очертания. Никому и никогда не признался бы он, что сидел потому что заворожила его мокрая от постоянного ныряния в миску с водой ладонь, смахивавшая с высокого, румяного лба непослушный чуб и оставляющая за собой подсыхающие пятна. И потому что притягивала взгляд рубашка, распахивающаяся на густо увитой рыжими завитками груди — когда владелец её подавался вперёд, подравнивая то и дело съезжающий гончарный диск… — Так чего, ведьмак?.. Геральт резко моргнул, вычленив из пространного многословия вполне конкретное обращение. — Чего? — переспросил. — Чего, спрашиваю, скажешь? Согласишься со мной иль жеж спорить будешь? — отозвался Ольгерд вопросом на вопрос с едва заметно потягивающей за уголки губ полуулыбкой. И снова смахнул со лба рассыпавшийся чуб. Геральт насилу оторвал себя от созерцания влажных предплечий и задрал глаза на их обладателя, встретившись с улыбкой уже сфокусированным взглядом. Благо, что и так приглушённые эмоции на лицо его передавались ещё глуше — иначе фон Эверек непременно счёл бы его физиономию саму по себе достойной хохмой. — Ты уж прости, — начал Геральт, ещё не решивший, сводить ли ему продолжение фразы к извинению или же обернуть всё в шутку, — Что-то… сморило меня совсем. Выбрал он всё-таки отовраться, но как можно искреннее. С запинкой для верности. — Ой-ей-ей, ведьмак-ведьмак, — улыбка из выжидательной перетекла в развеселённую, на глаза навернулся хитрый прищур, — И куда подевалась хвалёная выдержка? — Растерял, пока по твоим следам ходил, — съязвил Геральт без запала, но сел всё же попрямее, чтобы смотреть в эти прищуренные глаза было удобнее, — Пришлось расходовать свои ведьмачьи силы понапрасну. Так что, будь уж так добр, прояви немного терпения. Ольгерд рассмеялся своим негромким, благородным смехом — будто несуразная шутка на деле выдалась на редкость удачная, и Геральту почудилось, что и смех его отдавал вкрадчивыми реданскими гласными. — Так уж и быть, пощажу, раз на то пошло. Можешь не отвечать. Скажи мне только, узнал ли чего про менестреля своего и можешь дальше носом клевать. — пока он говорил, руки его ни на миг не прекращали кропотливую работу, возводя из неприметного куска нечто гладкое и продолговатое. — Говорят чего? Выступает? — Выступает, — кивнул ему Геральт, будто и не забывал про недавний разговор, в котором он пообещал лично познакомить фон Эверека с героем своих ранних приключений и автором не обошедших славой даже Ольгерда баллад, на этих приключениях основанных. — И спрашивать не пришлось — плакаты на каждом углу. Вечерком в Хамелеоне, уж думаю, места найдутся. Если подоспеть пораньше. — Славно-славно. — закивал Ольгерд, принимаясь за будущие стенки с особым тщанием, — Уже не терпится узреть великолепного менестреля во всём его… Договорить он не успел. Изящная конструкция в его руках пошатнулась (всего на долю секунды — если бы не ведьмачьи рефлексы, Геральт и не приметил бы), промялась под придерживавшим стенку пальцем, затрепыхалась и опала внахлёст, точно театральный занавес. — Зараза!.. — выругался Ольгерд своим окрашенным в акцент шёпотом, сминая безобразно опавшую массу обратно в комок. Геральт сочувственно покачал головой, смазал с щеки долетевшую глиняную каплю и всё же не смог сдержать так и рвущуюся наружу колкость: — Оно всегда так или только у мастеров? — Ай-й, Геральт. Ох и любишь ты проверить нервы на прочность, — без злобы, глаз на него не поднимая, отмахнулся Ольгерд, взявшийся по новой месить в мгновение ока ставшую неприглядным шматом глину, — Здесь терпение нужно. Прилежание. — Так и будешь сидеть, пока терпение не кончится? Такими темпами Лютик весь репертуар отпоёт, пока ты кусок глины требушишь. — Терпение, Геральт. Терпение. Всё успеется. Главное — не суйся под руку, если не желаешь застрять со мной до глубокой ночи. От упоминания терпения Геральту вспомнилось, как фон Эверек рассказывал ему, как практиковал офирскую медитацию, и как медитация эта (отнюдь не такая, к какой привык обращаться ведьмак) помогала ему очищать сознание и прививала выносливость духа — вынуждая оставаться наедине даже с самыми неприятными мыслями. Пытался он как-то обучить ей и Геральта, но быстро затею бросил, когда тот — не в силах просидеть в абсолютной тишине больше получаса, не провалившись при этом в привычную дрёму — начинал задавать вопросы или, того хуже, изощряться в своём остроумии. Но не успел ведьмак подготовить шутку про ту самую именитую медитацию, как к ним подошёл брюхатенький, деловито мнущий в кулачках салфетку гончар-полурослик. Босой, в фартуке до голенищ и пушащимися во все стороны бакенбардами. — Могу чем сподмочь, господа? — полюбопытствовал он, забросив на плечо разукрашенную похрустывающими кляксами салфетку. Ольгерд, оторвавшись для приличия от колеса, тактично отказался. А когда гончар повернулся к Геральту, тот ответил усмешкой, уложившись в пять слов: — Я за компанию. Моральная поддержка. Но не успел гончар толком и улыбнуться, как фон Эверек вновь заговорил, обращаясь уже напрямую к Геральту: — Это кто тебе такое сказал? Геральт было допустил, что ему почудилось. В голосе у Ольгерда не было недовольства — одно лишь озорство… — Помощь не нужна, е́й, мастер, — заулыбался тот, вытягивая мокрую ладонь в направлении ведьмака, — Геральт побудет моим подмастерьем. Я ему всё объясню наглядно. Ведьмак затряс головой, распрямившись на табурете — бодро, будто бы сна ни в одном глазу и не было. Раскрытая ладонь поманила, заливая застывший круг неровными каплями. — Вот уж нет, — посмеиваясь, упёрся он, до конца не уверенный, шутят над ним или нет, — На такие развлечения я не подписывался. — Да будет тебе, Геральт. — наступал фон Эверек, заискивающе лыбясь, — Глина твоим мозолям на пользу пойдёт. Заодно и проверим, только у мастеров оно или у всех. Ну-ка, одолжи-ка свою рабочую руку… Геральт не сомневался: оба прекрасно знали, что надумай он воспротивиться всерьёз, до его запястья Ольгерд не успел бы и дотянуться, чего уж там говорить про уцепиться и потянуть к треклятому колесу, словно в насмешку поклацывающему своей проржавевшей осью. Но с позволения Геральта мокрые ладони ухватились за запястье, будто тиски (любезно оставленные незащёлкнутыми), и потянули — потянули туда, куда соваться ведьмаку категорически не хотелось. — Ольгерд… — мягко, до жути неубедительно воспротивился он. — Броню угваздаю. Куда мне потом? — Чёрт с ней, с бронёй твоей, — отверг Ольгерд его непрошибаемый, казалось бы, аргумент, — Не бывает такой глины, чтобы водой не смылась. — Дай хоть нагрудник сниму. Неудобно ведь. Точно подтверждая сказанное, нагрудник его упёрся в деревянный угол рамы, отделяющей его от вращающегося колеса на несколько несчастных сантиметров, и звонко цокнул от столкновения с медальоном. Тут-то наблюдавший за сценой гончар и рассмеялся: — Вижу, справитесь и без меня. Надо чеготь — подзовите. Водица, ежели понадобится, там, в корыте на крыльце. Ольгерд, кивнув удаляющемуся гончару, ведьмачье запястье из хватки всё же высвободил, и почувствовавший свободу Геральт — сам, по правде, себе не веря — поднялся на ноги. Негнущимися пальцами повозившись с заклёпками, расцепил нагрудник (благо, что перчатки с наручами снять додумался на въезде) и, оставшись в рубахе, сложил броню на лавке рядом с ольгердовой — по настоянию Геральта заменившей непрактичный в сражениях с монстрами кунтуш. Он и сейчас мог бы послать Ольгерда на все четыре стороны и с преспокойной совестью уйти по своим делам: ему бы и с Лютиком переговорить, и в дорогу припасов затарить, да чего уж там — хотя бы отоспаться по-человечески в нормальной койке. Любой из этих вариантов прельщал его больше, чем возня по самые локти в мокрой глине. Ему бы и не пришлось ничего выдумывать, чтобы на часок-другой бросить Ольгерда с его обострившейся тягой к сотворению чёрт-те пойми чего — так что и совесть не грызла бы. И всё же Геральт послушно закатал рукава, затянул волосы в хвост потуже и уселся обратно, расставив колени как можно шире, чтобы плотнее упираться грудью в раму. В гончарстве не смыслил он ровным счётом ни черта, но встретившая его улыбка на веснушчатом лице о собственной неопытности заставила позабыть подчистую… Поразительно было подмечать, насколько чаще с возвращением своего сердца стал со временем фон Эверек улыбаться. Выходило почти как на картинах покойной Айрис; разве что улыбка светилась тусклее, а пробившаяся после снятия проклятия седина в опустившейся почти до кадыка бороде добавляла лицу несмываемой, накрепко въевшейся усталости… Геральт, провалившись в рассуждения, инструктаж мимо ушей пропустил почти наполовину, опомнившись лишь когда чужие ладони направили его собственные — неуклюже растопыренные вокруг вращающейся платформы — поближе к куску глины. — Будешь задавать форму. Смотри, чтобы поровнее было. — ладони всё также неуклюже обогнули глиняной кусок, пока Ольгерд сбрызгивал те мутной, нагретой солнцем водицей. — Придерживай, но сильно не дави. Понял? — Понял. — вторил Геральт почти бездумно, фокусируясь отнюдь не на возложенных на него обязанностях. — Вот и славно. Не придётся повторять. — промурчал фон Эверек, рук своих от геральтовых рук отнимать не спеша. От наблюдения за мутной водицей, стекающей по запястьям и стремящейся вниз по предплечьям, мысли у Геральта вновь разбежались… На фоне его пастозно-бледной кожи глиняный шмат смотрелся насыщенно-жёлтым — цветом пушистого цыплёнка, тогда как на ольгердовой становился масленно-бледным, когда руки его, устроившиеся поверх рук Геральта, руководили процессом. И как их только нелёгкая сюда завела?.. Многое изменилось с тех пор, как он помог фон Эвереку вернуть своё сердце, а тот взамен попросился составить ему компанию; с тех пор, как условились они вместе ехать до тракта, а там у тракта, так уж сложилось, что и не разошлись. Сколько дней минуло? Признаться, Геральт и не считал. Сам он, в привычку давно как взявший путешествовать в одиночестве, к такой компании привык быстро. Да и справлялись они на удивление ладно. Несмотря на свой иной раз скверный нрав, компаньон из фон Эверека вышел надёжным: перепалок не затевал, если на что и обижался — обиды прощал скоро и весьма охотно. Сам, без наводок, затягивал рассказы на добрую половину пути, но ежели говорил ведьмак — слушал внимательно, терпеливо. К еде, как и к местам ночлега, оказался непривередлив, принимая что чёрствую корку, что овечью кошму вместо койки — не ударяясь в пустую полемику, хотя языком почесать да порезонёрствовать страсть как любил… Что в картах, что в бою противником всё также оставался грозным — обыгрывал ведьмака каждый второй раунд, но и в советах (пусть иной раз непрошеных!) не отказывал. Вдвоём разбойников они не боялись, чего уж и говорить. С ними Геральт в лёгкую справлялся и сам по себе, а в четыре руки так и вовсе распугали всех, у кого мозгов хватало приблизиться с клинком наголо. И так число желающих быстро сократилось до нуля, чего не сказать было о чудовищах, но и с теми они управлялись неплохо. По первости Геральт Ольгерду соваться к ним запрещал (насколько можно было запретить человеку, который смотрит на тебя свысока даже когда оба, прячась от дождя, ночуете в полуразвалившемся сарае). Но когда тот ведьмака, окружённого неккерами, оказавшимися не стайкой, а огромной колонией, пренебрегая наказами, спас от визита к медику за штопаньем его неосмотрительной шкуры, Геральт решил, что погорячился. И с того самого раза чаще всего и за ведьмачьи заказы они брались сообща. Ольгерд на лету схватывал тут и там выдаваемую теорию и применял её на практике очень даже сноровисто, не стесняясь время от времени блеснуть своими умениями в области демонической магии, чему Геральт после первого их сражения один на один больше не удивлялся. Сам же Ольгерд, коротая вечера, и рассказывал ему про налёты и то, как благодаря своей сабле сам спасал себе жизнь до того, как познал бессмертие; как латал боевые раны, на которые лекари божились, что не переживёт, а он латал и переживал. И как в один из налётов откопал у налёт не пережившего комеса томик по гоэтии, оказавшийся к пониманию не таким уж и сложным. Так пролетали недели, за неделями — месяцы, где второй, там и третий. И так в какой-то момент Геральт осознал, что, надумай фон Эверек пойти своей дорогой, в душе у него — лишенного бремени человеческих страстей ведьмака — останется дыра в форме рыжего как июльский закат, рубящего сплеча реданского раубриттера. Дыра, залатывать которую ему придётся долго и упорно. И мысль эта не давала ему покоя несколько бессонных ночей, пока в какой-то момент на смену ей не пришло смирение. Не впервой ему было терять близких и сердцу дорогих. И не впервой ему было бороться с бестолковыми чувствами и чувствам этим выбирать здравость рассудка — ведь не молодой уже, и не глупый. Более чем наученный опытом. Так что смирение давалось ему почти легко. А иногда он и сам заставал Ольгерда задумчиво глядящим в предрассветную даль — вероятно, до сих пор привыкающим к биению в груди чего-то горячего и живого, но Геральт знал лучше, чем соваться в чужую душу с вопросами. Так он решил, что с эмоциями поступит, как привык поступать обычно: засунет поглубже и придавит чем-нибудь крепким, желательно — спиртным. И стратегия эта работала неплохо, какое-то время даже отлично, пока всё не пошло коту под хвост в гончарной — из всех возможных мест! — мастерской… — Стоит отдать тебе должное, ведьмак, — вырвал его из задумчивости бархатистый баритон, — Справляешься ты лучше, чем ожидалось. Такими темпами буду вынужден простить все твои насмешки. Геральт сморгнул наваждение, усмехнулся, за усмешкой пряча свою растерянность. — Тебе бы, может, в гончары? — продолжал фон Эверек, возводя из ставшего округлым и гладким куска что-то продолговатое, походящее на горлышко, — Сменить бы род деятельности, сложить мечи, лепить себе кувшины да горшочки. — Как соберусь на покой уходить — подумаю, — подыграл ему Геральт, которого возня с мокрой глиной к себе никоим образом не расположила, — Чур, если уходить, то только с тобой. Один горшочки не потяну. Кувшины — и подавно. Ему бы стоило подумать дважды, прежде чем наделять слова потаённым смыслом, но с языка те сбежали быстрее, чем успел он об этом пожалеть. Солнце ли тому виной, перегревшее седую макушку, пропустившее ли удар и без того еле как бьющееся сердце или же веснушчатые ладони, то и дело натыкающиеся на его собственные. Колючие светлые глаза, оторвавшись от своего дела, задержались у ведьмака на лице, словно видя его насквозь. Брови сползли к переносице, хоть на губах так и застыла тень не сошедшей улыбки: то ли всерьёз Ольгерд над его словами задумался, то ли Геральт себя дураком показал, каким ещё не показывал. Ведьмак, увернувшись от взгляда, что есть мочи сфокусировался на глине, общими усилиями наконец обретшей форму. — Поживём — увидим. — заткнул Ольгерд становящуюся неловкой паузу и, срезав циклей с горлышка полоску глины, бережно скруглил пальцами образовавшиеся углы. Геральт выбрал больше ничего не отвечать, наблюдая за моментом коль не с треволнением, так с явным интересом. Разобравшийся с горлышком Ольгерд чуть придавил то смоченными пальцами, утолщив по краю, и медленно, притормозив вращение носком, спустил сапог с махового колеса. — А теперь аккура-атно… — тихо, точно боясь спугнуть, проговорил он, растягивая слова, — Аккура-атно и медленно отнимай руки. Если ты и вправду мастер… всё должно… получиться… как надо… Геральт руки отнял (для верности даже дыхание задержал) — осторожно, будто конструкция в прах обратилась бы от единого дуновения. И замер, возвратившись к тому, с чего начали: к неуклюже растопыренным ладоням на противоположных сторонах застывшего на месте круга. Теперь, правда, угвазданный в подсыхающей глине по самые запястья. Ольгерд замер вместе с ним. Руки его зависли над конструкцией — неровной, на один бок кривой; не то бутыль, не то кувшин. С безобразно толстым, горлышком без носика и бороздами от ведьмачьих пальцев у пузатого днища. По меркам своих познаний в гончарстве Геральт затруднялся оценить — то ли совсем уродство, то ли на абстракцию потянет… Молчание в момент наполнилось звуками улиц: далёким дребезгом наковальни, шелестящим говором прохожих, поскрипыванием точно дышащей в собственном темпе веранды и жужжанием толстых, вьющихся у гортензий шмелей. Геральт слышал даже то, как бьётся живое сердце напротив и как напряжённо сопит его обладатель, всецело сосредоточенный на неподвижно замершем станке. Дышать сам Геральт начал лишь когда Ольгерд, медленно-премедленно отстранившись, также медленно-премедленно захлопал в ладоши: — Ну надо же. Ну погляди. И Геральт поглядел. На кривое, с бороздами… творение. На не то бутыль, не то кувшин. — Выходит, крещение гончарством прошло успешно? — спросил, наклоняя голову, чтобы их творение разглядеть получше. — Ещё спрашиваешь! Вот оно, доказательство. Прямо перед тобой. Геральт моргнул. Разок, другой. Размял шею, прежде чем наклониться в противоположную сторону в поисках «свежего» ракурса. Но не то бутыль, не то кувшин со сменой ракурса ровнее становиться не спешил, и Геральт сдался: — Это ты серьёзно? Или острить собрался, пока себя не убедишь? — Сам посуди, — Ольгерд склонился к их творению, поясняюще, не касаясь, поводив пальцем сверху донизу, — Стоит ровно, не кренится, трещиной не пошла. Пара завершающих штрихов — и станет как надо. Ей, конечно, ещё обжиг пережить, но с этим, я полагаю, разберутся мастера. Самое важное я постарался учесть. Геральт задумчиво хмыкнул, не учуяв в словах подвоха, поразглядывал их общее творение ещё раз, и полюбопытствовал: — А на что я, собственно, смотрю? Получилось, мало сказать, бестактно, но поправлять себя он не стал. — На что? — покачал головой Ольгерд, словно Геральт в упор не видел очевидного, — Это фляга, Геральт. Верно, ей нужна ручка. Возможно, две. И пробка — разумеется, куда жеж без неё. Но в целом — грех не узнать. — Верно, всё дело в ручке. — усмехнулся Геральт, распрямив уставшую спину. «В ручке, а никак не в том, что «фляга» вышла безобразная да пузатая… » — Сейчас будет тебе ручка. Ольгерд воодушевленно зачерпнул из таза с глиной небольшую горсть и, смочив, в два счёта скатал продолговатый жгут. Выложил в незамысловатую форму, отрезал лишнее, ветошкой собрал излишки воды и приставил, прицениваясь, к одному из боков. — Мм-гмм… Вот и… ручка… — с почти ювелирной точностью пригладив концы к основанию «фляги», он снова отстранился, обтерев руки уголком полотенца. — Всё ещё чего-то недостаёт. — Ай-й, не угодишь тебе, ведьмак. — усмехнулся фон Эверек, размяв затёкшую шею; Геральт не успел и возразить, что угождать ему не нужно, — Сделаю и вторую, и пробку — да такую, чтобы завинтить можно было. Чего уж мелочиться, могу даже, коли пожелаешь, фамильный герб накарябать. — Тут уж я тебе не помощник. — кивком указав на нещадно жгущее солнце, Геральт приподнялся с нагретого места. — Твоя фляга — ты и разбирайся, а я пойду посижу в тени. Припекло меня. Только, будь так добр, не засиживайся. Двери откроют в четыре, представление — в пять. А мне ещё тебя успеть с маэстро Панкрацем де Леттенхофом знакомить, коли не отпало желание. Ольгерд понимающе кивнул, принимаясь за работу. Останавливать Геральта не стал, только окликнул в спину: — Добудь мне чего-нибудь выпить, а с меня тебе честное слово к четырём быть готовым. И ведьмак, с согласным «идёт» оставив фон Эвереку на попечение свою броню и вьюки с добром, спустился, навесив на спину мечи, с веранды обратно в самое сердце пышущих жизнью улиц.***
Когда же он ни часом позже возвратился к ступеням мастерской, Ольгерд уже в полном снаряжении поджидал его, подпирая затылком один из деревянных столпов в окружении подсыхающих горшков и трудящихся за станками мастеров. Геральта на этот раз он заметил быстрее, хоть шёл тот и тише, не гремя бронёй: — Сдержал своё слово, — поприветствовал, поднимаясь, — Ещё и времени с запасом осталось. Геральт, принимая слова с удовлетворённым кивком, протянул ему графин тёплого яблочного сока. И пока Ольгерд с упоением с тем управлялся, облачился в броню, заботливо передвинутую в тень, а после, свесив поверх медальон — волчьей мордой наружу, поинтересовался: — И где же наша фляга? Ольгерд, осушивший графин почти наполовину, утёр ладонью яблочные усы. — За ней вернёмся поутру. Мастер Грацкен сказал — ночью печь будут, дело небыстрое. Так что весь вечер можем предоставить приятной музыке и хорошей, верить хочется, компании. Спешить Геральта ничего не тянуло: заказов они не подбирали, личных дел за последние несколько лет не накопилось и прибавляться в ближайшем будущем, казалось, не собиралось. Так что задержаться в Новиграде на ночь им обоим действительно ничего не мешало. — Ну раз поутру, так поутру. — согласился он, забрасывая на плечо так чудом за полдня и не полегчавший вьюк. — Куда ты там коней отводил? К Лютику с этим добром я не потащусь.***
В Хамелеоне, в лучших традициях кабаре, в этот вечер гремела музыка, трещали от плясок окна и ломились от яств столы. Геральта и его спутника, заранее попросившего представить себя по одному лишь имени, Лютик — стоило ли ожидать другого? — принял с распростёртыми объятиями, пускай выловить того в подготовительной суете удалось лишь на несколько минут. Памятная, как выяснилось, дата: пять лет с открытия заведения, без недели как годовщина венчания с Присциллой — дел невпроворот. На что Геральт беззастенчиво соврал, притворяясь, что плакаты читал внимательнее и обо всем этом несомненно помнил. Лютик, по-прежнему пышно разодетый, одним своим видом показывал, что в делах погряз по самое горло: под глазами даже из-под слоя пудры проглядывали усталые тени, по последней моде догола выбритый подбородок нервно подрагивал, в зачёсанные усы просочились ниточки седины. Но даже несмотря на замученный вид пообещал он им всё своё внимание по завершении выступления и предложил занять какое душе угодно местечко. Пускай свободных среди всех и оказалась от силы пара. В зале между тем зрителям приходилось тереться плечами, чтобы протиснуться к оставшимся местам — действительно, под стать важности вечера, и яблоку негде упасть. Так, не желая усаживаться совсем уж близко к заполняющейся артистами сцене, они, заперев в сундуке снаряжение и оставшись в лёгких рубахах, уединились в одном из уголков почти под завязку забитого зала. И устроились на лавке за столом — бок о бок друг к другу, передом к главной сцене. Вскоре мало-помалу рассевшийся народ подзатих, в предвкушении разглядывая возящихся на сцене музыкантов, настраивающих свои инструменты. Тогда-то Ольгерд для поднятия духа и заказал себе каэдвенского стаута. Геральта же потянуло на брусничный сидр, чуть позже отменно подошедший к утке, печёной с тимьяном и грушами, а с ней и к тарелке блинов со сметаной и тушеными по-тальгарски томатами. Кухня с его последнего визита, — отметил Геральт ещё при виде блюд, — определённо вышла на новый уровень. Так за едой и пивом они скоротали пару часов, наблюдая, как выступают под неутихающие овации хозяева заведения. Как подпевает Лютик своей улыбчивой трубадурше, носившей теперь на месте шрама на шее расшитую рюшами багряную ленту; как ловко перебирают его пальцы струны лютни, аккомпанируя звонкому девичьему голоску… Говорили они мало, только Ольгерд изредка сыпал вопросами, большинство из которых разрешались риторически. А Геральт на разговорах шибко и не настаивал. Пивные кружки пустели закономерно протекающему вечеру. Ольгерд, нисколько того не стесняясь, прихлёбывал геральтового сидра, но когда подошёл черёд пополнять алкогольный запас, запросил себе обычного кислого пива и сухарей. Под конец третьего часа, отыграв свой праздничный репертуар, Лютик вместе с очаровательной, придерживающей округлившийся живот Присциллой сошли со сцены и перебрались к ним за стол; Лютик — с кружкой пива, Присцилла — с морсом. Но не успели они толком и разговориться, как на огонёк заглянул пропустивший в дороге основное представление вечера запыхавшийся Золтан с корзиной гостинцев для музыкальной парочки. И так с прибытием краснолюда разговоры разгорелись пуще прежнего… Закадычные товарищи быстро выудили из Геральта всё то, чем делиться тому не особо хотелось: про прощение с Йен, про скеллигского джина с последним желанием, про её императорское величество Цириллу, видеть которую теперь мешали её не терпящие отлагательств обязанности, и про очевидное — что путешествует он вот уж с весны как не один. Ольгерд же, сделавшийся центром внимания, как только у скупого на подробности Геральта кончились вести, одинаково поладил со всеми: с Зотланом, на раз-два обыграв того в карты, языком сцепился за политику Северных Королевств, с Лютиком — за искусство ушедших эпох, оставившее свой отпечаток на новомодных театральных веяниях. Речами своими до густо зардевшихся щёк нахвалил и Присциллу, организовавшую представление инструментального оркестра из приглашённых гостей… С Ольгердом — его подвешенным языком и тянущей, как магнит металлические опилки, харизмой — Геральт в скорости обнаружил себя допивающим четвёртую за вечер кружку, хоть привычки упиваться от недостатка внимания за ним обычно не водилось. Посетители, оставившие после себя ковёр устилающих сцену цветов и эхо бурных оваций, разбрелись задолго до полуночи, как только артисты покинули сцену; вскорости ушли и кухарки с подавщиками, и некогда вмещавший в себя говор нескольких десятков голосов зал оказался пуст. Так и просидели они впятером до глубокой ночи, под конец почти в тишине, не считая бренчащего на кифаре Лютика и размеренно текущих разговоров, под завершение вечера малость поубавивших в запале. Сидели, пока Ольгерд с Золтаном не отложили карты, а последний, с позором четырежды подряд продувший, окончательно не признал своё поражение. В какой-то особенно тихий момент, когда Лютик отправился запирать на засов главные двери, Золтан отлучился по нужде, а Присцилла упорхнула приукрасить опустевший стол остатками и яств и свежими свечами, на колени к Ольгерду вскарабкалась рыжая, как сам он, кошка, опасливо пофыркивающая на Геральта. — Ну надо же. — подметил Ольгерд удивлённо, наблюдая, как та, поджимая лапы, устраивается у него на ноге, от ведьмака подальше. — В чём дело? Ты не похож на того, кто не привык к женскому вниманию. — Меня сторонились все звери как прокажённого, сам понимаешь когда. Даже волк раз дёру дал. Будто чувствовал, что что-то со мной неладно, — отозвался Ольгерд, задумчиво пропуская пальцы сквозь шелковистую, начёсанную шерсть. — Эта дамочка — первая, кто не трусит. Кошка точно в доказательство потёрлась носом о раскрытую ладонь, повернувшись к Геральту хвостом и более не уделяя тому никакого внимания. — О, Марийка, — заулыбалась, протягивая к кошке руку, подошедшая с тарелкой фруктов и перчёных сухарей Присцилла, — Наша местная мадам. Как-то к зиме пригрелась у нас на крыльце, как можно было не забрать? У мамочки по юности кошка была, бегляночка, в честь неё и назвали. По рассказам такая же рыжая была, своенравная... Кошка, обернувшись на знакомый запах, удостоила хозяйку мазком языка и тотчас вернулась обратно к широкой ольгердовой ладони, подставляясь совсем уж доверительно. — Людей она любит, но наблюдает обычно со стороны. — Присцилла, усевшись напротив Геральта, махнула запястьем в сторону зала — на мягкую подушку, примостившуюся на лестнице между первым и вторым этажом. — Похоже, нравитесь ей. — Нашла себе родственную душу. — усмехнулся Геральт, подпирая ладонью потяжелевшую под весом выпитого голову. — Не иначе! — рассмеялась Присцилла, вновь через весь стол вытянувшись к ушастой макушке. Ольгерд же, смазав с тарелки остатки сметаны, предложил своей новой знакомой угоститься прямо с пальца, чем та, нисколько не побрезговав, увлеклась — толком не разлепляя глаз и не прекращая довольно мурчать. — Смотрите, а то привяжется, влюбится — придётся с собой в дорогу брать, вам Присциллушка этого вовек не простит. — приобнял трубадуршу за плечи вернувшийся Лютик. — А куда вы, к слову, путь свой держите? — Да куда придётся. — потянувшись к виноградной грозди, невнятно ответил Геральт. — Планов… нет. По́ миру слоняться, работу искать. — И Ольгерд с тобой, по миру? — полюбопытствовал Лютик, удивления не скрывая. — Ольгерду со мной… по пути. Спас его пьяную голову от неловких расспросов подоспевший с бутылкой чего-то бурого Золтан, сам уже через шаг-другой на ровном месте запинающийся. — Э-эть, господа хорошие, я с подарками. — плюхнулся тот на свой табурет между Ольгердом и Лютиком, громыхнув бутылкой, содержимое которой волной прокатилось по стенкам; да так, что встрепенулась десятый сон смотревшая кошка, — Нашей славной Присциллушке не предлагаю, а вот нам всем по рюмашке вдогонку будет самое оно!.. Лютик, как самый — не считая совсем уж непьющих — трезвый, живенько наведался за рюмками, не оставив готовому этот раунд пропустить Геральту никакого выбора. — Так что ты там, Геральт, про оксенфуртского нетопыря-то, это? Ты продолжай. — Да самое занятное уж рассказал… — Верно, Геральт, — присоединился, подначивая, Ольгерд, — Не скупись на детали. Даже я этой истории не припомню. — Видишь, даже Ольгерд!.. — задрав палец к потолку, пьяно подхватил Золтан, — Да-аже Ольгерд не помнит!.. Присциллушка, росиночка моя, а подвинь-ка нам сухариков поближе. Геральт, смерив фон Эверека притворно-неодобрительным взглядом, продолжил развлекать собравшихся, выложив историю про полюбившего кровь местных пьяниц катакана со всеми сочными деталями о своей на него охоте — отчего по столу прокатился довольный хохот. А когда возвратился вооружённый рюмками Лютик, фокус сместился уже на Ольгерда, которого Золтан взялся допрашивать про то, откуда тот набрался опыта такого, чтобы заодно с ведьмаком трупоедов крошить (пускай то и дело спускающиеся к исписанным шрамами предплечьям взгляды наверняка должны были чего-то да заподозрить). Присцилла, в компании нетрезвых мужиков быстро зазевавшая, в скором времени откланялась, пообещав подготовить всем троим по спальному месту. Тут-то и спрыгнула на пол Марийка, хвостом увязавшись за хозяйкой и раз и навсегда доказав собравшимся свою неподкупную преданность. Стоило Присцилле скрыться на втором этаже, как Золтан, будто только того и ждавший, не стесняясь в выражениях поведал Ольгерду, как Геральт спас и Лютика, и его возлюбленную от неминуемой погибели. Сам же Лютик, каждое предложение дополняя красочными эпитетами (с достоверностью которых спорить у Геральта не было сил), тут и там поддакивал, переходя на шёпот и склоняясь к самому центру стола — чуть не замачивая свой накрахмаленный воротник в остатках печёной утки. Под конец истории фон Эверек ответил, как только мог: не менее красноречиво подивился и расплескал по рюмкам сливового спирту. И после трёх почти одновременно цокнувших по столу рюмок разговор вновь переключился на загадочного гостя. Тогда-то тот, раскинувшись на скамье посвободнее и уткнувшись коленом Геральту в бедро, рассказал, как волею судеб наткнувшийся на его заказ ведьмак истребил здоровенного монстра, на деле оказавшегося никаким не монстром, а зачарованным принцем (опуская, помимо прочего, как этот же ведьмак самого Ольгерда практически обезглавил). Тут вклинился и Геральт, растрепав, как после поневоле сдружился с ольгердовым братцем, уж не первый десяток лет как ночующим в гробу, и как вместе с Ольгердом они отчасти смекалкой и хитростью победили вековое зло, поминать которое всуе было бы, что время зазря терять. К развязке рассказа две пары горящих неподдельным интересом глаз на несостыковки истории, поведанной в два горла, уже не обращали внимания. Там-то Геральт, шустро перепрыгнув с темы их с Ольгердом приключений, и напомнил Лютику про Шани, дела у которой тоже шли весьма себе в гору, и как пересеклись они — вот ведь мир тесен! — в оксенфуртской канализации. С упоминанием знакомого имени вопросы повалили градом, а под ними всё недосказанное затерялось окончательно, до тех пор, пока на Золтана не снизошло внезапное озарение: — Так это получается, что ли, чтось Геральт нас всех спасал? И меня, и Ольгерда — да, Ольгерд?.. Лютика, и Присциллушку… — начал было, похрустывая сухарями, распинаться краснолюд, но тут же переключился — одно озарение променяв на другое, — Вы, дорогие мои, после такого первенца своего Геральтом наречь должны. Или Гера-а-а… Гераль-тиной. Гер-е-ель… Ай, чёрт те, просто Герачкой! — Мы… подумаем, — тактично, от лица себя и жены, посмеялся Лютик, за наполнением рюмок уворачиваясь от обещаний, — Ещё не решили. Но в претенденты Гера непременно войдёт, даю тебе моё честное-пречестное слово. Золтан, довольный своей ролью в увековечивании ведьмачьего имени, заговорщически подмигнул Геральту, прежде чем в один глоток опрокинуть очередную рюмку. — Тогда, выходит, у нас здесь собрание благодарных, — подал голос фон Эверек, вполоборота салютуя Геральту до краёв наполненной рюмкой, содержимое которой тут же темнеющими каплями окропило его штанину, — Что же, я полагаю, пришёл черёд выпить за тебя, Геральт. За то, что жизнь нас всех свела с тобой в самый подходящий момент. Золтан пылко и не по часу громко присоединился, присовокупив к тосту добрый список благодарностей, пока Лютик не вздёрнул свою рюмку, оборвав его на полуслове: — За нашего Геральта! — За, чёрт его побери, Геральта! — За Геральта! — припечатал Ольгерд, первым опрокинув рюмку. И сам Геральт, выпив следом, лишь с запозданием осознал, как задвоился перед глазами рыжеволосый профиль с золотой серьгой, ставшей уже не одной, а… тремя?.. Лютик же, времени даром не теряя, выудил из закромов своей памяти свежую повесть об их с Геральтом приключениях, которую сам Геральт, увлечённо закусывая чем придётся, уже не слушал. Зато слушал, отзываясь своим благородным смехом, Ольгерд — и Геральт, начисто позабыв о сухарях и винограде, повернулся посмотреть на смеющийся профиль с росчерком морщин в уголках смеющихся глаз. Посмотрел… И засмотрелся… Лучащимся в свете свечей кольцом на мочке и покачивающимися в такт заразительному смеху кончиками усов. Белёсыми извивами шрамов, историю которых за всё время он так и не выведал. Распахнутым, словно душа так и просится наружу, воротом рубашки. Засохшей крапинкой глины на шее и блестящими от сливовицы губами… Ох, Геральт-Геральт, неужели ничему тебя жизнь не научила?.. Лютик с Золтаном, о чём-то пламенно заспорив, увлеченно препирались между собой в тот момент, когда Геральт, не удержавшись, потянулся пальцами навстречу пятнышку на шее — прямо под челюстью, на трепещущей под пристальным ведьмачьим взглядом артерии, у границы света и тени. — Геральт?.. Ольгерд обернулся, стоило пальцам коснуться кожи, но Геральт не отступил — поддел ногтем крапинку. Но та не поддалась, и рука его, сорвавшись, мазнула по голой ключице и мягкой, ворсистой груди. — Геральт, — улыбнулся Ольгерд по-добродушному снисходительно, — Да ты же пьяный. — Я?.. — не нашёлся с ответом ведьмак, пока пальцы снова нащупывали крапинку. Почти вслепую, ведь глаз от лица его Геральт не отрывал. — Да-а-а… пустим… — Разве не должно у ведьмаков быть стойкости к алкоголю?.. — продолжал улыбаться фон Эверек, голос слегка понизив. Звучал он на удивление трезво. Но Геральт подозревал, что так ему лишь казалось. Сам он всё-таки выпил больше. — Только… к эликсирам. В небольших… — сосредоточившись, он наконец отщелкнул присохшее пятнышко. И, не сумев подавить желание, погладил место пальцем, — В небольших количествах. Ольгерд многозначительно — несомненно многозначительно — усмехнулся, покачав головой. И после недолгой паузы объявил: — Господа, — начал он достаточно громко, чтобы прервать разгоревшуюся дискуссию, — Думаю, с нас достаточно. Завтра в путь. Боюсь, не будет времени пережидать похмелье, а похмелью, что-то мне подсказывает, непременно быть. Верно, Геральт? Лютик, отвлёкшийся от черчения пальцем на столе чего-то, что должно было иметь отношение к прерванной дискуссии, скорчил разочарованную гримасу, но возразить не успел, ведь Ольгерд уже, скрипнув лавкой, поднялся из-за стола. — А бутылочку-то, бутылочку не добили, — Золтан потряс почти до дна опустевшей бутылкой, но быстро разобравшись, что доказывать ему нечего, затих. — Пойдёмте, провожу в гостевые покои. Золтан, остаёшься? Если будешь догонять, то на второй этаж… Дверь… Дверь такая, которая… откроется. Только не в самую дальнюю, не тревожь мою Пр… — Понял я, по-онял. Разберусь. — отмахнулся тот, прикладываясь к бутылке прямо из горла. И Геральт, прикрывая глаза в попытках за опущенными веками укрыться от нахлынувшего с новой силой головокружения, последовал за знакомой спиной и сидящим набекрень беретом с цаплиным пером.***
Остаток ночи запомнился ему… смазанным. Помнил он только, как Лютик, параллельно обсуждая с Ольгердом висящие вдоль всего коридора картины, сопроводил их до спальни с двумя заботливо застеленными кроватями, бадьей с водой и стопкой полотенец. И как, не раздеваясь, рухнул сам он в объятия взбитых перин — так в них, кажется, и задрыхнув, все благодарности припася до наступления утра. Но до чего же крепко и приятно ему спалось… Сны если и снились, то только мимолётные, душу ничего не терзало, а ставшее привычным присутствие фон Эверека не давило даже в четырёх стенах. Под утро же ночное довольство развеялось как по щелчку, и проснулся он с неприятным, пускай и ожидаемым, сюрпризом: неподъёмной, звенящей головой… И обнаружил — вторым по счёту сюрпризом — что солнце уже взошло, а Ольгерд не иначе как по доброте душевной удосужился задёрнуть портьеры на чужой стороне комнаты, каким-то невообразимым образом Геральта при этом не потревожив. — Проснулся и готов петь? — обернулся на шорох простыней виновник его позднего пробуждения, сидящий за туалетным столиком с острой бритвой у наполовину выбритой щеки. Полоса солнечного света, подрагивая вместе с отзывающейся на ветерок портьерой, пролегала по ольгердовой стороне комнаты и огибала свечением крепкие веснушчатые плечи. Из одежды на бёдрах у него висело только полотенце, а губы украшала победная, поразительно неомрачённая последствиями недавней попойки улыбка… — Какой сейчас... час?.. — приподнявшись в кровати, прохрипел Геральт, с первых секунд пробуждения готовый на чём свет стоит честить свою трещащую голову. — К полудню. — отозвался Ольгерд, ополаскивая лезвие в мыльной воде и возвращаясь к прерванному бритью. От новости этой Геральт тут же поблёк лицом и стиснул пальцами переносицу, что голове его нисколько не помогло — в висках лишь сильнее застучало. — Леди Присцилла звала нас присоединиться к завтраку, но я решил, что бросать тебя в одиночестве — затея не из лучших. Вдруг ты не только пить не умеешь, так ещё и с похмелья буйный. — бросил Ольгерд; лишь мельком, не задерживая фокуса глянув на Геральта в отражении зеркала над туалетным столом. Но даже так издёвчивый взгляд его пронизал, словно острога рыбину. — Немного заживляющего эликсира, и буду как новенький. — уверил его Геральт, у которого в голове умещалось не больше мысли за раз и настроения состязаться в остроумии не было ни малейшего. От позорной прогулки до конюшни его спасла лишь собственная запасливость: полупустой флакончик с Ласточкой обнаружился в кошеле, и Геральт мысленно воздал почести всем богам, кто уберёг его от необходимости подниматься с кровати. — Справедливости ради, перепить краснолюда — дело не из плёвых. Едва ли это излечит твою голову, но, быть может, утешит ущемлённую гордость. На этом Ольгерд отвернулся, словно бы к подколам потеряв всякий интерес, и самозабвенно зашуршал острой бритвой, огибая кусок короткостриженой бороды на подбородке и что-то намурлыкивая себе под нос — казалось бы, полностью растворяясь в моменте. Геральт одёрнул себя, когда память без спросу подсунула ему мирные вечера с Йеннифэр в Аэдд Гинваэле. Как чесала та перед зеркалом свои непослушные кудри и пудрила скулы, пока он смотрел на неё, как на манящий издали мираж, из комфорта их общей постели… Эликсирная горечь на языке как нельзя точно отразила послевкусие непрошеных воспоминаний, и Геральт, заложив за голову руки, прогнал их куда подальше. — «Реданская красавица»? — поинтересовался он, когда пульсация в висках уступила место спокойствию и тишине. — Стоило спеть вчера, Чивай наверняка бы составил тебе компанию. — Может и стоило, — удостоило его отражение фон Эверека беглым взглядом, домурлыкав финальные строчки, — Да вчера и без песен не скучали. Или тебе совсем уж отшибло память? Со спрятавшим клыки похмельем к Геральту наконец возвратилось чувство юмора, и ничего не помешало ему сострить в ответ: — Уж лучше бы отшибло. Я бы заплатил, чтобы забыть, чем кончилась твоя партия за Северных. По комнате прокатилась волна заливистого смеха, и фон Эверек повернулся к нему лицом, утирая остатки пены: — Вижу, быстро тебя ведьмачьи микстурки к жизни вернули. Вставай давай, время спускаться. А то подумают ещё, что устроили тут чего непристойного. И видом своим дав понять, что сказанное обсуждению не подлежало, Ольгерд, уделив отражению в зеркале прощальный взмах поправившей чуб руки, сбросил с бёдер полотенце и взялся напяливать дорожную одёжку. И Геральту с его обострившимся воображением не осталось иного выбора, кроме как, последовав его примеру, нехотя подняться с нагретой кровати.***
На первом этаже, при свете дня растерявшем весь лоск недавнего торжества, вчерашняя компания встретила их в полном составе: Присцилла, улыбаясь особенно лучезарно, со сцены поприветствовала Геральта аккордом на лютне, Золтан, уже прихлёбывавший опохмельную кружку пенного, через весь зал подозвал присесть, отчего сидящий рядом Лютик, придерживающий пальцами виски с видом что ни на есть мученическим, картинно зажмурившись, застонал. Увлечённые стаскиванием цветочных гирлянд со стен работяги на Геральта с Ольгердом не обратили никакого внимания, когда они, обменявшись приветствиями со знакомыми лицами, уселись на лавку напротив Золтана с его солёными крендельками и Лютика с его бледными щеками и помятой — под стать физиономии — сорочкой. — Геральт, ну и видок, — начал с очевидного Золтан, со словами не церемонясь, и Геральт выжал из себя кислую улыбку, — На лохань с дерьмом и то смотреть приятнее. На-ка, глотни-ка, глядишь, посвежее станешь. Геральт тактично отказался, для верности напомнив, что им бы уже пару часов как быть в пути, на что Ольгерд, явно не заботясь о его чувствах, поспешил ему (и заодно всем присутствующим) напомнить, что это из-за Геральта они и задержались. Шутливо поперепиравшись на фоне жалобно постанывающего Лютика, которому от попойки досталось похлеще всех, они поболтали ещё немного, прежде чем Ольгерд напомнил Геральту, что «кое-что ожидает, что кое-кто это кое-что заберёт», что Золтан в свою очередь счёл шуткой донельзя удачной и загоготал так, что бледному как мел Лютику пришлось-таки, скомкано попрощавшись, откланяться. А вскорости откланялись и они, в дорогу нагруженные провизией на целую неделю вперёд. — Про нас не забывайте, — помахала на прощание Присцилла со спустившейся на звуки суеты Марийкой на руках, — Заглядывайте, будем рады! Золтан, до хруста пожав обоим руки, взял с Ольгерда слово к следующей встрече быть готовым, что его обыграют до поредевшей колоды, а Геральту наказал непременно, пусть и в письме, передать от него самый пламенный привет её Величеству Цирилле. На этом они и распрощались, возвратившись обратно в такой же душный, кипящий разноголосой жизнью лабиринт Новиградских улиц.***
Весь недолгий путь до конюшен они разговаривали, как бывает обычно, обо всём и ни о чём. Ольгерд выдвинул предложение заложить часть средств под проценты в банке (с момента разорения почивших братьев Борсоди на финансы они не жаловались до сих пор, а так и вообще можно было бы жить безбедно, если годик-другой накопленное попридержать), Геральт же на его предложение поначалу отозвался скептически, но дал себя убедить над ним поразмыслить, особо не упираясь. Неподалёку от конюшен подобрали они заказ на смутно описанную нечисть, зовущий заинтересованных отыскать Ягмира в таверне у южного въезда для обсуждения награды, а после наконец забрали, расплатившись с конюхом, расчёсанных и сытых лошадей. — Можешь обождать здесь, я сам схожу, — галантно предложил Ольгерд, по пути не преминувший ввернуть без малого тройку подколов про его, Геральта, неустойчивость к алкоголю. — Совсем уж бледный сделался, глядишь, не дойдёшь ещё. На себе не потащу. Геральт, хоть на его остроты и отмахнулся, предложение всё же принял — шибко уж соблазнительно выглядели скамейки, притаившиеся в тени крытого денника и стены соседствующего с ним здания. — Я скоро. — уверил его фон Эверек больше из вежливости, чем из надобности. И ведьмак остался сидеть, придерживая Плотву с Харистой за поводья и лениво поглядывая на фланирующих по округе горожан. Здесь, под навесом денника, вдали от главной площади было в меру прохладно и достаточно тихо, чтобы можно было, прикрыв глаза, позволить себе немного расслабиться. Под голубиную воркотню и пофыркивание лошадей Геральт, откинувшись на увитую плющом стену, задумался про товарищей: про вчерашние разговоры, про то, что с течением времени не так уж и много чего поменялось — хоть раньше и не замечал он за собой склонностей к беспричинной рефлексии. Не мог он обойти вниманием и Ольгерда, прошлым вечером казавшегося особенно беззаботным. Несмотря на финальный казус, от мыслей о котором его так и тянуло чертыхнуться со стыда, в целом о содеянном Геральт не жалел — о том, что решили наведаться, что задержались и что хоть немного, но развеялись… Следом за мыслями о минувшем закрались мысли о будущем, с приходом которых Геральт невольно задался уже не первый раз как забирающимся в душу вопросом. Вопросом, который облекал себя скорее в размытую идею чем в прагматическую цель: хотелось ли ему иметь такое место, куда можно было бы возвращаться, когда вконец осточертеют бесконечные дороги и ночёвки на мёрзлой земле?.. Хотел бы он, наперёд предвкушая своё прибытие, направляться не в очередную щадящую кошель корчму и не к руинам Каэр Морхена, где каждую зиму поджидали его неизменно усталые, знакомые лица, а туда, где могло бы быть по-настоящему уютно, по-настоящему отрадно… В волчью берлогу, куда можно было бы запрятаться не когда придавит сезонная безработица, а когда душа его пожелает взять передышку? Он говорил об этом с Йеннифэр, когда в первый раз подумал о том, что рано или поздно придётся сложить мечи. Когда натолкнулся на сказанное кем-то, чьё имя давно уже выветрилось из памяти — что ведьмаки не дохнут от старости в кровати или с пятками у камина, а сам он, может, и не прочь был бы стать исключением. Но разговор их тогда обернулся, как нередко бывало, ссорой. И больше к этой теме он не притрагивался. Пускай на долгие годы вперёд Йеннифэр оставалась единственной, с кем мог он представить свои последние годы. Себя — иссохшего, измученного, изъеденного жизнью бродячего охотника на нечисть. Её — такую же молодую, как при первой их встрече, гордую, свободолюбивую… Сейчас же мысли о ней поднимали с души лишь горький осадок, но Геральт вновь задумался о том, что после всех лет — всех обид и ожогов, он обнаружил в себе тлеющий уголёк отдалённо напоминающий о нежности, удививший его, как ничего, казалось, удивить уже не могло. Ох уж эта судьба с её изворотливыми шутками… Возможно, он заморгался, и к нему подкралась старческая сентиментальность? Ни для кого не секрет, что с возрастом люди становятся мягче. Так может и он с годами подразмяк?.. К мужчинам его ранее никогда не тянуло, как не тянуло его и к размытому понятию «дома», но для себя Геральт твёрдо решил, что на этот раз ему хватит мозгов не озвучивать неуместные вопросы. Его привязанность к фон Эвереку объяснялась без лишних экскаваций собственной души: свыкшийся с одиночеством ведьмак в кои-то веки оказался не один. От него не бежали, с ним не искали ссор, его не выводили на пустую ревность. Но всё же он неустанно напоминал себе, что должен научиться принимать Ольгерда за то, кем он являлся на самом деле: благодарным за своё спасение человеком. Человеком, на много лет лишившимся всех человеческих чувств, и чувства эти наконец возвратившим. Человеком, решившим начать жить с чистого листа и выбравшим своего внезапного спасителя в качестве маяка — ведь это попросту… имело смысл. И пускай продолжалось это уже достаточно долго, рано или поздно оно должно было прекратиться. Геральт был бы законченным дураком, представляй он себе фон Эверека стригущим ковирские розы в соломенной шляпе с куцыми полями, а себя — похрустывающим яблоком на пороге уютной хаты где-нибудь на отшибе, вдали от любопытных глаз, бесконечных скитаний и политических перипетий… К счастью, дураком он не был. Во всяком случае, убедить себя в этом было несложно — ведь оседлость ему всё равно была не по карману, а образ Ольгерда в соломенной шляпе в голове складывался из ряда умозрительных построений, с реальностью не имевших ровным счётом ничего общего. И, быть может, оно и к лучшему.***
Вылущив из щебета далёких голосов неторопливые, узнаваемые шаги, Геральт метнул в направлении приближающегося фон Эверека расфокусированный взгляд и приосанился — сам не зная для чего. В руках фон Эверек почти торжественно нёс даже издали повторяющий знакомые очертания свёрток, а на губах его устроилась приветливая, с хитрецой полуулыбка. — Чуть не опоздал. Пришлось состязаться с полуросликом за нашу флягу. Тебе повезло, что в кулачных боях равных мне ещё поискать. — поделился Ольгерд, присаживаясь на скамью по левую сторону, между ведьмаком и лошадьми. — То-то я думал, долго тебя не было. — хмыкнул тот, принимая свёрток, перетянутый лохматой, с явным умыслом повязанной бечёвкой. — Почти прикорнул, пока дожидался. — Это ещё ничего. Подумывал заглянуть в табачную лавку, а там у торговца сукном такая очередь собралась, — руками фон Эверек поспешно продемонстрировал масштабы описанного, — Без боя за милю не протиснешься. Ну да чёрт бы с ней, с лавкой, лучше погляди на флягу. И Геральт, высвободив ту из-под слоя упаковки, поглядел — тут же подметив, что давеча несуразное чёрт-те что претерпело неожиданное... преображение. Поверхность посветлела, приобретя равномерный оттенок светлой пемзы, на ощупь сделалась сухой и чуть шероховатой… Однако на этом преображения не кончались. Пускай общая кривизна так никуда и не делась, вокруг добавившихся ручек теперь обвивался прочный, кручёный шнур, а по основанию, прямо над бороздами от ведьмачьих пальцев, протянулись тёмно-рыжие линии: нижняя — толще, те что повыше — тоньше. Чуть ниже горлышка, которое затыкала теперь вполне себе надёжная пробка, распростёрся, огибая отступающие от боков ручки-петли, орнамент из углублений, заполненных такой же тёмной краской. Под орнаментом узор из линий повторялся, словно в раму запирая главное украшение фляги — рисунок расправившей крылья ласточки с узнаваемо-тёмными кончиками крыльев и раздвоенным хвостом. В том, что приукрасил их творение не сам Ольгерд Геральт особо не сомневался, но преображение всё равно оценил, покрутив флягу в руках, отчего поблёскивающая краской ласточка будто бы запорхала. — Не так уж и плохо, м? — подал голос Ольгерд, выдержав достаточную паузу, чтобы Геральт определился со своей реакцией. Глаза его смотрели цепко, а губы так и застыли, слегка приоткрытые, в задумчивой полуулыбке — словно собирался чего-то добавить, но в последний момент передумал. Геральт огладил ласточкино крыло большим пальцем, прощупывая каждое кропотливо прорисованное пёрышко. И взвесил слова (пускай ему и хотелось звучать экспромтом): — Вполне себе. И чуть смелее присовокупил: — Я бы сказал, более чем неплохо. — Вот это я понимаю, совсем по-другому запел, — рассмеявшись, похлопал его по спине фон Эверек. За смехом сквозило едва ли прикрытое облегчение, но за собственной реакцией Геральт его упустил, — Знал же, что понравится. И, не переставая довольно ухмыляться, фон Эверек вынул из сумки на каштановом боку Харисты трубку, развязал шнурок на кисете и взялся набивать её ароматным табаком, пока Геральт со всех сторон разглядывал свой… подарок? — Не поддашь огоньку? Просьба отвлекла ведьмака от мыслей. Он щёлкнул пальцами, выложив огненный знак, и сыпанул искоркой на утрамбованный табак. Фон Эверек, удовлетворённо качнув головой, со смаком задымил. Лишь вернувшись к поглаживанию ласточкиного крыла, Геральт наконец осознал очевидное, и очевидное это приятно щекотнуло его самолюбие. Народу в лавке не было не потому что никому не хотелось испытать себя в гончарном искусстве, а поглядывающие на них мастера не просто так томились в любопытстве. Гончаров-любителей туда отродясь никто не приглашал — ведь вся задумка эта от начала до конца была частью одного продуманного, несомненно недешёвого плана… Тут-то Геральт и не сдержал пробивающуюся улыбку: — Так это, выходит, подарок? — спросил он без обиняков, — Чего-то не припомню, чтобы был повод. — Ай-й, хотел отблагодарить. — отмахнулся фон Эверек, — Чем-нибудь памятным, полезным. Чтобы не просто словом. От моей сабли ты отказался, а ценнее ничего у меня не нашлось. Вот и придумалось. Чтобы служило верно да напоминало о твоей Zireael, которую надеюсь когда-нибудь повстречать лично. И, не давая ведьмаку рассыпаться в благодарностях, поманил того рукой, разгоняя облачка табачного дыма: — Пойдём, нужно испытать её на деле. Помню одно местечко, где за демократичную цену должны разливать отменный тюссентский L'or des Fous Pinot Noir. Пускай сказанное фон Эверек и старался покрывать налётом ироничного безразличия, как бы показывая, что всё это не стоящие внимания пустяки, дорвавшегося до правды Геральта так просто было уже не провести: — Подарки и алкоголь. Чего это мы отмечаем? — Чего отмечаем? Что у тебя за вопросы!.. Жизнь отмечаем, Геральт. Свободу. Великолепную компанию, приятные знакомства. — фон Эверек широко повёл рукой, точно в ряд выстраивая причины, — Отмечаем успех недавних начинаний, — рука его плавным пируэтом обогнула зажатую в руке у Геральта флягу, — И таланты виноделов отметим, как только отведаем их наивкуснейших трудов. Поводов не оберёшься. — После вчерашнего я бы печень поберёг, — мягко осадил его Геральт, на пробу пристроив флягу промеж седельных сумок, — Давай-ка пока остановимся на чём-нибудь прохладительном. Ольгерд, прицокнув языком, хоть и потряс головой, но перечить ему не стал. И ведьмак, потянув поводья, вывел кобылу из прохладной тени. Остановился, приподняв голову навстречу лазурному полотну — понаблюдал, как скользят по небу тонкие, точно рваное кружево, облака; как припекающее солнце игриво золотит верхушки черепичных крыш и торчащие тут и там флюгера. Ольгерд, вслед за ним поведя рыжебокую Харисту, остановился рядом. И, пуская дым через нос, тоже приподнял голову, подставив ветерку веснушчатые щёки. Рыжие волосы его, разметав по лбу, задиристо потрепал ветерок, отдающий сухой соломой и землистым, с ноткой пряности, дымком. — Затянешься? — предложил он небрежно, глаз с небосвода не сводя. И Геральт, переняв протянутую трубку, от души затянулся полной грудью, наполняя лёгкие сизым табачным дымом и выдыхая вверх, к кружевным облакам.• ══━━─── ⫷⫸ ───━━══ •
