Мечтаю о дожде

This desert rose

      Он сам не понял, почему согласился на эту пытку, страшнее инквизиторской — поехать в то, что осталось от его мира, чтобы изучать то, что когда-то было частью его жизни. Могилу сестры или матери, может, племянницы. Молодой женщины из его семьи, одним словом. Наверное потому, что стал забывать. Непозволительная роскошь в его положении.       — Смотри, ты знаешь, что это? — спросила Бетси, положив перед ним кристалл в пластиковой коробочке, напоминающий розу своими гипсовыми лепестками.       — Ну да. — Он отложил в сторону книгу, которую читал. — Роза пустыни. Камень.       — А ты знаешь, откуда он у меня?       — Я не умею читать мысли. Хочешь — скажи.       — Его нашли в гробнице какой-то знатной дамы эпохи Ярет. Бабушка и папа поедут на раскопки, меня берут с собой фотографом. Хочешь поехать с нами? Я попрошу.       — Не хочу быть обязанным. — Пол покрутил в руках коробочку.       Тутмос любил этот камень, считал, что он приносит удачу. Кроваво-красный сердолик в их обручальных кольцах с Ярет был выточен именно в форме пустынной розы искусным придворным ювелиром.       — Я буду рада компании, — очаровательно улыбнулась Бетси.       Он нахмурился, возвращая розу.       — Слушай, я давно не хотел об этом думать, но… Я тебе что, нравлюсь? Ты каждый раз так на меня смотришь, как будто я… что-то из себя представляю.       Бетси покраснела, но кивнула. Пол почувствовал, как горло снова перехватила рука Ирэш.       — Бетси… это плохая идея, честно. Я для тебя… староват.       — Ох, брось, тебе же тридцать, а не сто тридцать.       — Двадцать восемь, — устало поправил он, как поправил бы настоящий Пол, и мысленно добавил:       «Три тысячи триста двадцать восемь, скорее уж. Ещё бы мне вспомнить, когда я родился».

Each of her veils, a secret promise

      Он раскручивал чёрный кристалл на цепочке над чашей с водой пытаясь вернуть в памяти образ Ярет, будто это могло дать ответ на вопрос: «что тебе предложила Ирэш?» Он знал. И тогда, стоя перед дверью зала, и падая перед невесткой на колени, прося уговорить Ирэш вернуть ему Фиву.       Она обещала Ярет жизнь вместо пожизненного заточения в храме. На большее бесплодная вдова не могла бы рассчитывать. И Пол ненавидел себя за то, что не может ненавидеть её. Он слишком хорошо знал мир, где они выросли.       А ещё он сам знал, что такое любить кого-то больше жизни.       После той ночи в храме Рамзес везде видел Ирэш. В каждом свисте ветра слышал её голос. Брат умирал, заражение крови сжигало его, не оставляя шансов выжить, и он мог винить в этом только себя. Но как он мог согласиться и отдать вместо него Фиву?       Ярет превратилась в собственную тень, не спала, не ела, днями и ночами сидела возле постели мужа. Рамзесу хватило один раз переступить порог этого пропитанного запахом Ирэш места, чтобы бежать без оглядки. А однажды ночью он случайно увидел, как Ярет, облачённая в чёрное, тенью скользит в зал ритуалов. Он последовал за ней, сам не зная, зачем. Заглянул в приоткрытую щель.       В зале горели чаши, ещё одну, должно быть с водой, Ярет держала на коленях. Она раскачивала чёрную обсидиановую подвеску, всматриваясь в своё отражение. За её спиной скользили тёмные тени, зыбкие, словно туман. Неожиданно её тело забилось в припадке, чаша покатилась по полу, расплёскивая содержимое.       Он сам не понял, как оказался в зале, тщетно пытаясь вернуть невестку в сознание, брызгая на её лицо оставшейся в чаше холодной водой. Следующее, что он помнил - как подхватил её на руки, пытаясь отнести к лекарю. Ярет оказалась на удивление тяжёлой.       Дальше всё было как в тумане, в котором ему слышался шепот Ирэш и мерещились её силуэты.       Но Рамзес точно помнил, что следующим утром брат очнулся.

This desert flower

      Он вынужден был признать, что ненавидел самолёты. Сдавливало виски, звенело в ушах, и, если бы Пол мог умереть, счёл бы, что жить ему осталось недолго. Но ещё больше давили фотографии в альбоме, которые старательно перебирала напросившаяся сесть рядом Бетси. Она, признаться, начинала его раздражать своими попытками влезть в душу, и, как сейчас было модно говорить, в личное пространство. Удобное понятие. Жаль, ей незнакомое.       — Пол! Смотри! — Он не успел опомниться, когда Бетси за локоть подтащила его к столу, над которым склонились старшие коллеги и профессора, и ткнула рукой в кольцо, лежавшее на столе под яркими лампами.       Красный сердолик, вырезанный в форме розы пустыни. Мужское кольцо. Слишком тяжёлое для женской руки. Перед глазами поплыли разноцветные всполохи и в груди стало жечь.       — Что это? — спросил он, запинаясь.       — Кольцо восемнадцатой династии, мужское, — сказал Саймон, изучавший ювелирные украшения едва ли не с пелёнок, и опустил лампу с встроенной лупой ниже. — Тут какие-то символы внутри, не разобрать имя владельца… Картуша нет, не фараон, но, судя по качеству обработки камня, кто-то приближённый. Вероятно, царевич, возможно кто-то из младших сыновей, либо кольцо сделано до того, как он взошёл на трон.       — Ибис и три холма, — помолчав, сказал Пол. — Это кольцо принца Тутмоса. Я читал в какой-то книге, они с женой носили такие.       — Надпись пострадала, кольцо, должно быть, вообще никогда не снимали… Ибис и холмы… И правда, похоже, что так, — удивлённо подтвердил Саймон.       — Откуда… оно? Разве обручальные кольца не хоронили с хозяевами?       — Хороший вопрос, Пол. Привезли из частной коллекции. Кто-то очень удачливый купил по дешёвке на блошином рынке лет двести назад, а потом его правнук обнаружил, что дедуля всю жизнь владел исторической реликвией. — Профессор Лири, должно быть, когда-то такая же рыжая, как и Бетси, открыла какую-то книгу. — И ты прав, по описанию это похоже на обручальное кольцо, их тогда как раз стали делать из металла и постоянными, а не использовать символические цветочные стебли.       — Я могу недолго посидеть здесь с альбомом и перерисовать его? Для личного изучения. Люблю украшения того периода. — Пол поднял руку, демонстрируя свой перстень.       — О, ты носишь копию кольца принца Рамзеса. Можно? — Восхищённый Саймон протянул руку.       — Только осторожно, это подарок. — Он снял перстень.       Саймон поднёс кольцо к лампе.       — А что там за слово? Признаться, я такого ещё не встречал…       — Глупость какая-то, — старательно улыбнулся Пол, забирая перстень, — наверное, фантазия мастера. Там написано что-то вроде: «та, кто для меня является Солнцем». Видимо, переписал из чьего-то любовного письма.       — Ну, что-то того же уровня юношеской наивности действительно могло быть на обручальном кольце Рамзеса, — сказал кто-то из профессоров. — Он вообще был странный парень, женился на гречанке. Ни на принцессе, ни на дворянке. И как ему это позволили?

No sweet perfume ever tortured me more than this

      Бетси было слишком много в этом брюхе железной птицы. Запах её духов, тяжёлый, больше напоминавший лилии, неприятно щекотал нос. Пол бы всё отдал за возможность вспомнить, каким был запах Фивы. Не получалось.       — Послушай, мне тоже жаль их, — сказал Тутмос, с опорой на трость подходя к нему и садясь рядом.       — Но личное - не значит важное. Знаю. — Он зарылся лицом в платье, всё ещё хранившее её запах. — Твоя жена уже сообщила.       — Рамзес… Я… не хотел, чтобы моя жизнь была куплена такой ценой. Я не знал, что она собирается сделать.       — Так ты знаешь?       — Догадываюсь, — поморщился брат. — От неё ещё несколько дней шёл запах гниющих цветов, как в храме Ирэш. Так от неё пахнет, когда она вызывает её.       Оба помолчали.       — Как вы хотели назвать его?       — Яхмос, наверное. Мы хотели спросить жрецов, принесёт ли это имя удачу ребенку.       — Я… понимаю, что ты сейчас испытываешь. И соболезную, — сказал Тутмос после долгого молчания.       — Что ты можешь знать, Тутмос? Ни одного ребенка Ярет ты не мог бы взять на руки. Это были ещё не дети, просто капли крови. А мой сын был настоящим. Он мог и должен был жить, — огрызнулся Рамзес и снова зарылся в белую ткань.       — Девять лет брака. Девять «капель крови». Ни одна из них не прожила дольше трёх месяцев. Я знаю, о чём говорю. И ты хотя бы видел своего ребёнка, нам и смотреть было не на что.       — Не видел, — сдавленно отозвался Рамзес. — Не смог себя заставить. Послал Ярет.       — Ненавидишь её?       — Искренне бы хотел.