Ромашки в стакане

Заказывая и выпивая неизвестно какой по счету шот текилы, Ичиго не помнит, как оказался в незнакомом ему баре, не помнит, какие напитки брал до этого, не помнит, как дошёл до такой кондиции, что обнаруживает себя уже в грязной кабинке, горячо целующимся с незнакомцем. Следующий отрывок-вспышка – сухие шершавые ладони в его штанах. Одна ощупывает его задницу, другая распределяет предэякулят по головке его члена, а язык упорно трахает его рот, не давая времени на размышления и вытряхивая не то, что сомнения, но и какие-то мелкие несвязные строчки мыслей из головы. А потом незнакомец прям в этой грязной кабинке опускается на колени и берет в рот его член, влажно пройдясь по всей длине языком и щедро сдобрив его слюной. Возбуждение охватывает низ живота, колени предательски подгибаются, а волосы на затылке так странно шевелятся, что все тело трясет дрожью. Мозг плывёт, его уносит в неизвестные дали, и все видится таким нереальным, что Ичиго не успевает заметить, как незнакомец с отливающими синевой в полутьме волосами уже вновь его целует, кусая нижнюю губу. А затем обхватывает два члена вместе, ведёт по ним влажной рукой и дрочит так хорошо, в нужной мере сильно и интенсивно, что совсем не за горами его предел. Кончают почти вместе – Ичиго брызгает себе на живот, неизвестный следует парой мгновений после. И вот они уже в такси направляются к нему домой. На утро Ичиго не помнит совершенно, что там было дома ночью, но задница, которая совершенно не болит, намекает – его не трахнули. Ну и отлично, думается, а то наличие презерватива он точно не мог отследить в таком позорно нетрезвом состоянии. Незнакомца в квартире не обнаруживается. Дверной звонок дрелью вворачивается в виски, Ичиго, обнаружив в глазке непонятного парня с голубыми волосами и двумя стаканчиками кофе из ближайшей кафешки, малодушно не открывает. Кто это вообще? Проехали. На парах до ужаса скучно, с похмелья трещит голова, голос преподавателя нудный и настраивает на сон, поэтому, спрятавшись за особенно широкую спину своего одногруппника, имени которого не помнит – кажется, Чад? – он позволяет себе заснуть. Просыпается от яростного шуршания бегущего к выходу из аудитории потока и чувствует влажное под щекой. Кажется, в царстве Морфея он пустил слюни. Ичиго надеется, что древнегреческий бог его простит. В коридоре он видит отдаленно знакомую голубоволосую макушку и сворачивает резко налево, решив, что срочно необходимо зайти в туалет. Нихера он не бежит, просто быстро идёт! И сердце не стучит взволнованно, когда он прижимается спиной к стенке кабинки случайно женского туалета. Да ну, бред какой-то. Выходя ближе к началу пары, он сталкивается нос к носу с объектом своего избегания. Блять, и почему такое знакомое лицо. Может, утром с кофе был он? Вряд ли. – А что это мы тут делаем? – хрипотца, уверенность, ладони уперлись рядом с его головой на стене. – Отвали, – бросает Ичиго, выныривая под рукой. – Да подожди, ты… Ичиго не дает шанса ему договорить. – Мне пора, – машет ладонью в прощальном жесте, не оборачиваясь. Шагов за собой, к счастью, не слышит. А потом новая пятница. Бар. Пятый – да хер его знает, какой – шот текилы. О нет, кажется, его тошнит. Он вваливается в кабинку с мутящимся сознанием, не успевает закрыть за собой дверь, как его выворачивает. Не мимо, отлично. Отросшая чёлка неприятно липнет ко лбу, как неожиданно чья-то прохладная рука взъерошивает ее, убирая волосы назад, и придерживает, позволяя не грохнуться вниз, не приложиться лбом об унитаз. Вдруг ко рту подносят спасительный стакан воды. Ичиго отпивает и его выворачивает снова. Ичиго думает, что это Ренджи, его друг, с которым он, вообще-то, пришёл сюда. Но это блядские голубые волосы. Лицо по-прежнему незнакомое, все крутится перед глазами в вертолётах, и лишь лазурные вспышки выделяются ярким пятном. Глаза еще, кажется, синие, хотя из-за расширенных в полутьме зрачков хрен разберёшь. – Меня друг ждёт, – сипит Ичиго. – Никакого друга не вижу, – хрипотца, уверенность, руки на талии. – Гриммджо, – вдруг сообщает незнакомец. Имя, что ли? Сил думать и обрабатывать информацию точно нет. – Спасибо, но пока, – Ичиго выворачивается из объятий и спешит к выходу, по пути заказывая такси и печатая сообщение Ренджи “я дмой”. Ичиго надеется, что действительно написал Ренджи, а не кому-то другому. Ичиго надеется, что его поняли. А когда доезжает домой, ни на что уже не надеется. Засыпает и просыпается вечером субботы. Сушняк давит, голова шуршит – пить после двадцати не то же самое, что в семнадцать. Старость не радость. Маразм не оргазм. Понедельник без приключений. А вот вторник… сраный вторник. – Ичиго, да? В столовой, не заботясь о недовольной очереди, к нему протискивается парень – с голубыми, мать его, волосами, – и ставит рядом поднос с салатом. Ичиго ненавидит голубой цвет, хотя раньше такого не наблюдалось. Ичиго точно ненавидит салаты на подносах. И свой поднос с макаронами в сыре и одной сосиской тоже уже ненавидит. – Нет, – невозмутимо, как ему кажется, отвечает. – Не прикалывайся, Куросаки, – поднимает лазурные брови вверх, – я прекрасно знаю, что единственный рыжий парень из потока – это ты. – И? – очередь ползёт, двигаясь к кассе. Ичиго молится, чтобы он купил на этой перемене обед и успел его съесть до пары – желудок уже невыносимо крутит, а компот манит финишным послеобеденным аккордом. О, он мечтает вкусить этот компот. Ничто не должно ему помешать. И никто – тоже. Касса выплевывает чек, но ублюдок не отстаёт, ублюдок садится с ним и принимается спокойно есть салат и чудом урванные тефтели – их почти никогда нет. Везучий, видимо. Такие всегда учат один билет, и именно он им выпадает. Прогуливают пары без единой н-ки. С преподами налажены контакты и зачёты автоматом. И тефтели. Да, им всегда достаются тефтели. А Ичиго бухает каждую неделю, у него умерла мать, когда ему было десять, отчим домогался, и он мечтал уехать нахер подальше от этой грязи. Поступил в другой город, получив грант. Поступил в место, куда можно доехать минимум с двумя пересадками на электричках от его родного города – подальше, посложнее, невозвратимее. У него одна сумка с вещами и милипиздрическая квартиренка на окраине, на которую он частично выбил себе пособие от университета – лучше общежития с крысами, к тому же, ему нужно быть одному, иметь личное пространство и границы. У него отличная учеба и ночные смены несколько раз в неделю, потому что денег не совсем хватает. И он заебался. И он напивается каждую пятницу. Чтобы забыть и забыться и не жалеть себя – он ненавидит жалеть себя и эту влажность в собственных глазах при воспоминаниях о прошлом, что неожиданно накатывают именно в пятницу. И не хватало только везучих тефтель рядом, честно. – Что тебе надо от меня? – устало спрашивает Ичиго, отпивая компот и откидываясь на спинке неудобного стула. Адская конструкция, не иначе. – Пригласить на кофе. Мы не выпили его тогда утром, – оскаливается или радостно ухмыляется, хрен его разберёшь. – Знакомы? – прохладно интересуется для проформы Ичиго. – Гриммджо. Уже представлялся, – смешок вырывается из уст этого Гриммджо. Он забыл, но вспоминает детали. А так хотелось бы не помнить, словно ничего и не было. – Ну так вот, Гриммджо, я не люблю кофе. Не люблю приставания в университете от незнакомцев. И точно не хочу никуда с тобой идти, – жестко чеканит Ичиго, добивает компот и намеревается встать из-за стола. – В первую встречу от приставаний в кабинке ты не отказывался. Двойные стандарты? – новый издевательский смешок. Вспышка. Язык трахает его рот. Вспышка. Язык уже на его члене. Вспышка. Рука на стволах. Вспышка. Финиш. Блять. – Мои стандарты совсем не твое дело, – пытается отбрехаться, но надежда тает с настойчивой оживленностью Гриммджо. – А я зайду за тобой в семь вечером, – нахально заявляют ему. – Если тебя не будет дома, подожду под дверью. Сука, и возражения отсек. Проработал, мать его. Навязчивый гондон. Ночной смены нет, но пары заканчиваются поздно, и он действительно в восемь обнаруживает его под дверью. С гребаными ромашками. Ичиго чувствует себя строптивой девчулей, строящей из себя непонятно что уже после того, как отдалась незнакомцу в первую встречу. Неприятно. Нелогично. Несуразно. Привлекательно? Ну да, перед ним красавчик с радостной ухмылкой. На такого точно всегда вешались девчонки. Спортивное телосложение, ладная фигура, стильный прикид. Недёшево, как может оценить Ичиго. Ладно, первая проверка пройдена. – Чай? – обреченно вздыхает Ичиго, отмыкая ключом непослушный замок. Настроения идти куда-либо совсем нет. Гриммджо кивает, не прекращая воодушевленно лыбиться. Это некомфортно и неуютно. Все выглядит мило, романтично и безопасно – Ичиго уж может за себя постоять, – но слишком подозрительно хорошо ощущается едва знакомый ему человек в его квартире. Никого кроме близких друзей в ней до этого не было. Да что уж там, только Ренджи был. Ичиго не готов близко контактировать, не готов пускать в свою жизнь кого бы то ни было. Не сейчас, не завтра. Никогда? Старые травмы неприятно сосут под ложечкой, зудят в солнечном сплетении, потряхивают пальцы и обвивают извилины мозга. Гриммджо тем временем снимает модные кроссовки, аккуратно ставит их к ряду обуви справа, шагает без подсказки на кухню, наливает воду в электрический чайник, ставит на подставку и включает. Включает эмоции внутри, заставляет биться истрепанное сердце, проникает в жизнь, разливается теплом в груди, как кипяток разливается паром в воздух над чайником. Ичиго вешает ключи на крючок, тоже разувается и проходит на кухню размером в пять квадратов. С Гриммджо она кажется еще меньше – пространство сужается до невозможно лазурных глаз и таких же волос, что выделяются морской синевой на фоне из жёлтых обоев, что видали эту жизнь сполна. Ичиго достает кружку, помедлив. Вспоминает, что не один, и достаёт вторую. Непривычно. Слегка волнительно. До легкой щекотки немного приятно. Удивительно. Он здесь не один. Гриммджо молчит, когда он заваривает чай из дешёвых пакетиков. – Лимон? Сахар? – мимоходом спрашивает Ичиго. – Тебя достаточно. Ичиго думает, что тут есть подтекст. Но надеется, что Гриммджо не будет приставать против его желания и напрашиваться на соприкосновение кулака Ичиго с его носом. Пока все выглядит мирно. Себе добавляет лимон, сахарницу игнорирует. – Чего хотел? – буднично интересуется Ичиго. Догадки имеют место быть, но Ичиго не любит разгадывать, копаться в чужой голове. Да и в своей тоже, честно говоря. – Свидание, – отвечает на удивление серьезно Гриммджо. Не отступает. Не сдаётся. Ни шагу назад. Ичиго уважает такое стремление. Рассматривает Гриммджо открыто, ощупывает лицо взглядом на предмет подвоха, проходится по скулам, отмечает форму губ, пушистые ресницы вокруг глаз-омутов, отличную стрижку и венки на руках. Красиво и мужественно, очень даже в его вкусе, ни одного изъяна, ни одного сопротивления. Его типаж? Ичиго подозревает, что у него нет типажа. После проблем в семье он закрылся – девушки не нравились точно никогда в романтическом смысле, а парни не внушали доверия. Легче быть одному. Проще. – И как успехи? – дёргает уголком губ Ичиго, закрываясь чашкой и отпивая глоток. – Да вот сижу с самым классным парнем на планете, – усмехается Гриммджо. – Не жалуюсь. Возможно, я все же получил свидание. Узнать бы еще интересы и вкусы этого парня, было бы вообще все здорово. – Да ты мастер подкатов, – Ичиго забавно, смех зудит где-то в ребрах, тело слегка расслабляется. Это явно можно было определить как “кринж”, но слишком мило и искренне все это звучало из его уст, что Ичиго не почувствовал себя некомфортно. – Стараюсь только для “той самой”, – не остаётся в долгу Гриммджо. “Кринж” продолжается, и Ичиго вновь невольно пялится. От острых клыков в улыбке, холодных волос и глаз вдруг веет теплым вниманием. Ичиго впервые не знает, что делать дальше. Будущее страшит, на трезвую секса никогда не было, но кажется, сегодня к этому не идёт. По крайней мере, никто не настаивает, и это рождает лучик надежды в грудине. Ичиго не готов к интимным разговорам, поэтому не поднимает больную для себя тему. Сегодня можно обойтись без этого, да вроде, можно в целом не спешить. Они говорят об университете, о работе, о музыке и кино, играх и немного о детстве. Гриммджо вырос в благополучной семье, у него есть сестра, и он поступил без гранта. Немного раздолбай по учёбе, иногда ходит в бар неподалеку, где напивается каждую пятницу Ичиго. Неожиданно любит инди-рок, немного попсы и ванильное мороженое вместе с латте маккиато. Играл в школе в футбол, был капитаном команды, ушёл, когда стало скучно, а сейчас просто сам занимается на турниках. Ичиго тоже любит турники, но в предпочтениях апельсиновый сок с эспрессо, металкор. Не в предпочтениях, но никуда не деть не особо счастливое детство и непростую юность. Ичиго вдруг думается, что рано ставить на себе крест из-за своего прошлого и можно хотя бы попробовать быть счастливым – с ванильным мороженым и попсой. Или без, там уже как пойдёт. Просто попробовать. Он же никому не должен? Не должен хоронить себя. Вся жизнь впереди. Главное, не спиться и не войти в клуб двадцать семь. Когда уже поздно и Ичиго зевает, Гриммджо говорит, что ему пора. У выхода так же аккуратно берет свои кроссовки и надевает их, стоя ровно на коврике, улыбается. – Разрешишь обнять? – вопрос бьёт под дых трепетностью. Раньше у Ичиго такое не спрашивали. Ичиго кивает, подходит сам и обхватывает руками мышечный торс, когда чужие ладони деликатно обвивают в ответ, не спускаясь ниже, не щупая, не оглаживая. Не ползут. Гриммджо вдыхает воздух за его ухом и греет теплом. Слегка отстраняется первым, и Ичиго нехотя его отпускает. Они прощаются, и он остаётся один с гребаными ромашками в стакане. И как-то немного пусто в маленькой квартире. Лишь пряный аромат каких-то приятных духов, больше ни следа – разве что кружка с недопитым чаем. Ичиго не спешит ее мыть и ложится спать. За долгое время впервые снятся не кошмары, а какой-то летний луг с полевыми цветами, ромашками и поющими птицами. Солнце светит ярко, почти ослепляет, лазурное небо обволакивает куполом, и дышится так легко. Гриммджо машет ему рукой в университете, они вместе обедают и гуляют после пар, даже выбираются на турники и занимаются. Форма Гриммджо не в пример лучше, но Ичиго не парится – с его образом жизни нынешние результаты уже успех. Гриммджо проникает понемногу в каждый день, идёт с ним в бар, и Ичиго пьёт меньше обычного. До поцелуев дело не доходит, его просто провожают домой. А в какую-то пятницу не хочется пить. В какую-то пятницу он выбирает ванильное мороженое с латте маккиато и слушает инди-рок в квартире Гриммджо. Квартира у него получше и поближе к университету. Несмотря на соблазн, Ичиго не может остаться на ночь, не может сломать привычки и лечь не в свою кровать. Может, и хочется, но что-то колет в груди, словно еще один рубеж, остатки обороны будут сломлены. Словно он останется без защиты привычного панциря. В один вечер они снова пьют чай в квартире Ичиго, и он неожиданно смеётся открыто, беззаботно над какой-то шуткой. Ему хорошо и по-детски легко. Гриммджо немного странно на него смотрит. – Что? – все еще улыбаясь, спрашивает Ичиго. – Хочу тебя поцеловать, – признается Гриммджо, дергая уголком губ. – Что мешает? – смелость взрывается в груди, Ичиго даже удивлён, но не анализирует, не загоняется и слегка отпускает. Спустя время он верит в Гриммджо и верит ему. Гриммджо медленно подходит, наклоняется и целует, прикладывая ладонь к его щеке, мягко оглаживая ее, трепетно скользит пальцами к затылку, не тянет и не сжимает волосы, лишь бережно придерживая его голову. Положение неудобное, но менять ничего не хочется совсем. Поцелуй бережный, с лёгким прикусыванием нижней губы, осторожным движением вперёд – Гриммджо словно чувствует, понимает его травмы и границы, обходит их по широкой дуге, хотя они никогда это не обсуждали. Ичиго плывёт, отпускает и доверяется. Гриммджо отстраняется, не предпринимая попыток добиться большего. Ичиго слегка тянется следом, находит расфокусированным взглядом лазурные глаза, прикрывает веки и облегчённо усмехается, приложив ладонь к очень горячему лбу. Его, блин, заводит этот парень. Чертовски заводит. Дальше зайти пока не хочется, но и не требуется. Вообще от него ничего не требуют. Он просто такой, какой есть. “Тебя достаточно”, – легкое эхо хорошо знакомого голоса на периферии сознания. Где-то это уже было. Где-то с ромашками в стакане. Проходит месяц, и ромашки в стакане периодически обновляются. Ичиго с сожалением выбрасывает гниль, но с радостью и даже трепетом встречает новые цветки – их маленький общий знак, их чувство, их линия. Ичиго уже сам позволяет больше – засидеться почти до утра, пихнуть бедром, слегка отталкивая от чайника, положить ладонь на плечо, поцеловать и взъерошить волосы. Даже не пьёт почти. Трезвые жесты несмелые, но искренние, пьяные всегда немного развязнее, но такие же правдивые, однако Ичиго уже не напивается в сопли до отсутствия контроля, до падения на дно, до утопания в грязи. Им не пользуются, не используют и не берут даже возможную пользу – помощь по учёбе, например, – лишь берегут, холят и лелеят. Довольно неожиданно после случайного секса в кабинке, да? Первая встреча рисует Гриммджо-плохиша, этакого опытного похитителя чужих сердец и девственности. Все встречи после – контрастно мягкие, даже невольно чувствуется подвох. Секса у них еще не было, а Гриммджо точно уж не железный, а человек из плоти и крови со своими желаниями и… Кхм, Ичиго даже как-то осмеливается припомнить это, затронуть смущающую его тему. Это – первую встречу. – А до этого у тебя было с парнями? – вне диалога задумчиво спрашивает Ичиго. И Гриммджо давится мороженым, что уплетает, сидя рядом с ним, бедром к бедру на какой-то деревянной скамейке в тени дерева, высоко раскинувшего свои ветви. Запивает извечным латте маккиато. – С чего ты это? – удивлённо задаёт вопрос, и по лицу видно, что ему действительно интересно, он не пытается уйти от ответа. – Первую встречу в баре помню отрывками. Я у барной стойки, а потом уже в туалете с тобой, – Ичиго неловко чешет затылок. – Раньше такого никогда не было. И ты вспоминаешься таким уверенным… ну, плохишом. Типа знал, что делать. Не первый раз. Правда, обычно не находят и не перезванивают в таких случаях. Ты выбился из образа. – Уверен, что раньше такого никогда не было? Ичиго задыхается. Он не знает, как это интерпретировать. На что ему намекают? Что он уже набухивался до провалов в памяти, и не помнит свой первый секс? Гриммджо уже видел его в баре с кем-то другим? Или о нем ползут какие-то мерзкие слухи? – Где-то три-четыре года назад приезжали ученики с других городов в мою школу. Была экскурсия, олимпиада, матч, – Гриммджо внимательно его рассматривает, словно отвечая на все его невысказанные тревожные вопросы, но лицо Ичиго замерло в попытках обработать резко поступающую информацию, – какое-то шоу от чирлидерш, потом уже негласно организованная вечеринка в доме моего друга. Ну, не вечеринка, так уж, глобальная попойка. Его дом, кажется, до сих пор ремонтируют. Пипец жаль добряка. У Ичиго плохо с памятью того времени. Ему было где-то семнадцать, он был погружен с головой в учёбу, ему жизненно важно и необходимо было поступить и уехать. Конкурсы, поездки и экскурсии не обошли его стороной, просто их было так много… Пока плохо крутится, плохо помнится, и Ичиго лишь кивает, мол, “продолжай”. – Ты там был. Я там был. Проводили игру в стаканчики с пивом, я подошел. Выиграл и поцеловал тебя потом, оставшись в другой комнате наедине. Ты так напился, что сразу потом уснул, утром мы не успели пересечься, я ушёл в отрыв ночью еще сильнее, и меня увозила мама на машине, даже не помню, как. Ты мне так понравился, но я не знал, как тебя найти, пытался и не смог. Думал, забуду. Как видишь, не забыл. Гриммджо разводит руками, смеётся и хлопает его по плечу. Капец, они уже виделись. И даже целовались. – Вот теперь торчишь со мной, – усмехается Ичиго, – и как оно? Не разочаровался в мечте? – Совсем нет, – какой-то плывущей улыбкой растекается Гриммджо, пялясь прямо на рыжее солнце в небе. Зрачки сужаются до маленькой точки, а радужки подсвечиваются фантасмагоричным неоном. Ичиго пока не знает, как переварить информацию, но чувствует смелость позадавать еще вопросы. – Так, получается, не было никого? А ты актив или… Гриммджо снова почти давится, но лишь почти, чуть не хватает до кашля. – Ты в курсе, что такие вопросы от тебя возбуждают? – весь как-то краснеет, смущается или удивляется от неожиданной откровенности, непонятно. – Было на тусах, но без… проникновения. Думаю, могу и так, и так. По моему или твоему настроению. – Ясно, – и Ичиго задумчиво складывает ладони на коленях. Блин, потрахаться, что ли? Когда там нормальные люди это делают? Сейчас день и среда. Делать особо нечего, можно придумать, но лень и не хочется. Наверное, нужны смазка и презервативы. И опыт какой-никакой. Мысли вдруг не пугают. Страшно, конечно, немного, но он верит Гриммджо и чувствует спокойствие при мысли, что это будет он. Даже позволяет себе романтически пофантазировать. – Чего поплыл? – Гриммджо вновь смотрит на него, а радужки все такие же невозможно лазурные. – Да вот думаю потрахаться с тобой, – без комплексов делится Ичиго и, помедлив, добавляет, – если ты не против. – Не против, но, – Гриммджо хлопает ладонью по собственному лицу в жесте “фейс-палм”, – давай как-то иначе назовём это. – Что не так со словом “трахаться”? – искренне моргает Ичиго, не понимая реакции. – Ну мы же не друзья с потрахушками. Ты мой парень, – Гриммджо задумывается на мгновение, так как раньше они такое не обсуждали, – если ты не против. Я твой парень. У нас отношения. – Да, меня все устраивает. Потрахаемся? – издевательски непослушно тянет Ичиго. О, он получил ответы на все свои вопросы, даже больше, чем мог рассчитывать. Осталось с таким визуально дерзким настроем позорно не сбежать, оказавшись возле кровати. Это на словах мы такие смелые, а ближе к делу раз, и паралич хватит. Кто знал, кто предвидел? Ичиго, конечно же. У него даже таблетки есть. На всякий случай. Какие – лучше не уточнять. – К тебе или ко мне? – в ответ спрашивает Гриммджо. – К тебе, – твердо говорит Ичиго. Ему хочется хорошей квартиры, красивых обоев и приятной мебели вокруг – жёлтые потрепанные обои старше него самого не достойны сладкого зрелища. – У тебя все есть? – уточняет Ичиго вопрос необходимости похода в спецмагазин или аптеку. – Закупился неделю назад. Ждал, пока ты захочешь, – Гриммджо в улыбке поджимает губы. Светится весь, такой радостный и счастливый, как блинчик на маминой сковороде в день рождения Ичиго. Даже немного льстит, как его, с такими непонятными закидонами, хотят. Верится, хотят давно, еще с первой встречи, три или четыре года назад. Они быстро добираются пешком, заходят в квартиру, разуваются. И вот он, ступор. Замирает только Ичиго, с неожиданно онемевшими пальцами и слегка тряхнувшими коленями, Гриммджо смотрит пару секунд, читая его состояние, подходит и обнимает, вдыхая носом где-то за ухом. Тепло и успокаивающе. – Ты же знаешь, что я не сделаю тебе больно? – говорит он четко и уверенно. – И если скажешь “нет”, я остановлюсь. – Верю, – кратко отвечает Ичиго, тело немного отпускает, и он расслабляется в объятиях. Гриммджо берет его за руку, ведёт в спальню, усаживает на край кровати, а сам встаёт на колени между его разведенных ног, кладет ладони на его бедра и целует в губы. Ичиго чуть склоняет голову вниз и прикладывает ладони к его щекам, нежно оглаживая их. Ичиго искупался перед прогулкой, поэтому ни о чем не переживает, ощущая приятный запах геля для душа и каких-то свежих духов от Гриммджо. Гриммджо оглаживает его по бедру, Ичиго взъерошивает его волосы на затылке – они такие мягкие, хотя и выглядят вечно растрепанными колючками. Чувствуется трепетность и бережность в каждом прикосновении – в аккуратном снятии футболки с него, в восхищенном взгляде, в том, как тянется к нему Гриммджо и не давит напором, силой, своим возбуждением, которое отчетливо видно и понятно. Что-то екает внутри, кажется, сердце – Ичиго ощущает себя тем самым хрупким стаканом с ромашками, у которых не отрывают лепестки в угоду сиюминутному желанию. Которыми любуются и в солнечный, и в пасмурный день. Которые ярко улыбаются в ответ. Гриммджо снимает футболку с себя, и Ичиго залипает на его торсе. В животе что-то скручивает и полыхает – хочется присвоить, чтобы никто это великолепие больше не видел. Гладкая кожа, отчетливые кубики пресса и скульптурно оформленная грудина – у Ичиго ассоциации с античными богами или каким-то похожим культом. Верится, что это божество позаботится о нем. Божество нагибается к нему, упирается коленом о матрас, подбираясь ближе, и ставит руки по бокам, и Ичиго, стремясь принять более удобное положение для них обоих, слегка отползает назад, откидываясь на локтях. Поцелуи тянутся нескончаемым распаляющим потоком, одеяло, такое мягкое и нежное, обволакивает спину, рождая ощущение чего-то хрупкого и ценного. Ичиго отчетливо чувствует возбуждение Гриммджо, упирающееся куда-то в бедро, и не удерживается – касается губами его шеи, а затем трапеции, немного прикусывая и пробуя на вкус, когда Гриммджо цепляет зубами его плечо, отвечая в той же мере, в том же порыве. Ичиго вдруг дёргается, следуя неожиданно яркому желанию, и переворачивает Гриммджо на спину, дерзко седлает колени и слегка трется задницей о твёрдость под собой, Гриммджо, следуя за ним, словно они танцуют, идеально подходя друг другу темпом, обхватывает руками его зад, и смешинки задорно пляшут в уголках его глаз. Ичиго вдруг снова чувствует ступор, замирание рода “что-блять-делать-дальше”, и Гриммджо, видя этот зарождающийся страх сделать что-то не то и не так, ведёт его дальше, возвращая прежнее положение и нависая над ним. Склоняется, прихватывает нижнюю губу, проводит по ней языком, очерчивает кромку зубов, не обходит вниманием ни единую деталь, а затем проводит рукой по груди, спускается вниз и расстегивает ширинку, запуская руку под кромку боксёров. Ичиго неловко стягивает джинсы, отдаваясь в бережные руки, что сначала сжимают, затем проводят по всей длине, кружат пальцем по головке и дрочат так, как необходимо сейчас и, наверное, будет нужно еще в будущем. Ичиго не загадывает, но останавливаться не хочется, лишь желается, чтобы это чудесное мгновение продолжалось как можно дольше, чтобы не оставляло его, чтобы вдыхало кислород в его грудь, расписывало гребаными нежными ромашками его жизнь. Ичиго, чувствуя себя желанным, распаляется ещё сильнее, ощущает электрическими импульсами приближающуюся волну, с сожалением думает, что закончится все только этим, как Гриммджо убирает руку с его члена, тянется к прикроватной тумбочке и вытягивает нужные предметы. А затем спускается ниже и накрывает его член горячей влажностью своего рта. Палец, смазанный лубрикантом, касается входа, и Ичиго удаётся не зажиматься, расслабиться и довериться вновь. Когда добавляется второй палец, нежно растирая стенки, нащупывая нужные точки, неожиданно полыхает все тело жаром, и Ичиго встряхивает, вырывая несдержанный стон изнутри. Вытащив пальцы, надев презерватив, Гриммджо аккуратно надавливает головкой члена, медленно погружаясь в кольцо немного сжатых от непривычности ощущений мышц, смотрит на лицо Ичиго в поисках эмоций и чувств, получает мягкий кивок, мол, “продолжай”, и входит до конца. Наполненность приятно распирает внутри – они одно целое, они слились воедино, они рядом и вместе, с одним пульсом и воздухом на двоих. Гриммджо двигается невыносимо медленно, и Ичиго в какой-то момент не выдерживает, сам насаживаясь, отчаянно стонет, цепляясь за мышцы плеч. – Я сверху, – сипло выдыхает он. И Гриммджо переворачивается вместе с ним, не выходя из него. Ичиго устраивается удобнее, приподнимается и опускается, ловя фейерверки из цветных точек перед глазами – член ощущается по-другому внутри, толкается иначе, задевая места такие, что никогда и не думалось возможным ощутить. Вдруг руки обхватывают поперёк спины, прижимают к себе, и Гриммджо резко входит снизу. Ичиго просит еще, и толчки ускоряются, становятся интенсивнее, глубже, с большей амплитудой – Гриммджо просто вдалбливается в него снизу, крепко удерживая в руках, и член трется между их животами хорошо, но все же не совсем достаточно для завершения. Гриммджо низко стонет, замедляясь в движениях, но прежде, чем Ичиго успел о чем-либо подумать, сжимает его член и буквально парой сильных движений с беспорядочно кружащим по головке пальцем доводит до края, до излияния, до калейдоскопа перед глазами и шума в голове. Ичиго сначала обессиленно падает на него, тяжело дыша, затем слегка отталкивается и переворачивается на спину рядом. Улыбается и легко смеётся. – Круто, – выдавливает он, прикладывая ладонь к горячему лбу. – Надо повторить как-нибудь. Гриммджо лишь ухмыляется и взъерошивает его слегка влажные волосы. – Как ты узнал, что мне нравятся ромашки? – вдруг вспыхивает краткая мысль в голове. – Ты был в футболке с ромашками на той вечеринке, – не таясь, отвечают ему. – Подумал, тебе понравятся. Охренеть. Ичиго помнит, это была его любимая футболка – он купил ее по скидке даже без примерки, она виделась чем-то летним, нежного голубого цвета с множеством ромашек на ней, чем-то, что обещает будущее без тревог. Обещаниям он не верил, но футболку взял. Это действительно был он и Гриммджо – полузабытые воспоминания о мальчике с невозможно лазурными глазами, который ему тоже приглянулся, проникают в сознание, вызывая чувство трогательной теплоты. Пара скупых слезинок скатываются из уголков глаз, и Ичиго ладонью прикрывает глаза, незаметно утирая их – так давно, так близко и далеко, случайно и намеренно. Гриммджо помнил и пробовал искать. Не возникает мыслей “если бы тогда”. Не если бы. Сейчас лучше всего. – Я редко ее надеваю, но она действительно мне нравится, – все еще потрясенный, Ичиго тихо выдыхает. Ичиго выдыхает – и все же верит обещаниям тех ромашек.