Ад, вселившийся в Рай...

Ночь. Сеул блаженно тих. На часах — два тридцать пять. Время, когда вот-вот забрезжит рассвет, а город только-только затих, погружаясь в болезненную полудрему. Чудесное и страшное мгновение, когда жизнь, кажется, останавливается. И мёртвую тишину нарушает лишь голодный скулёж бродячих собак и тонкий писк крыс, пойманных когтистыми лапами кошек. В «Эдеме» никогда не бывает тихо. Днём он проглатывает своими картонными стенами стон очередного несчастного узника, нечаянно ступившего на скользкую тропинку в Рай. С урчанием перемалывает безнадёжные мечты спятивших жильцов, обращая в гневную досаду на несправедливость бытия и маниакальное желание сделать так, что другому такому же бедняге стало хуже. Гораздо хуже. И наслаждается постепенным смирением, отбирающим последние отголоски человеческой души. Или пролитой кровью смельчака, попытавшегося вырваться из душной комнаты-гроба.

Правило первое: Нет пути назад…

Ночью же «Эдем» кричит. Кажется, вопль, раздирающий его дрожащие недра, разносится по всему Сеулу. Но счастливые люди, спящие беспробудными сном, не слышат стенания грешников, попавших в реальный Ад.

Правило второе: Тебя никто не услышит...

Мун Джо идёт, бесшумно ступая по скрипучим доскам. С кухни доносится пронзительный крик, полный боли и смрадного наслаждения. От него мурашки бегут по коже. Мун Джо глубоко вздыхает аромат свежепролитой крови и довольно усмехается, наблюдая лучшее в своей жизни шоу. Стучит по столу топор. Хрустят дробящиеся под яростными ударами кости. Разлетаются по кухне куски оторванной кожи. Хозяйка громко матерится от бессильного голода и снова наносит рубящий удар, заливаясь радостным воплем: — Есть! — и отрывает собственную руку, бросая на стол. С недавних пор Ом Бок Сун каждую ночь готовит мясное блюдо из собственной плоти. Просыпается от издевательского смеха и властного голоса, приказывающего: — Давай же! Побалуй себя своим вкусным мяском! — и женщина действительно наслаждается всем процессом. Боль для неё — извращённый оргазм. А запечённая корочка собственной ноги издаёт самый прекрасный звук на свете. Утром она просыпается цельной и ничего не помнит. Но приходит ночь — и вновь эйфория, граничащая со Смертью. Мун Джо уходит, оставляя Хозяйку наедине с собой. Несколько минут слушает стоны Извращенца, в очередной раз давящегося своим отгрызенным членом. И лай бешеного пса, методично разрывающего его в лоскуты. Близнецы всегда самые тихие. Что с ними происходит – неизвестно. Да и никому не интересно. — Лапуля! — поёт Мун Джо, останавливаясь напротив 303-й комнаты. — Что-то сегодня слабенько. Тебе наскучило проклинать нас?

Правило третье: Ты никогда не убежишь от проклятия...

Разъярённый вихрь впечатывает мужчину в стену. Мун Джо смеётся, сплёвывая кровь. Зелёный вихрь становится сильнее, сдавливая его в своих оковах до треска позвоночника. Не выдержав тяжести двух сцепленных тел, стенка проламывается, и Мун Джо валится на спину, теряя из лёгких воздух. Его придавливают к полу с такой силой, что спина покрывается кровавыми трещинами, грудная клетка крошится в мелкую пыль, а позвоночник надламывается, выгибая тело дугой. Но Мун Джо не чувствует, как ломается. Не слышит собственных захлёбывающихся глотков. Не чует зловонье сквозь судорожные вздохи. Не ощущает холода, медленно овладевающего его конечностями. Он завороженно вглядывается в склонившееся над ним лицо. С огромным усилием поднимает отнимающуюся руку и скользит пальцами по зелёным заострившимся скулам, любуясь нежной линией бронзовой шеи и острым подбородком маски, вживлённой в плоть подобно второй коже. Часто моргает, прогоняя назойливую муть. Смотрит в блестящие игривым сумасшествием глаза и касается кончиками пальцев широкой улыбки, мультяшно растянутой до самых ушей. — Лапуля! — хрипит Мун Джо, стараясь не терять твёрдого голоса, от которого, он знает, у любимого страшилы сносит башню. — Хочешь поиграть мной? Я весь твой. Мун Джо — единственный, кто помнит буйные ночи одного скромного писателя, ночью преображающегося в мстительного страшилу с мультяшной маской и головокружительными фантазиями мести, нередко становящимися реальностью. Найденная в тайнике древняя маска делает из неприметного усталого парня безжалостного психопата, воплощающего в жизнь самые сокровенные пожелания «милым соседушкам», при виде которых даже у Мун Джо кровь стынет в жилах.

Чон У днём — интересная загадка…

Чон У ночью — кошмар, из которого Мун Джо не хочет уходить...

Сегодня у Лапули игривое настроение, поэтому он делает из Мун Джо… слайм. И долго лениво мнёт желейное тельце, смеясь, когда лопаются пузырьки на теле. Когда Мун Джо стонет от боли и удовольствия, предпринимая тщетную попытку обвить руками талию. — Мне скучно, когда ты беспомощный! — капризно предъявляет Чон У, с силой пнув размазанного по полу Мун Джо. — Вставай. Мужчина поднимается, стряхивая пыль. От боли не остаётся и следа. Только неистовое желание обнять свой личный сущий кошмар, прижать к себе, поцеловать… И желание сбывается в тот же миг. Острые скулы щекочут бледные щёки. Белоснежная замёрзшая ухмылка теряется в жадном поцелуе с привкусом железа. Тонкое тело, облачённое в ярко-жёлтый костюм, растворяется в объятиях, что, кажется, способны втереть в себя до последней молекулы. Как они оказываются в его комнате, Мун Джо не помнит. Просто он обнаруживает себя обнажённым, распростёртым на кровати лицом в подушку. Ощущая приятную тяжесть на бёдрах. — Не суетись, красавчик! — смешливо гаркает зелёная рожа, прихватывая зубами порозовевшее ухо. — Тебе понравится. Мун Джо остаётся только поглубже зарыться в подушку, царапая лицо торчащими из неё перьями. Ему не стыдно быть распятым Лапулей. Ему непривычно, что кто-то неровно дышит к его плоти. Вереницу укусов, скользящую по плечам, сменяют ласковые поцелуи и настойчивые мазки языка, вылизывающего каждый доступный дюйм широкой спины. Хладные скулы опаляют горящую кожу ледяным огнём, заставляя вскинуть голову и жалобно заскулить. — О. Ещё не всё. Пой громче! Длинный шершавый язык ласкает трогательные ямки на пояснице. Лижет с упоением упругие половинки. И удивительно нежно дразнит возбуждённо сжимающуюся дырочку, осторожно раздвигая жаркие стенки. Он словно истончается, когда проникает глубже. Ловко кружит внутри, вырывая из груди Мун Джо стыдливый, шокированный вскрик. Тщательно вылизывает горячим кончиком простату и несильно давит, посылая по огромному телу мучительную дрожь удовольствия. — Лапуля! — Мун Джо задыхается. Ему хочется прекратить. И чтобы это никогда не кончалось. Ему стыдно и невыносимо жарко. — Что-что? — язык исчезает, заставляя разочарованно фыркнуть. — Это не конец! Что-то холодное касается расширенного, влажного от ласк входа. Тонкий острый кончик скальпеля плавно скользит по разгорячённым стенкам, вызывая трепет и лёгкий страх. Мун Джо нетерпеливо дёргает бёдрами и загнанно шипит, когда острие царапает внутри, обжигая болью. — Куда торопишься, красавчик? — скучающе бубнит Чон У, лениво двигая рукой. Лезвие ощутимо теребит нутро, покрывая мелкими ранками. Мун Джо елозит бёдрами по постели, пытаясь создать хоть какое-то трение для изнывающего от болезненного возбуждения члена. — Лапуля, вынь из меня эту ледяную хуйню и засунь свой хуй! Сегодня Мун Джо ведёт себя, как паршивая шлюха. Но игрища Лапули ему нравятся, и он хочет, чтобы тёмная сторона любимого сделала его своим.

Мун Джо хочет безраздельно принадлежать Лапуле... Так же, как и Чон У принадлежит ему...

Рывок, и Мун Джо на спине, согнув ноги в коленях. Снова вихрь кружится вокруг, и вот на него смотрят чёрные глаза, полные жажды. Ухмылка на родном смуглом лице сочится безумием и желанием овладеть его душой. Резная деревянная маска прячется в подушках. — Ты отчаянный в край! — задорно хихикает Чон У, устраиваясь между ног. Он не церемонится, когда со всего маха врезается в Мун Джо, одним толчком входя до конца. Ловит грубым поцелуем сорвавшийся с губ стон, с наслаждением облизывая их манящую сочность. Неспешно набирает темп, двигаясь плавно, но сильно. Нащупав правильный угол, ускоряется, осыпая яростными ударами, распирая трещащий от натуги вход. Покрывает мягкими поцелуями прекрасный лик, любуясь красивыми линиями изломленных мукой бровей, точёным носом, трепещущими бархатными веками и губами, приоткрытыми в непрерывных стонах. Мун Джо выгибается в хрупких руках. Обвивает ногами тонкую талию, а рукой обнимает за шею, притягивая ближе. Целует нежно, сладко лаская языком сухие губы, слизывая с них умоляющий стон. Вжимается в дрожащее в предоргазменной истоме тело всем собой, согревая и заземляя. И шепчет в громкий крик, кончая и сжимая пульсирующий в нём член: — Ты — Ад, вселившийся в Рай. А значит — моя погибель и моё благословение...