За гранью

У Джейса на лбу – диадема из почти незаметно светящихся отпечатков пальцев. Виктор склоняет голову, оценивающе присматривается и мимолетно кивает сам себе. Джейс смотрит чуть расфокусированно, по обветренным губам с засечкой на нижней блуждает тень улыбки, а в глазах зеленоватая желтизна первых осенних листьев уступает место ярким всполохам в цвет следам на лбу. Еще вчера Джейс явился в коммуну с четким намерением убить Виктора.  Теперь Джейс полностью принадлежит Виктору.  По смуглой коже сильных рук ползет мудреная вязь аркейна, на левой – более яркая вокруг руны, что в ритм сердца пульсирует голубым свечением. Отметины на лбу чуть скрываются под отросшими волосами, и Виктор, нахмурив брови, отводит их в сторону. Выдыхает, хотя ему теперь не нужна эта глупая в своей постоянности функция обычного человеческого тела. Отмечает остаточные эмоции – отголосок бытия несовершенным , эволюционный рудимент, который без лишних усилий можно заглушить. Но при виде Джейса в кристально-чистом сознании теплится нечто, отдаленно похожее на удовлетворение.  Джейс был тем самым кусочком мозаики, что потерялся, упал с доски и упорно не желал находиться, чтобы занять свое законное место. Джейс коснулся аркейна, пережил что-то, что Виктору пока что было неведомо – вопрос времени – и пришел в коммуну вооруженный, покалеченный, но преисполненный решимости убить . Или уничтожить хекс-ядро, что в сущности является синонимами. Но Виктор увидел в лихорадочно расширенных глазах промедление, когда молот раскрылся перед решающим выстрелом. Секундную заминку, которой ему хватило сполна.  Механические уже пальцы быстрым движением легли на покрытый испариной лоб, и Виктор погрузился в сознание Джейса – так же легко, как и в любого члена коммуны.  Встретила его ревущая волна мыслей и эмоций, настолько сильная, что заставила пошатнуться даже астральную форму. Джейс был… в растерянности. В его голове, этой гениальной светлой голове, которой Виктор не переставал восхищаться, царило граничащее с безумием месиво из ярости, сожалений, коробящей нутро боли и отчаяния. И посреди всего этого – крохотный лучик надежды, погребенный под темной, густой и вязкой нефти подобной скорби.  Виктор заглянул в воспоминания Джейса, мановением руки попросил Скай уйти, и остался один на один с выжженными тоской месяцами. Тоской по его, Виктора, уходу. Джейс метался, пытаясь найти выход, отказывался принимать новый виток эволюции, которой Виктор положил начало и к которой предложил присоединиться. Его сознание болезненно пульсировало, отчаяние накатывало волнами – и открывало самое сокровенное, ту самую наивную надежду на то, что все еще сможет быть как раньше .  Виктор не хотел как раньше. Виктор ощущает себя единым целым с сотнями людей, которые пришли за помощью и получили ее, Виктор создал свой собственный, небольшой пока еще рай в самом глухом уголке Зауна, вернул прокаженным свет и давно утерянный уже вид, спас их. Сделал лучше.  Между пальцев полыхнула магия, подкрепленная непоколебимой уверенностью, что он сможет спасти и Джейса. Ах, привязанность . Тот же рудимент, эмоция, и все же Виктор пошел у нее на поводу. Он мог пустить силу, простым прикосновением сделать Джейса полноценной частью коммуны, но какая-то его часть воспротивилась этому, всколыхнулась эгоистичной рябью на волне аркейна, и Виктор пошел у нее на поводу. Много лет они работали бок о бок как партнеры; делить Джейса с кем-то снова казалось кощунством.  Магия рождается из намерения. Намерение Виктор и направил в сознание Джейса, попытался успокоить ревущие эмоции, принести мир и спокойствие, показать, как все может быть. Джейс сопротивлялся – ментально и физически, в своем таком человеческом несовершенстве отрицал ту возможность, которую Виктор ему показывал, оливковую ветвь мира, и его сознание сопротивлялось тоже, ревело от боли, не желая уступать. Боль его ощущалась как своя собственная, Виктор содрогнулся, но устоял. Сквозь пальцы текла живая, трепещущая магия, та самая, которую сначала сам Джейс, а затем и они оба так хотели принести в этот мир.  Сознание Джейса сомкнулось удушающей чернотой отчаяния, а затем – полыхнуло ослепительно-белым. Виктор огляделся с любопытством. Подобного он еще не видел, даже у Вандера, который цеплялся за человеческие воспоминания и одновременно тонул в звериной ярости.  Джейс стоял чуть поодаль, его тело светилось, как и тело Виктора. Не было больше ни покалеченной ноги, ни вплавленной в кожу руны. Только отросшие волосы, переливающиеся у усталого лица, зеленовато-желтые глаза, полыхнувшие закатом поздней осени и полный болезненной нежности взгляд. Виктор медленно приблизился – так подходят к загнанному в угол животному, примирительно протягивая руки. Джейс посмотрел на его открытые ладони, оглядел здоровое совершенно тело, мазнул взглядом по лицу.  – Виктор, – выдохнул он, и Виктор окончательно удостоверился в правильности своего решения. Все эти годы мир – да и его собственное тело – делали все, чтобы развести их по разные стороны баррикад, подсветить и выделить различия во всем: положение в обществе, физические ограничения, Пилтовер и Заун, выходец из приличной семьи и крыса из нижнего города. Виктор не спорил, ведь правда являлась очевидным фактом, который Джейс упорно отказывался замечать. Теперь у Виктора была возможность отблагодарить своего партера , показать дивный новый мир, искрящийся магией. Он сделал шаг вперед.  – Джейс, – голос звучал даже ровно, – ты не должен больше страдать. Идем со мной.  – Это не ты, – устало ответил Джейс, отвернулся. – Я не хочу больше тешить себя тщетными надеждами. Если не можешь отпустить, лучше убей, потому что иначе мне придется закончить начатое.  – Ты этого не хочешь, – покачал головой Виктор, снова шагнул. Джейс поморщился, как от удара. – Я видел, что ты не хочешь.  – Все, чего я хочу – это вернуть своего партнера, – Джейс опустил голову, завесил глаза густой челкой. – Но мой партнер ушел, предпочтя нашей хекстек мечте нечто совсем иное. А потому, другого выхода у меня нет.  Виктор поднял руку с подрагивающими пальцами, потому что боли в голосе Джейса было так много, что от нее пространство вокруг пошло неровной рябью. Рябь колыхалась, белизна трещала по швам, и от слов Джейса поднялся искристый вихрь, что ударил в лицо, взметнул волосы. Вокруг них бушевал ураган, в эпицентре которого светился Джейс, и Виктор взмахнул рукой, пытаясь направить магию на то, чтобы остановить его, но бесполезно. Удивительно , мелькнула мысль, ибо астральная часть всегда с легкостью поддавалась, и вместо тревоги Виктор ощутил жгучее любопытство. Ветром сносило с ног, но он упрямо продвигался сквозь колючие искры туда, где Джейс безмолвно стоял, опустив голову.  – Джейс, я могу помочь. Тебе не нужно будет больше страдать, не нужно будет нести на плечах ответственность за целый мир, – перекрикивая вой ветра, Виктор шагнул в око шторма. – Я хочу, чтобы ты был рядом. Был здесь, со мной. Прошу, уйми бурю. Вот оно – снова сомнение, заминка на крошечную толику мгновения, но и этого хватило. Виктор протянул руку, и, как только пальцы коснулись горячего даже в астральной форме лба, пространство разлетелось на осколки. Глаза Джейса закатились, полыхнули той силой, что текла сквозь Виктора, и тело безвольно осело в заботливо подставленные руки.  Виктор погладил его по щеке, убрал с лица мешающие прядки волос. Шепнул: – Теперь все будет хорошо.  Реальность медленно проступила вокруг.  Джейс неотступно следует за Виктором, пока тот передвигается по коммуне, созерцая плоды своих трудов. Это идеальный оазис в неидеальном, жестоком мире, и все же это начало, крошечный шаг вперед на пути к тому, что было предначертано эволюцией. Люди работают, пожиная плоды наполненной земли, разговаривают, смеютя. Виктор чувствует каждого из них, отголоски коллективного, переплетенного сознания, что мерно пульсирует в такт хекс-ядру в его собственной плоти, но Джейс… Джейс принадлежит только ему. Снова здоровый, без следа ломкой хромоты в широкой ритмичности шага, он смотрит украшенными магией глазами на то, чего удалось добиться Виктору с прозрачным восхищением. Зажившие уже губы изгибаются в исполненной просветлением улыбке, и Виктор невольно приподнимает уголки рта в ответ: Джейс наконец-то занял свое законное место подле него. Все так, как и должно было быть. Смотря на него, отмытого и причесанного, в белых, украшенных металлом одеждах, Виктор чувствует, как забытым отголоском всего человеческого у него щемит где-то за грудиной. Умом он понимает, что это остаточные эмоции, все то, что бурлило под кожей на протяжении всех лет их совместной работы, но не стремится искоренить их в ту же секунду. Наоборот, позволяет робко выглянуть, анализирует, мысленно разбирая на звенящие нежностью частицы, и оставляет при себе. Коллективное сознание ничего не узнает – ему удалось оградить Джейса ото всех, даже от Скай, которая не осмеливается ничего говорить, и теперь Джейс принадлежит только ему, Джейс с ним и больше никогда не уйдет.   

***

  Ему хочется кричать. Во всю глотку, срывая голос, так, чтобы разорвались связки и остался только надсадный, упорный хрип. Ему хочется разнести на атомы все вокруг себя, оставить разрушение и пепелище, чтобы все то, что снаружи, начало соответствовать тому, что внутри. Ему хочется застрелиться, повеситься, вскрыть вены и посмотреть, что же хлынет наружу – кровь или концентрированная, яркая магия.  Ему хочется обратить весь мир в пепел и прах. И себя в том числе.  Вместо этого Джейс переставляет босые ноги, послушно передвигаясь следом за высокой фигурой в темно-синих, смутно знакомых одеждах. Тело не слушается, иначе бы он давно уже предпринял хоть что-то. Выкрал бы свой молот обратно, закончил начатое, уничтожил хекс-ядро и весь этот картонно-фальшивый мирок, в котором Виктор царствует безраздельно. Люди вокруг наводят ужас – они улыбаются, машут руками приветственно, но глаза у них пустые-прозрачные, а плавность движений больше напоминает хорошо отлаженных марионеток в руках опытного кукловода с ловкими пальцами. Их здесь сотни – мужчины, женщины, дети, все с разными, но до боли похожими отпечатками пальцев на лицах. Все спокойные, собранные и почти приторно-вежливые.  Все кланяются Виктору, будто святому. Провожают Джейса неживыми почти что глазами и возвращаются к работе.  Виктор оборачивается, смотрит прямо в глаза. Колотя призрачными руками о прозрачную, но непреодолимую грань между своим сознанием и телом, Джейс-таки кричит, выкрикивает ругательства, зовет Виктора по имени, несет какую-то угрожающую чепуху. Виктор был у него в сознании, пытался склонить на свою сторону. Джейс не поверил. И Виктор вместо того, чтобы отпустить его, поработил.  Пусть это сложно назвать рабством – Джейс изо дня в день подрабатывает в местной кузнице, помогает людям с неживыми глазами, следует за Виктором и сидит у его ног, пока тот решает вопросы коммуны – но Джейс пленник в собственном теле. Каким-то образом Виктору удалось заточить его – его, а не то, что видит эта утопия – за гранью реальности.  Джейс сползает по невидимой стене и в отчаянии воет, обхватив голову руками.  Он знает, что Виктор с помощью аркейна вылечил его ногу, потому что ходит без боли. Он чувствует все, что ощущает его тело, все видит и слышит, но он только пассажир, немой и невольный зритель. Нарочно или нет, но Виктор превратил саму его суть в рудимент в обновленном теле. Джейс наблюдает за ним со смесью горечи и беспомощности, хочет ненавидеть, пусть и не может, это ведь ему чуждо, ибо настолько глубоко в сердце пустила корни и намертво поселилась привязанность, переросшая из робкого ростка в болезненную любовь.  Любовь, которая выжигает в нем дыру за дырой, отравляя душу. Потому что Джейс так и не смог выстрелить. Не смог переступить через себя и сделать правильно, хоть и был правильным всю свою чертову, бесполезную жизнь.  Виктор коротким ножиком чистит местное яблоко, сидя на бортике фонтана. Отрезает ломтик, накалывает на острие. Джейс бы с удовольствием вогнал этот ножик в собственную сонную артерию, чтобы снова, хоть на минуту, почувствовать свое тело обратно. Но Виктор протягивает ему яблоко, и он словно со стороны видит, как его тело послушно открывает рот и пережевывает сочный кусок, не переставая по-идиотски блаженно улыбаться. Виктор довольно треплет его по отросшим волосам, пропускает пряди сквозь пальцы, касается лба, где красуются его отметины.  – Ты прекрасен, Джейс. Всегда был, но теперь ты – само совершенство.  – Это не я, – рычит Джейс, саданув кулаком по невидимой стене. – Ты знаешь это, Виктор, выпусти меня!  Но его тело подставляется под прикосновения, укладывает щеку на угловатое колено, прикрывает глаза. Виктор перебирает ему волосы, негромко говорит: – Погляди, Джейс. Это все построили мы. Это наше наследие, наша хекстек мечта в самом ее совершенном виде, новый виток эволюции.  Голос у него прохладно-отстраненный, потрескивает на слове “эволюция”, словно на радио возникают помехи. Если бы Джейс мог, он бы вцепился зубами в его колено, зло выдрал бы кусок плоти, заставил бы эту отстраненность исчезнуть. Если бы он мог, он бы себе ногу отрезал, лишь бы увидеть знакомое солнечное золото в глазах Виктора, сейчас подернутых серебристой поволокой магии.  Его тело укладывает на колени Виктора сложенные руки, а на них – голову, которую поглаживают длинные, холодные, механические пальцы. И протяжно, довольно вздыхает.  Одно радует – после того, как Виктор запер его в его собственной голове, Джейс не разговаривает. Не знает почему, но тело не издает ни звука, не говорит ни слова, только улыбается и общается простыми жестами, указывает на что-то или кивает.  Судя по всему, Виктора и так устраивает.  Джейс бы нашел способ самоуничтожиться, если бы он еще и говорил.  Пока что он остается на правах безмолвного наблюдателя, видит, как Виктор таскает его за собой по коммуне, чувствует на лице и руках прикосновения, холодные, но легкие, как крылья бабочки. Прикосновений много, странно и непривычно много по сравнению с тем, как Виктор вел себя в лаборатории на протяжении восьми лет их совместной работы. Там он избегал любых касаний, любых проявлений физического контакта, здесь же постоянно инициирует его сам. Поправляет одежду на теле Джейса, смахивает со лба непослушные волосы, оголяя метки, задерживает пальцы на щеке.  Джейс подозревает, что теперь, когда Виктор по собственным критериям стал идеальным в физическом плане, все его неуверенности в себе отошли на второй план, уступая место проявлениям истинных граней характера – тех, что еще не слились в симбиозе с хекс-ядром. О чем Виктор не в курсе, так это о том, что в глазах Джейса он всегда был идеален, и никакие проблемы с легкими, спиной или ногой не могли бы заставить его думать иначе.  Джейс знает, что в коммуне существует коллективное сознание, а Виктор может с легкостью говорить с или через любого человека. Но сам он не является частью этого сознания, иначе он бы почувствовал что-то. Значит, Виктор нашел способ привязать его к себе иным путем.  Как бы то ни было, Джейс находится в плену. Отлаженно-мирном, обманчиво-спокойном, он заперт в собственном теле без единой лазейки или шанса на то, чтобы выбраться. Это больно – осознавать, что из плена каменного мешка он попал в совершенно другое заточение, и если из пещеры он смог выкарабкаться, то здесь выхода не предвидится. Спустя некоторое время Джейс начинает отвечать Виктору. Мысленно, конечно – губы не слушаются, как и все остальное тело. Виктор говорит: – Несмотря на все обстоятельства, я… рад видеть тебя здесь. Должен признаться, мне не хватало твоего присутствия.  – Я пришел бы и так, – отвечает Джейс за гранью, пока его тело осоловело, молча улыбается. – Я хотел тебя найти, искал способ достучаться, а потом провалился в эту аномалию. Я бы не бросил тебя, Виктор. Не смог бы.  – И все же, меня удручает тот факт, что ты не говоришь. А я не могу найти способа, как это исправить. Скажи мне, Джейс, из-за чего? – Виктор хватает его за подбородок, мягко заставляя поднять лицо. Джейс горько усмехается, качая головой.  – Это и к лучшему, Вик, потому что сейчас я бы наговорил тебе очень много лишнего.  Он смотрит на то, как Виктор вглядывается в его лицо, внимательно, изучающе – и вдруг, склонившись, касается холодными сухими губами отметин на лбу. Каждой по очереди.  – Ничего, Джейс. Я что-нибудь придумаю, – обещает Виктор, вырисовывая большим пальцем круги у него на скуле. – И тогда ты в полной мере будешь со мной.  Из Джейса будто воздух разом вышибает. Он приваливается к своей стене лбом, зажмуривается до боли, чувствуя, как глаза нещадно печет. Если бы ты знал, Виктор, если бы ты только знал, что не нужно было тебе никакой магии, чтобы удержать меня, чтобы я был с тобой.  Но его тело не разговаривает, и Джейс остается в одиночестве созерцать тоскливо-однообразную жизнь коммуны, в которой он существует на правах дышащей марионетки Механического Вестника.  К Виктору каждый день приходят люди, десятки человек. Он помогает им – обращает их, и коммуна пополняется новыми членами с блестящими, отстраненными глазами. Джейс всегда сидит на коленях возле его ног, послушный, безмолвный наблюдатель, а Виктор иногда перебирает его волосы, иногда скользит пальцами за воротник, считывая позвонки на шее. Люди не задают вопросов при виде Джейса. Что логично, так как если Виктора возвели в ранг божества, не пристало простым смертным ставить под сомнения решения высшего существа. Пусть это существо и любит играться с Джейсом, как с большой, более-менее одушевленной куклой.  За своей гранью Джейс задыхается. От тоски, что с новой силой расползается под ребрами, от беспомощности, от отчаяния. Будь у него хоть капля контроля, он был смог предпринять хоть что-то. Но он отрезан от мира и от себя самого прозрачной, непоколебимой и на поверку нерушимой стеной. Он помнит, как Виктор впервые проник в его сознание, и какую бурю вызвал их непродолжительный разговор. Изо всех сил пытаясь воссоздать те же ощущения, Джейс раз за разом испытывает неудачу. Он слишком мало знаком с магией – в этом конкретном ее проявлении – чтобы строить гипотезы.  Но магия есть. Она пульсирует под кожей, смесь его аномалии и сил Виктора, что золотистой вязью ползут по рукам до самых кончиков пальцы. Увечная нога тоже больше напоминает сплав металла и плоти, от колена вниз увитая такими же узорами, как тело самого Виктора. Он ходит без боли, да. Но Джейсу было бы легче лишиться ноги полностью, чем весь остаток жизнь влачить жалкое существование на задворках собственного сознания.  – Я так надеюсь, что ты заговоришь в один прекрасный день, – говорит Виктор поутру, стоя над его лежанкой. Виктор не спит, у него нет в этом потребности, скорее, ночами он погружается глубоко в себя, исследуя грани сил и аркейна. У Джейса же сохраняются физиологические потребности, такие как еда и сон, и он зачастую с облегчением проваливается в подобие небытия, когда его тело засыпает.  – Что же, я перестал тебя устраивать? – злорадно отвечает Джейс, стукнув ладонями по прозрачной стене. Грань ожидаемо не поддается, но он ощущает злой, ядовитый триумф. Виктор поработил его, и теперь недоволен результатом своей же собственной магии. Какая досада. Виктор смотрит на него длинным, пронзительным взглядом, и Джейса вдруг колет совесть, отчего он злится еще сильнее. Почему он должен чувствовать укоры собственной морали, если это он тут на правах пленника?  Ладонь Виктора ложится на заросшую щеку, поглаживает, перетекает за ухо и зарывается в волосы, несильно оттягивая. Его тело сдавленно выдыхает, подставляется под прикосновения. Виктор садится на край лежанки, прикасается своим лбом к его, где красуются сверкающие отметины. Сидит так с минуту, слушая чужое учащенное дыхание, затем заглядывает в глаза и целует в уголок рта – сухо, несмело, будто спрашивая разрешения. Со стороны Джейс видит, как его тело подается вперед, умоляюще раскрывая губы. Немая мольба, которая на самом деле просто потакает желаниям Виктора.  Нет. Нет, нет-нет-нет. Джейс стучит кулаками по преграде, дрожа всем телом. Слишком много лет он воображал, как поцелует Виктора, поймает солнечный лучик в его прекрасных глазах, почувствует его тонкие, изящные пальцы на своем теле – и вот сейчас все его существо противится сбывшейся мечте, потому что это не он . Не его дыхание оседает на лице Виктора, не его рука поглаживает острое колено, отодвигая полы темно-синей одежды. Не он заглядывает Виктору в глаза, большим пальцем обводя точеную скулу, родинка с которой почти растворилась на фоне обновленного материала тела, чтобы потом коснуться холодной кожи губами.  Виктор невесомо обводит пальцами его ключицу, находит застежку на одежде и одним движением расстегивает ее. Его тело восхищенно выдыхает, понятливо и послушно стягивая верхнюю часть, обнажает торс, тоже покрытый вязью аркейна, которую накрывает узкая ладонь. Едва касаясь, Виктор повторяет линии грудных мышцы, снова задевает ключицы и укладывает ладонь туда, где без согласия Джейса учащенно бьется сердце. Тело предательски вздрагивает. Это неправильно.  – Виктор, не смей! Не смей, слышишь меня, не так! – Джейс бросается грудью на невидимую грань, колотит головой, ногами и кулаками, снова и снова, удар за ударом. Будь его руки настоящими, они давно бы уже были залиты кровью, стесаны до мяса. Но руки у него астральные, а сознание изгнано, и Джейс может только беспомощно наблюдать за тем, как Виктор исследует его тело, и, черт побери, ощущать все это. От прикосновений к горлу подступает ком. Не так это должно было быть. Джейс должен был достать голову из задницы еще тогда, восемь лет назад, признаться, черт возьми, и не быть таким трусом. А сейчас его трясет от реакции исстрадавшегося до нежности тела, которому плевать, какая эмоция в нее вложена, какая подоплека. Телу плевать, оно дрожит мелкой дрожью – подрагивающие руки обхватывают Виктора за плечи, вовлекая в поцелуй.  Горькая ирония происходящего вонзается под ребра острым стилетом, смазанным сожалениями. Джейс роняет голову на сложенные руки, пытается абстрагироваться от того, насколько правильно Виктор его касается, как аккуратно целует, словно боится разбить.  Поздно, Виктор. Ты уже переломал все, что только можно было, и теперь лишь топчешь обломки. Джейс видит, как его собственные руки перебирают волосы Виктора, болезненно-остро отмечает их шелковистую тяжесть. Видит, как у Виктора в глазах яркими искрами расцветает магия, когда зубы Джейса несильно сжимаются на шее. Чувствует поглаживания на плечах, руках, предплечьях, щекотную перебежку пальцев на ребрах и несочетаемую с поступком Виктора нежность , что скользит из каждого прикосновения.  И все равно Джейс чувствует себя использованным. Потому что руки, которые стягивают с Виктора одежду, не его. Потому что не его дыхание оседает на коже, отражаясь фиолетовыми искрами магии. Не его возбуждение упирается Виктору в бедро, и не он рвано выдыхает, когда чужие пальцы накрывают пах.  Все, что Джейс может – это прикрыть глаза и бессильно осесть, обхватив дрожащими руками колени. Его разрывает от ощущений, от жгучего, вопящего изнутри протеста, неправильности происходящего, текучего удовольствия на грани боли, которое дарят руки Виктора, взяв быстрый темп. Джейс утыкается лбом в колени – и его тело утыкается лбом Виктору в плечо, цепляясь за худощавые бедра пальцами так, что у прежнего Виктора наверняка бы остались синяки. Сейчас же в тонких руках кроется тихая, но звенящая сила, которую сложно скрыть.  Виктор сжимает его крепче – и тело дрожит от разрядки, оседает в подставленное кольцо рук, тяжело и довольно дышит куда-то в ключицу. Джейс смотрит, как Виктор поглаживает его по волосам, припадает губами к макушке, шепчет: – Ты идеален, Джейс. И ты – мой.  Он бы все отдал, лишь бы повторить то, что они только что сделали, но по собственной воле. Но его мнения никто не спрашивает. Тело удовлетворенно сворачивается в чужих объятиях, вдыхает запах металла, озона и жасмина, прикрывает глаза.  Джейса трясет. Он с трудом переводит дыхание, сжимает кулаки. В груди поднимается разрушительный шквал эмоций, перемалывает органы, раздирает на части глупое сердце с его глупой любовью. Тот же вихрь, что бушевал вокруг них, теперь беснуется внутри, и Джейс поддается порыву. Грудь обжигает жаром, когда он резко раскрывает глаза и кричит, выпуская эту волну наружу.  Пространство дрожит, грань мерцает, рябит помехами. Джейс снова стучит по ней кулаками – раз-другой-третий, замечает, как от ударов идут трещины, становясь все глубже. Его эмоции вихрем воют вокруг, вспыхивают, но он все колотит по грани, углубляя прорехи. На периферии он видит Виктора, что поглаживает его тело по шее, не представляя, что сейчас происходит в сознании, и это хлестко подстегивает злостью, придавая сил нанести решающий удар.  Грань рушится.  Джейс со стоном хватает ртом воздух, отшатывается. Падает на колени, упирается рукой в землю, но тут же встает на ноги, хватаясь за грудь. Дышать тяжело, непривычно – он провел в заточении несколько недель, если не месяцев, и собственное тело ощущается как большие, тяжелые и неповоротливые доспехи. Но под руками он чувствует свою кожу, слышит, как в ушах шумит его сердце, крошечные камушки колют стопы, а дыхание вырывается короткими, рваными толчками. Нога стреляет острой болью, грозит подломиться, и, опустив глаза, Джейс видит неровный, бугристый шрам вместо золотой магической вязи, что обхватывала кожу от колена вниз. Он жив. Снова.  Джейс поднимает затравленный взгляд на Виктора, что неподвижно сидит с протянутой рукой, и хрипло выдыхает: – Мог бы быть твоим. Если бы не это. Горло саднит, слова наждачкой трут гортань, но это несущественно. Нет нужды объяснять, что именно он имеет в виду под этим, они оба и так прекрасно понимают, о чем речь. Виктор выпрямляется, складывает руки на коленях. – Ты разговариваешь.  – Я говорил с тобой все это время, Виктор, – сдавленно-горько выдыхает Джейс. – Ты просто предпочел меня не слышать.  Жесткие, обидные, но правдивые слова бьют прямо в цель. Обычно отстраненное, лицо Виктора морщится: брови сходятся на переносице, рот кривится словно от боли, которая находит свое отражение у Джейса под сердцем.  Он в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, хватает Виктора за грудки. Позволяет себе мгновение, чтобы полюбоваться родными чертами прежде, чем сминает его губы своими – жадно, голодно, остро. Бесцеремонно, на грани боли вылизывает чужой рот, прикусывает нижнюю губу, оттягивает и снова целует, отдавая свою боль обратно. На своих правилах. В своем теле.  Не нуждающийся в дыхании Виктор задыхается. Джейс обхватывает его лицо ладонями и горячо шепчет, выводя большими пальцами круги на выступающих скулах: – Если в тебе есть хоть капля той любви, что испытываю я, то ты позволишь мне уйти.  И, оттолкнув его, разворачивается. Быстрым шагом покидает пристанище Вестника, припадает на больную, беззащитную без ортеза левую ногу, сжимает кулаки и зубы, борясь с эмоциональной мясорубкой, в которую падает подстреленное предательством сердце. Пробирается через коммуну, провожаемый прозрачными взглядами, через которые, он уверен, на него смотрит Виктор. Никем не задерживаемый, выходит за ворота, проходит дальше сквозь ущелье.  И лишь выбравшись на достаточное расстояние, позволяет себе привалиться спиной к холодному камню. Сползти вниз, когда ноги подводят, и закрыть лицо руками, чувствуя горячие, живые слезы на ладонях.