Колыбельная картеля

Имя, которое в картеле не произносили без уважения. Его уважали, его боялись, о нём шептались в самых дальних коридорах власти. Он поднимал города — и стирал с лица земли тех, кто посмел перечить. На его приказах держалась половина теневого мира Кореи, и даже высокопоставленные политики предпочитали не смотреть ему в глаза слишком долго. Он не терпел ошибок. Не прощал предательства. И уж точно не был тем, кто звонит кому-то посреди ночи… просто так.

***

Когда телефон зазвонил, Юнги едва не запустил его в стену. На часах было 03:14, и в голове — лишь одно: кто-то хочет умереть. Он повернулся на бок, натянул одеяло выше, но экран засветился вторично, и имя на дисплее выбило остатки сна. [Господин Чон] — Блядь, — коротко выругался Юнги, уже зная, что ничего хорошего не будет. Он взял трубку. — Это должно быть чертовски важно, раз ты… Но его перебили. Голос на том конце был… неузнаваем. Надломленный. Сломанный. Без привычной стальной интонации, с которой обычно господин Чон бросал приказы, как ножи. — Приезжайте. Немедленно. — коротко, как выстрел. Затем — пауза. — Пожалуйста. Юнги сел. Рядом зашевелился Хосок, зарывшись лицом в подушку. — Кто это был? — Чонгук, — сухо ответил Юнги, уже натягивая штаны. — Что-то случилось. Очень плохо. По голосу — пиздец как. Они выехали через семь минут, нарушая каждое возможное правило дорожного движения. У Хосока руки дрожали на руле, у Юнги внутри росла тревога. Они знали: если босс звонит в три утра — это не шутка. Это что-то, что может снести картель с лица земли. Особняк Чонгука был легендой сам по себе. Не то чтобы кто-то туда часто ездил — наоборот. Те, кто туда входил, обычно больше не возвращались. Ни водители, ни охранники, ни повара. Работа “в доме господина Чона” была приговором. Потому что никто не мог покинуть эту территорию. Никогда. У ворот стояли лишь двое охранников. Те молча открыли шлагбаум и отвели глаза. Юнги и Хосок переглянулись. По спине пробежал ледяной ток. — Это уже не просто тревога. Это пиздец, — прошептал Хосок, не отводя взгляда от фасада. Особняк встретил их тишиной. Внутри — темно, всё спит. Всё, кроме одной души, которая когда-то держала под контролем полмира и сейчас — по телефону — звучала так, будто этот мир у него рухнул. Дверь открыл мужчина. Высокий. Крупный. С немного растрёпанными волосами, в домашней одежде, но с такой выправкой, что становилось ясно — он здесь не просто кто-то. Глаза подёрнуты усталостью, губы сжаты, руки чуть дрожат, но в них — контроль. Сила. Тот самый тип мужчин, которым доверяешь за три секунды, даже не зная почему. — Вы Юнги и Хосок? — голос спокойный, тихий. — Проходите. Он внизу. — Вы… — Хосок сглотнул. — Вы Тэхён? Тот лишь кивнул. Этого хватило. Все в картеле знали: у Господина есть муж. Никто его не видел, но никто и не сомневался, что он есть. Потому что Чонгук не был человеком, способным играть в верность. Он был верным. До костей. До гроба. — Прямо по коридору и вниз, — коротко бросил Тэхён, и его усталость выдала, что ночь не давала спать никому. Они переглянулись — и шагнули внутрь. Дом Чонгука, несмотря на статус, никогда не кричал о богатстве. Но сегодня в нём было что-то иное. Слишком тихо. Слишком темно. И, словно за каждой тенью, пряталась тайна, готовая вырваться наружу.

***

Всё началось в полночь. Нет, на самом деле раньше — где-то за ужином, когда Бу начал хныкать, уткнувшись носиком в шею Чонгука и отказался даже смотреть на пюре. Но Чонгук решил, что это просто усталость. Или капризы. Или, может, он опять переволновался, потому что услышал, как где-то в доме упала ложка. Только не это, — подумал он позже, в двенадцать, когда щечки у малыша вспыхнули, лоб покрылся потом, и даже самое нежное покачивание не давало никакого результата. К часу ночи ребёнок надрывно плакал, истошно, так, как будто мир рушился под его ножками — а Чонгук, стоя посреди детской, с влажной рубашкой, испачканной молочной смесью, не знал, что делать. — Он сгорает, — сорвалось с губ. — Он… он горит, Тэ, он… он как будто… — Чонгук. — Тэхён подошёл ближе, сзади обнял, притянул, на миг прижал к себе. — Это зубы. У него режутся зубки, малыш. Это нормально. — Это не нормально! Он качал его. Он пел. Он носил на руках, грел, охлаждал, прикладывал к груди, к плечу, к себе — как угодно. Он звал его по имени, шептал, уговаривал. Он даже пробовал читать сказку, хотя не верил в это ни секунды. Но всё было зря. Бу не знал слов, но его рыдание говорило лучше любого языка: мне плохо, очень плохо, спаси меня… А Чонгук не мог. Не умел. Не знал как. К часу ночи он сам сдался. Уже сидя на полу в спортзале, прижав малыша к груди, и всхлипывал в его макушку, не стесняясь. А рядом — уже Тэхён, который сначала пытался поддерживать, а теперь обнимал обоих. Потому что один из них был ребёнком… а второй — отцом, сломленным страхом. — Он умирает, — прошептал Чонгук. — Я не чувствую… он горит… он такой маленький, Тэхён… Что, если я… что, если мы… Я не могу его потерять. Я не смогу. И Тэхён гладил его по голове, по спине, и шептал в ответ: — Он не умирает. Ему просто больно. И мы пройдём через это. Вместе. Хотя бы в это Тэхён старался верить. Чонгук всё хотел сделать сам. Когда у них только появился Бу — долгожданный, вымоленный, выстраданный ребёнок от суррогатной матери — он пообещал себе быть отцом. Не просто “присутствовать”, а впитывать каждое мгновение. Всё делать. Всё чувствовать. Быть рядом. Ночью, днём, во сне и наяву. — Я справлюсь, Тэхён, я сам, — повторял он. — Я хочу… я должен. И он справлялся. До этой ночи. Теперь же он был готов сам забиться под бок к Тэхёну и всхлипывать от бессилия. Вызвать врача? Да, конечно. Только вот Чимин, их единственный и личный доктор — и по совместительству человек, который единственный знал про существование малыша Бу — умудрился уехать в отпуск в Португалию. И возвращаться не собирался ещё неделю. А подпускать к сыну кого-то другого? Нет. Ни за что. Потому что теперь это был не просто младенец. Это был их сын. Родной. Для обоих. Тот, ради которого Чонгук просил Тэхёна о согласии годами. Не уговаривал — молил. Не давил — мечтал. Он не помнил, сколько раз говорил, что хочет семью. Что хочет тепла. Что хочет, чтобы по утрам слышать не только шаги охраны, но и смех. Маленький. Невинный. Свой. И когда Тэхён наконец согласился, Чонгук… заплакал. От счастья. Без стыда. Без попытки удержаться. С тех пор он изменился. Он носился за малышом, как параноик. Проверял дыхание каждые двадцать минут. Устанавливал камеры. Ставил мониторы. Перепроверял молоко на кислотность. Сам стерилизовал бутылочки. Даже коляску собирал лично, с инструкцией в зубах и плоскогубцами в руках. — Ещё чуть-чуть, и у тебя молоко пойдёт, — как-то сказал Тэхён, глядя, как Чонгук в третий раз за утро проверяет, дышит ли Бу во сне. Он не говорил это, чтобы задеть. Наоборот — с лёгкой улыбкой. Потому что он тоже любил Бу. До безумия. Но перемены в Чонгуке пугали. Где тот ледяной, отстранённый, безжалостный босс, от имени которого дрожали главы других картелей? Перед ним был отец. Настоящий. Сломленный от любви и страха. — Я просто… не могу, — выдохнул Чонгук, закрывая лицо ладонями. — Он такой маленький. И так болит. А я ничего не могу… Тэхён вздохнул и прижал его к себе. — Значит, будем ничего не мочь вместе. Всё будет хорошо, слышишь? Он не один. У него есть ты. И я. Мы справимся. Ведь теперь в доме не было главы картеля. Была мама Чон — с растрёпанными волосами, кругами под глазами и безграничной любовью в груди. К трём утра в доме стояла тишина — но не та, что умиротворяет, а глухая, болезненная, густая, как перед бурей. Бу всё ещё не спал. Он хныкал, тяжело дышал, судорожно хватал ручками воздух и то прижимался к груди, то с силой откидывался назад, будто сам не знал, где найти спасение от своей боли. Щёчки пылали, ресницы были влажными, а тельце — натянутой струной. И Чонгук… Чонгук уже не выдерживал. Он сидел на диване, полусогнутый, руки вцепились в собственные волосы, а глаза стеклянные от слёз смотрели в пол. Рядом Тэхён держал ребёнка на руках и пытался укачивать, шепча что-то на ухо — и Бу на несколько секунд затихал, но потом начинал всё с новой силы. — Я не справился… — выдохнул Чонгук в пустоту. — Я же должен был… должен был сам… Почему я не смог? Голос срывался, щеки были мокрыми. Его всегда называли “господином”, боялись, уважали, преклонялись — а сейчас рядом Тэхёном сидел просто отец, сломанный тем, что не может облегчить страдания собственного сына. Тэхён закрыл глаза. — Я не могу… — прошептал он себе под нос. — Я не могу видеть, как вы оба страдаете. Это… это хуже всего. Он прижал Бу к груди, целуя в лоб, и повернулся к мужу. — Нам нужен кто-то. Кто-то, кто знает, что с этим делать. Кто сам проходил через это. У кого были дети. — Чимин в отпуске, — отозвался Чонгук, почти срываясь. — А никому больше я его не покажу. Ни-ко-му. Он у нас один. Если кто-то узнает, если кто-то дотронется… Тэхён, я не… — Тогда звони тем, кого ты знаешь лично. Тем, кто с тобой с самого начала. У кого есть дети. — Тэхён уже одной рукой доставал телефон. — Ты сам говорил, что у Хосока племянница на руках выросла. А Юнги с ней с младенчества нянчился. Звони. Чонгук поднял глаза. Руки дрожали. Он хотел бы сопротивляться. Хотел бы сказать, что сам справится, что не время. Но сейчас не было места для гордости. Он взял телефон, открыл контакт Юнги, и пальцы едва попали по кнопке. — Только не умирай, Бу… — выдохнул он, прижимая трубку к уху. — Пожалуйста… Гудок. Один. Второй. Третий. — Приезжай, — сорвано, дрожащим голосом. — Немедленно, пожалуйста.

***

Коридоры в доме господина Чона были такими же, как и сам он — длинными, безэмоциональными, с идеально выверенной тишиной, от которой по спине пробегал холод. Юнги и Хосок шли за Тэхёном молча, не задавая лишних вопросов. Дом… вызывал странное чувство. Не страх — нет. Это было ближе к благоговению, перемешанному с тревогой. Слишком много историй ходило о том, что у Чонгука есть особняк. Но никто из людей картеля внутри никогда не был. Ни один охранник, ни один член персонала, вошедший сюда, не возвращался обратно. Работа в доме господина Чона всегда была разовой — как приговор. Тэхён, идущий впереди, казался отрешённым. Плечи опущены, шаги неслышны, словно он тоже не принадлежит этому дому, а просто существует в нём — потому что должен. Он вёл их по широкому коридору, одному из тех, что обычно скрыты за закрытыми дверями и в которые никто никогда не входил. Через минуту он остановился у одной из таких — массивной, тяжёлой, с цифровым замком и мягким гулом внутри. — У нас есть сын, — сказал Тэхён просто, почти шепотом. — Ему шесть месяцев. Сейчас у него режутся зубы, и… он очень страдает. Мы не знаем, как ему помочь. Чонгук сказал, что ты, Хосок, растил племянницу с младенчества, и вы вдвоём с этим справлялись. Поэтому… вы здесь. Он не стал ждать реакции. Только нажал на панель и открыл дверь. Их окутал полумрак спортзала. Пространство было широким, чистым, пропахшим потом, металлом и резиной. Ничего лишнего: зеркала, стойки с гантелями, татами у стены, пара тренажёров. Но в центре зала, прямо на прорезиненном полу, на низком коврике сидел он. Чонгук. Их босс. Их несгибаемый, хладнокровный, всегда собранный господин Чон. В простой домашней футболке и шортах, волосы взъерошены, глаза опухшие от слёз. Он медленно покачивался на большом фитболе, крепко прижимая к груди малыша. Бу рыдал. Горячий, измученный, с крошечными кулачками, судорожно цепляющимися за отца. А Чонгук выглядел так, будто сам за эту ночь сгорел. Хосок застыл, не смея дышать. Юнги смотрел — и чувствовал, как в груди что-то разрывается на части. Это был не тот человек, которого они знали. Не тот, кто вёл переговоры, отрезал предателям пальцы и командовал армией молчаливым взглядом. Это был отец. Сломанный. Испуганный. Человек, у которого на руках плакал его ребёнок, и которому он ничем не мог помочь. Чонгук поднял глаза. Смотрел на них — и в этом взгляде не было ни капли привычной силы. Только отчаяние и боль. — Я не знаю… что делать… — прошептал он. Голос дрогнул, как разбитое стекло. — Он не успокаивается. Я всё пробовал… Всё… Юнги опустил глаза на малыша, который кричал, будто ему выжигали изнутри. Он не выдержал. — У вас есть лёд? — резко обернулся он к Тэхёну. — В морозилке у мини-бара, — кивнул тот, и уже в следующую секунду исчез за дверью. Юнги шагнул вперёд. Мягко, без давления, опустился на колени рядом с фитболом. — Можно… я его подержу? — тихо, по-настоящему по-человечески. — Дай мне, Чонгук. Пожалуйста. И Чонгук передал сына. Не потому что не хотел держать. А потому что уже не мог. Потому что если он сейчас не получит помощь — он просто развалится на куски. Юнги ходил по спортзалу, медленно, слаженно, будто отмеряя шаги под ритм собственного сердца. В руках — крошечный, горячий, измученный малыш, который то затихал на пару вдохов, то снова срывался в плач. Каждое движение Юнги было выверенным: мягкий покачивающий шаг, тёплая ладонь на спинке, лёгкое убаюкивающее шипение. Рядом на корточках сидел Хосок, и, хоть сам выглядел так, будто проспал две минуты за последние сутки, всё равно тихо напевал что-то успокаивающее, почти шёпотом, почти бессознательно. Старую колыбельную. Мелодию, с которой росла его племянница. Но сколько бы они ни старались, их взгляды снова и снова возвращались к нему. Чонгук так и остался сидеть на фитболе. Сгорбленный, с опущенной головой, руками, сжимающими виски, будто пытался сдержать не только слёзы, но и себя самого. Его плечи подрагивали, а в комнате, несмотря на детский плач, стояла глухая, вязкая, тяжёлая тишина. Дверь тихо приоткрылась — и внутрь вошёл Тэхён. В руках — контейнер с кубиками льда, обёрнутыми в тонкую ткань. Он подошёл к Юнги, и тот, чуть качнув малыша ещё раз, шёпотом пояснил: — Я приложу лёд к десне. Только чуть-чуть. Это снимет воспаление… хотя бы на время. Надо попробовать. Тэхён кивнул. Коротко, спокойно, но в его глазах было: «пожалуйста, сделай хоть что-то». Юнги осторожно присел, сел на колени. — Ну что, малыш… — пробормотал он, — дай нам шанс, а? Он бережно приподнял крохотный подбородок, коснулся уголка губ пальцем и чуть приоткрыл ротик. Бу повёлся — слабый, истощённый плач всё ещё вибрировал в груди, но сил протестовать не было. Юнги коснулся покрасневшей десны завернутым в ткань льдом. Прошла секунда. Потом другая. И третья. И тишина. Хныканье стихло. Бу чуть вздрогнул, повёл носиком, сделал судорожный вдох… и замер. Впервые за ночь. В спортзале стало так тихо, что казалось, даже стены выдохнули. Чонгук поднял голову. Лицо побледнело, глаза — налиты, губы дрожат. Он смотрел на сына, потом на Юнги, и — будто сам не веря, что всё правда — выдохнул: — Я… ужасный отец… Он не кричал. Он не жаловался. Он констатировал. И в этой тихой, мёртвой, впервые спокойной комнате это прозвучало так ясно, что даже шёпотом пронзило до костей. Тэхён повернулся к нему. Наклонился, провёл пальцами по затылку мужа. — Всё хорошо, — сказал он, мягко, но твёрдо. — Я сейчас отведу тебя в спальню. А потом вернусь к ним. Всё хорошо. Юнги и Хосок не сказали ни слова — только кивнули. Понимая. Принимая. Тэхён поднял Чонгука с фитбола под руку. Тот не сопротивлялся. Только взглянул в последний раз на малыша в чужих руках и пошёл. Он вёл мужа к лестнице медленно. Он не торопился,  потому, что мужчина рядом будто больше не мог идти. Чонгук опирался на него всем телом, словно с каждым шагом тело становилось тяжелее, а сердце — пустее. Шаг. Ещё шаг. Всё. Перед самой лестницей Тэхён остановился. Посмотрел на мужа. У него не осталось сил. Ни слова не говоря, он аккуратно подхватил Чонгука на руки. Как в кино. Как в их семнадцать. Как в те времена, когда они только начинали встречаться, и всё в этом мире ещё казалось чуть менее острым, чем сейчас. Тэхён не был слабым. Он был твёрдым. Надёжным. И его руки всегда знали, как держать Чонгука — даже тогда, когда тому казалось, что держаться уже не за что. Он нёс его наверх, осторожно, точно, будто боялся задеть даже воздух вокруг. А в голове всплывали воспоминания — яркие, прожитые, больные и счастливые одновременно. В семнадцать он влюбился в Чонгука — упрямого, колючего, с глазами, полными боли. Он знал, что семья Чона занимается нелегалом. Знал, что рядом с ним будет опасно. Знал, что эта любовь может стоить всего. Но никогда не боялся. Потому что любил. Он помнил, как старые партнёры угрожали убить его, чтобы выбить Чонгука с позиции. Помнил, как тот, трясущимися руками, держал пистолет, чтобы защитить, и как в голос рыдал потом, закрывшись в ванной. Помнил, как Чонгук пытался уйти сам — думая, что так будет лучше. Что так Тэхён будет в безопасности. Как говорил: «Я не смогу жить, если тебя из-за меня не станет». А он тогда кричал: «А я не смогу жить без тебя, тупой ты ублюдок». И вот… двадцать лет спустя. Они всё ещё вместе. Всё ещё любят, так же сильно, как тогда. Только теперь между ними — не только любовь, но и семья. И крошечное существо, ради которого весь мир можно поставить на паузу. Дойдя до спальни, Тэхён аккуратно опустил Чонгука на кровать. Развернул одеяло, поправил подушку, наклонился и убрал со лба прядь влажных от пота волос. — Тебе нужно поспать, — мягко сказал он. — Хотя бы немного. Я побуду с Бу. Чонгук не протестовал. Он и не мог. Он лишь посмотрел в потолок и устало выдохнул: — Насколько я провалился… если на руках у Юнги ребёнок успокоился быстрее, чем у меня? Голос дрожал. Не жалобно — больно. Тэхён не ответил сразу. Наклонился ближе и поцеловал мужа в лоб — тихо, с такой нежностью, с какой целуют своё сокровище. — Ты самый лучший отец на свете, — сказал он шёпотом. — Просто у Юнги больше опыта, в таких вопросах. Но Бу не нужен опыт. Ему нужен ты. Потому что для него ты — лучший. Единственный. Настоящий. Чонгук закрыл глаза. Губы едва дрогнули. Тэхён ещё немного посидел рядом, провёл пальцами по волосам, по щеке, по линии бровей. Дышал вместе с ним. А когда дыхание Чонгука стало ровным, спокойным — наконец-то — он тихо поднялся и вышел из комнаты. Впервые за ночь оставив своего мужа спать в безопасности. Под охраной самого тёплого сна. После того как Бу наконец затих, а ледяной кубик дал малышу хоть немного облегчения, Тэхён вернулся в спортзал, забрал сына из рук Юнги и, глядя на них усталым, но уже почти спокойным взглядом, сказал: — Идите отдохните. На втором этаже, первая дверь слева от лестницы. Там гостевая, всё готово. Я справлюсь. И впервые за эту ночь в его голосе прозвучало то, чего так не хватало — уверенность. Юнги с Хосоком переглянулись. Хоть тело ломило от усталости, они колебались. Но Бу в руках Тэхёна уже почти дремал, уткнувшись в его шею. И это было главным аргументом. Они молча поднялись по лестнице и, едва добравшись до комнаты, рухнули на кровать. Уснули они почти сразу, не раздеваясь. Словно вырубило. Словно тело само решило, что пора отпустить всё. За окном уже пробивался рассвет, солнце робко касалось оконных стекол, пока особняк утопал в непривычной тишине.

***

Утро встретило их ярким солнцем, пробивающимся сквозь шторы. Пахло кофе и чем-то тёплым, едва сладким. Юнги потянулся, сел на кровати и по привычке проверил телефон. Ничего. Тишина. Хосок уже возился в ванной, шлёпая босыми ногами по плитке. Минут через пятнадцать, умывшись и приведя себя в порядок настолько, насколько позволяло состояние после ночного кошмара, они спустились вниз. На первом этаже их встретила тишина и… сцена, от которой внутри снова что-то дрогнуло. В кресле у большого панорамного окна сидел Чонгук. В серой кофте, простых тёплых штанах, с растрёпанными волосами. На коленях — малыш, спокойно сосущий бутылочку, прижавшись к груди отца. Солнечные лучи освещали их мягким светом, будто подтверждая: да, это настоящие они. Не мираж. Не бред от усталости. А реальность. Чонгук поднял глаза. Сталь в них вернулась. Не враждебная — просто привычная. Его взгляд стал острее, лицо вновь собрано. Только следы бессонной ночи не прячутся. — Идите в столовую, — коротко сказал он. — Всё обсудим за завтраком. И Юнги с Хосоком, не задавая ни одного вопроса, только кивнули и пошли, будто по команде. В столовой было светло и почти по-домашнему уютно. Тэхён как раз ставил на стол тарелки — кашу, тосты, варенье, свежевыжатый сок. Всё просто, но так… по-семейному. Юнги впервые рассмотрел его при дневном свете. Широкоплечий, немного ниже Чонгука, с уставшими, но спокойными глазами. Волосы чуть растрёпаны, на щеке след от подушки, под глазами — тень недосыпа, но на лице — улыбка. Добрая. Настоящая. Та, которой встречают не гостей — а своих. — Присаживайтесь, — сказал он, указывая на стулья. — Всё готово. Надеюсь, вы любите абрикосовое варенье. У нас другого не осталось.