Когда Дева отворачивается

106 год от З.Э. Солнечные лучи, проникавшие сквозь витражные окна королевских покоев, играли на складках роскошного белого платья. Алисента Хайтауэр стояла неподвижно, пока служанки закрепляли последние шпильки в ее каштановых волосах. В зеркале отражалось безупречное лицо — бледная кожа, тщательно подведенные глаза, губы цвета спелой вишни. Но за этим идеальным образом скрывалось нечто колючее, что заставляло служанок работать быстрее и тише. Дверь с шумом распахнулась. — Ты опаздываешь, — холодно заметила Алисента, не поворачивая головы. На пороге стояла Рейнира Таргариен. Восьмилетняя девочка, одетая в платье червонного золота, выглядела как живое воплощение непокорности. Ее серебряные волосы были растрепаны, на щеке краснела свежая царапина, а фиолетовые глаза сверкали дерзким вызовом. — Сиракс не хотела меня отпускать, — заявила она, переступая с ноги на ногу. Грязь с ее ботинок оставалась на безупречно чистом полу. Алисента медленно развернулась, и тяжелый шелк платья зашелестел, словно разгневанная змея. — Ты будешь чашницей на церемонии. Это честь. — Я знаю, — Рейнира подняла подбородок еще выше. — Отец сказал, что я самая важная после него. Королева почувствовала, как что-то холодное сжимает ее сердце. — После нас, — поправила она, делая шаг вперед. — Теперь у твоего отца есть я. Девочка нахмурилась, словно впервые осознавая значение этих слов. Но через мгновение ее лицо вновь озарилось упрямой уверенностью. — Но я все равно наследница, — заявила она, и в ее глазах вспыхнул настоящий драконий огонь. — Отец обещал маме. Служанки замерли, воздух в покоях словно загустел. Алисента протянула руку, демонстрируя безупречные ногти. — Пойдем. Король ждет. Рейнира посмотрела на протянутую руку, затем — прямо в глаза мачехе. — Я могу сама, — заявила она и гордо вышла первой, оставив новую королеву стоять с пустым жестом. Свадебный пир в Большом зале был поистине королевским. Ароматы жареного мяса и сладких пирогов смешивались с запахом сотен свечей. Алисента сидела рядом с Визерисом, ее безупречная улыбка никогда не покидала лица, даже когда ее губы немели от напряжения. Рейнира стояла у трона, держа тяжелую серебряную чашу. Ее маленькие ручки дрожали от усталости, но она упрямо сжимала сосуд, словно это был меч, а не предмет церемонии. — Ты можешь поставить чашу, — наконец сказала Алисента. — Еще нет, — прошептала девочка, не глядя на нее. — Нужно дождаться окончания седьмого тоста. Королева удивилась. — Кто тебя научил этому? — Мама, — ответила она, и ее глаза внезапно наполнились слезами, которые она яростно смахивала рукавом. Алисента почувствовала странное сжатие в груди. Она протянула руку… но вместо того, чтобы вытереть слезы, поправила выбившуюся прядь серебряных волос. — Будущие королевы не плачут, — холодно заметила она. — Я и не плачу! — Рейнира резко дернулась, и темно-красное вино пролилось на белый шелк платья Алисенты. Тишина повисла над залом. Даже музыканты замолчали. — Простите, Ваше Величество, — быстро сказала Рейнира, но в ее голосе не было ни капли раскаяния. Алисента медленно поднялась, осматривая гостей. — Кажется, принцесса устала, — ее голос был сладок, как отравленный мед. — Отведите ее в покои. Когда Рейниру увели, королева села обратно, чувствуя, как вино впитывается в ткань. Ее пальцы сжали подлокотники трона так сильно, что костяшки побелели. «Маленькая дрянь» — подумала она, наблюдая, как Визерис с беспокойством смотрит вслед дочери. «Но даже драконов можно поставить на место»

***

Через неделю Алисента нашла Рейниру во внутреннем дворе. Девочка сидела на траве, окруженная куклами, изображающими рыцарей и драконов. Она что-то оживленно рассказывала своим игрушкам, полностью забыв о времени. — Где твоя септа? — спросила королева, отбрасывая тень на игрушечное войско. Рейнира даже не подняла глаз. — У нее болит голова. — Как удобно, — Алисента склонила голову. — Ты должна быть на уроке. — Не хочу! — девочка вскочила, сметая игрушки ногой. — Я хочу играть с Сираксом и Грибком! — Ты — принцесса, — Алисента сделала шаг вперед. — Ты должна учиться. — Я буду королевой! — выпалила Рейнира, ее фиолетовые глаза сверкали. — И тогда я буду решать, когда учиться! Королева замерла. — Кто тебе сказал, что ты будешь королевой? — Отец! — Рейнира топнула ногой. — Он обещал маме. И я буду лучшей королевой, чем ты! Алисента почувствовала, как что-то холодное ползет по ее спине. — Вещи меняются, — она мягко положила руку на еще плоский живот. — У твоего отца теперь есть я. И скоро… Рейнира посмотрела на этот жест, и ее лицо исказилось. — Я ненавижу тебя! — закричала она так громко, что несколько придворных обернулись. Не дожидаясь ответа, девочка бросилась бежать в сторону дворца, оставляя за собой след из перевернутых игрушек. Алисента не стала ее останавливать. Она стояла неподвижно, наблюдая, как маленькая фигурка исчезает вдали. Ее пальцы все еще лежали на животе, а губы растянулись в улыбке, которой не было в глазах. «Ненависть — хорошее начало» — подумала она.

***

Дождь стучал в окна королевской библиотеки, когда Алисента в очередной раз услышала этот смех. Тот самый — звонкий, переливчатый, слишком взрослый для той девочки, которую она когда-то знала. Она отложила молитвенник и подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворике, под слабой защитой аркой стояли две фигуры. Рейнира и Деймон. Они не обнимались, не целовались, даже не касались друг друга. Просто стояли слишком близко, разговаривая о чем-то, что заставляло принцессу смеяться, а ее дядю — улыбаться той опасной улыбкой, что так пугала весь двор. Алисента сжала гардину. «Он наклоняется к ней, как змея к птице», — подумала она. «А она… она не отстраняется.» Капли дождя стекали по стеклу, искажая фигуры внизу, делая их то расплывчатыми, то вновь четкими. На мгновение ей показалось — нет, почудилось — будто Деймон коснулся пряди серебряных волос Рейниры. Но нет, когда она протерла глаза, он просто жестикулировал, рассказывая что-то. «Почему они всегда вместе?» — этот вопрос гвоздем сидел в голове Алисенты уже неделями. На утренних приемах, на советах, во время прогулок по садам — где Рейнира, там и Деймон. Она вспомнила, как на прошлой неделе застала их в тронном зале — Рейнира держала валирийский кинжал, а Деймон стоял сзади, почти обнимая ее, почти касаясь, показывая, как правильно держать оружие. «Почти. Всегда почти.» Алисента отвернулась от окна. В библиотеке было холодно, но ее щеки горели. Она взяла молитвенник, но слова сливались перед глазами: «…и да избавит нас Отец от искушения…» Снизу снова донесся смех. Алисента резко захлопнула книгу. «Она его кровь. Его плоть. Это… ненормально.» Но почему тогда мысль об этом жгла ее изнутри, как драконье пламя? Почему она каждую ночь просыпалась с этим образом перед глазами — серебряные волосы, разметанные по черным шелковым простыням, фиолетовые глаза, закатывающиеся от… «Нет!» Алисента вонзила ногти в ладони, пока боль не прогнала образ. Она ненавидела их. Ненавидела его за то, что он смотрит на Рейниру так. Ненавидела ее за то, что позволяет это. Но больше всего она ненавидела себя — за то, что не может делать того же.

***

Каменные своды Великой Септы давили на неё, как ладонь Создателя, прижимающая грешника к земле. Алисента стояла на коленях перед статуей Девы, её пальцы крепко сжались в замок, губы шептали молитвы, но мысли были полны другим. — Благослови, Дева, смиренных и кротких… Но в памяти всплывало другое — смех Рейниры, её голос, её взгляд, полный вызова. «Она не боится ни тебя, ни богов», — шептали в её ухо. Алисента резко подняла голову, впиваясь взглядом в лик Девы. — Почему Ты допускаешь это? Тишина. Только мерцание свечей, будто насмешка.

***

— Вы говорите со мной, как с провинившейся служанкой, — холодно заметила Алисента, когда старый септон осмелился указать ей на «недостаток смирения». Септон не смутился. — Говорю так, как говорит сама Вера, ваша милость. Вы — меч Семерых, а меч не должен колебаться. Его глаза, выцветшие от времени, горели фанатичной уверенностью. Она — чума. Она развращает души, плюет на святыни, смеётся над моей верой. Разве Семеро не велели нам очищать мир от скверны? Алисента сжала кулаки. Она знает. Тогда почему сомневается? Потому что иногда, в тишине ночи, ей хотелось не сжечь Рейниру, а… Задушить её руками. Почувствовать, как бьется ее сердце. Убедиться, что оно такое же грешное, как и всё в ней.

***

Алисента сжала плеть в руке так сильно, что кожа побелела. Перед ней, на коленях, дрожала служанка — юная, хрупкая, с волосами цвета серебра. Не те, не её… но достаточно близко. — Ты позволила принцессе осквернить себя, — голос Алисенты звучал как лезвие, проведенное по камню. — Ты слушала её богохульные речи. Ты смеялась вместе с ней. Вы совершили грех. Девушка всхлипнула, прижимая руки к груди. — Ваша милость, я лишь подавала вино принцессе и делала то, что она скажет… — Молчи! Первый удар плети рассек воздух со свистом и оставил алую полосу на бледной коже. Служанка вскрикнула, но Алисента уже заносила руку снова. «Вот так. Так она должна была страдать» Второй удар. Третий. Четвертый. Кровь стекала по спине девушки, но Алисента не останавливалась. В её ушах звенело, в глазах плясали искры. Она видела не эту дрожащую служанку, а её — Рейниру, с той же гримасой боли, с теми же слезами на лице. — Ты думала, что грех останется безнаказанным? — шипела королева, с каждым ударом всё сильнее впадая в ярость. — Ты думала, что Семеро не видят? Служанка рыдала, но Алисента уже не слышала. Она слышала только её голос, тот самый, насмешливый и сладкий, как отравленное вино. «Вы хотите меня сломать, матушка? Попробуйте» — ЗАМОЛЧИ! Последний удар плети хлестнул так сильно, что девушка рухнула на пол, обливая каменные плиты кровью. Алисента тяжело дышала, её пальцы дрожали. Внезапно она осознала, что сделала. Она бросила окровавленную плеть на пол и вышла, не оглядываясь. Но в ту ночь, когда она закрыла глаза, она снова видела её — Рейниру, с улыбкой, обагренной кровью. «Ты думала, это конец?» Алисента проснулась с криком.

***

120 год от З.Э. Крики доносились из зала еще до того, как Алисента ворвалась в комнату. На пороге она замерла — перед ней стояла сцена, от которой кровь застыла в жилах: маленький Эйгон, сидевший в кресле, с окровавленной повязкой на лице. И Люцерис с ножом в руке — ее внук, ее плоть и кровь, с глазами, полными слез и ужаса. Но все это исчезло, когда взгляд Алисенты упал на Рейниру. Принцесса стояла рядом с сыном, бледная как смерть, но… но в ее глазах не было раскаяния. Только холод. Только вызов. — Твой ублюдок… — начала Алисента, но голос предательски дрогнул. Рейнира сделала шаг вперед: — Он защищался. Твой сын первый… Щелчок. Что-то внутри Алисенты сломалось. Она даже не помнила, как выхватила кинжал у ближайшего стражника. В следующий момент она уже мчалась к принцессе, не видя ничего, кроме этого ненавистного лица. — Я ВЫРЕЖУ ТВОИ ГЛАЗА САМА! Рейнира едва успела отпрыгнуть. Лезвие блеснуло в сантиметре от ее лица, отсекая прядь серебряных волос. — Ваша милость! — кто-то схватил Алисенту сзади, но она вырвалась, снова бросаясь вперед. На этот раз Рейнира не отступила. Она встретила атаку, схватив Алисенту за запястье. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Попробуй, — прошипела Рейнира. Вокруг поднялся хаос. Стражники растаскивали их, советники кричали что-то, но Алисента видела только одно — каплю крови на щеке Рейниры. От ее ножа. Почему-то эта крошечная красная точка успокоила ее больше, чем все молитвы Семерым. — Ты грешна. Но вместо крика, вместо мольбы — тихий, как змеиное шипение, смех. Рейнира снова поймала запястье Алисенты, сжала до хруста костей. Их лица оказались в дюйме друг от друга. — Ты хочешь говорить о грехах, мачеха? — ее дыхание обожгло ухо Алисенты. — Тогда давай вспомним, как ты молилась в Септе вчера… на коленях… с моим именем на губах. Алисента дернулась, как от удара кнутом. — Как твои пальцы скользили ниже пояса, когда думала, что никто не видит. Кровь ударила в виски, мир поплыл. Смачный удар ладонью оборвал шепот. Рейнира отлетела к столу, но улыбка не сошла с ее губ. Она вытерла кровь с уголка рта, медленно, нарочито. — Вот оно — твое истинное лицо, — прошептала она. — Не святая. Не королева. Просто женщина… с грязными мыслями и окровавленными руками. Их разняли, но было поздно — яд уже проник в душу, и ничто не могла его вытравить. Алисента поняла, что проиграла. Не в схватке. В войне.

***

Тьма в спальне была густой и тяжёлой, словно в саване. Алисента проснулась от собственного стона, зажатого между зубов. Губы её дрожали, а между бёдер пульсировало настойчиво, назойливо, как колокольный звон во время покаянной молитвы. Она попыталась закрыть глаза, но образы возвращались, яркие и неумолимые. Рейнира. Не та надменная принцесса, что холодно кланяется ей при дворе. Нет — другая. Та, что остаётся в её снах. Алисента сжала зубы, но пальцы уже скользили вниз по животу, будто предательски живые, будто принадлежали не ей, а той — тёмной, грешной части её души, которую она так тщательно прятала за молитвами и зелёными бархатными платьями с узорами семиконечной звезды. — Прекрати, — прошипела она в подушку, но тело не слушалось. Вспомнилось, как принцесса прижала её к стене тогда, как её тело было тёплым даже сквозь одежду, как её дыхание обожгло кожу. Алисента впилась пальцами в собственное тело, резко, грубо, словно пыталась наказать его за эти мысли. Но чем сильнее она сжимала бёдра, тем ярче вспыхивали образы: Рейнира, прижимающая её к стене. Рейнира, целующая её так, как целуют любовников. Рейнира, шепчущая ей на ухо что-то грязное, постыдное… Она закусила губу, чтобы не застонать, но волна накатила внезапно, сокрушительно, смывая все доводы разума. Тело выгнулось, пальцы впились в простыни, а в ушах зазвенело, словно колокола Септы звонили в набат по её душе. Когда всё кончилось, Алисента лежала, задыхаясь, чувствуя, как пот стекает по вискам. В окно уже пробивался бледный утренний свет, окрашивая комнату в серые тона. Она медленно поднялась, глядя на свои дрожащие руки. — За что, Дева? Но ответа не было. Только тишина и далёкий смех за стенами — может быть, реальный, а может, снова наваждение. Алисента опустилась на колени у кровати, сложила ладони для молитвы. Но слова не шли. Вместо них — только жар в щеках и предательское биение сердца, которое, казалось, выстукивало одно имя. Одно проклятое имя.

***

Утром она стояла на коленях уже в Септе, лоб прижатый к холодному камню. — Отец, прости. Мать, смилуйся. Дева, очисти… Алисента молилась. На коленях, перед образом Девы, но сегодня что-то было не так. Каменные глаза богини, всегда такие милосердные, казалось, смотрели сквозь нее. Воск свечи не плавился, хотя горел уже час. Дым ладана стелился по полу, а не возносился к сводам. «Отвергаешь меня?» — мысль ударила, как нож под ребро. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Я не хотела этого! — вырвалось шепотом. Королева стояла на коленях, но молитва не шла. Вместо святых слов в памяти всплывали ночные грехи, живые и жгучие, как свежие раны. Она вспоминала, как ее собственные пальцы скользили по телу — не в покаянном бичевании, а в том мерзком ритме, что противоречил всем молитвам, которые когда-либо срывались с ее губ. Как кожа под ее прикосновениями вспыхивала, будто возгораясь от запретного огня, а не от очищающего пламени веры. Губы, обычно произносившие священные тексты, в темноте были прикушены до крови — не во имя смирения, а чтобы заглушить стоны, которые рвались наружу с каждым движением. Имя, которое она подавляла в себе днем, ночью звучало в ее ушах, как проклятие и благословение одновременно. Но хуже всего был образ, преследовавший ее даже сейчас, при свете дня. Алисента сжала кулаки, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Прости меня, — прошептала она, но слова повисли в воздухе, не находя ответа. И тогда Алисента поняла — боги не отвернулись от нее. Это она сама отвернулась от них, в тот самый миг, когда впервые позволила своему телу предать свои же убеждения. Алисента смахнула рукой все свечи, которые тут же посыпались на пол. — Ты должна простить! Но Дева молчала. И тогда Алисента увидела — тончайшую трещину на статуе. Прямо по лику богини. Как будто она сама, своими грехами, расколола святыню. Алисента стояла перед алтарем, пальцы сжимали золотую цепочку с семиконечной звездой. Металл, годами хранивший тепло ее кожи, теперь казался ледяным. Она дернула — сначала осторожно, потом с нарастающей яростью. Тонкие звенья впились в шею, оставляя красные полосы, прежде чем сдаться и разорваться. Звезда упала на каменный пол с чистым, почти музыкальным звоном. Она посмотрела на свою ладонь и поняла, что порезалась. — Все было ложью, — прошептала она. Голос сорвался на хрип, и Алисента с удивлением поняла, что плачет. Слезы катились по щекам, смешиваясь с кровью на руке, оставляя розоватые следы. За окном хлопнула дверь, донеслись шаги. Алисента быстро вытерла лицо. «Все было ложью» — повторило сознание. Как и ее вера — просто слова. Но молитвы застревали в горле. Она помнила. Помнила, как вчера Рейнира прошла мимо в тронном зале — намеренно медленно, намеренно близко. Как шелк её платья шепотом скользнул по руке Алисенты. — Ты пахнешь грехом, королева. И самое ужасное — она права.

***

Она приказала привести к ней пленницу — девушку с серебряными волосами, не Рейниру, никогда не Рейниру, но… Достаточно похожую. — Ваша милость… — та задрожала, увидев плеть в её руках. Алисента провела холодной ладонью по её щеке. — Ты знаешь, за что будешь наказана? — Н-нет… — За то, что дышишь. Как она. Первый удар сорвал с губ пленницы крик. Второй — слезы. Но когда Алисента схватила её за волосы, в глазах девушки не было вызова. Не было её. С отвращением она отшвырнула служанку прочь.

***

132 год от З.Э. Старая женщина сидела в углу своей опочивальни, спиной к стене, чтобы никто не мог подкрасться сзади. Зелёные гобелены — те самые, что когда-то гордо висели в её покоях — были сорваны и скомканы в углу, их золотая вышивка потускнела от времени и пыли. Алисента ненавидела зелёный цвет. Он напоминал ей о слишком многом: о платье, в котором она стояла перед алтарём; о глазах отца, полных надежды; о знамёнах, под которыми её сыновья уходили на войну и не вернулись. Теперь она одевалась в серое — цвет пепла, цвет забытых могил. В покоях было холодно. Камин не топили уже несколько дней — слуги боялись заходить к безумной королеве. Только старая горничная иногда проскальзывала внутрь, чтобы оставить хлеб и кувшин с водой. Но даже она не решалась встречаться с Алисентой взглядом. Королева смеялась, глядя на свою дрожащую руку. — Они все мертвы, — прошептала она пустоте. — А ты? В углу, где тени были особенно густы, ей почудилось движение. Рейнира. Не старая и измождённая, как должна была бы быть, а юная, прекрасная, с серебряными волосами, падающими на плечи, как когда-то давно, в те дни, когда всё только начиналось. — Пришла посмеяться? — Алисента вытерла рот рукавом. Призрак молчал. Только смотрел на неё фиолетовыми глазами — такими же ясными, какими они были в тот день, когда маленькая принцесса впервые увидела её. Алисента захохотала. — Ты тоже мертва! Я знаю! Но тень не исчезала. Королева потянулась к кувшину, но он выскользнул из её пальцев и разбился. Вода растеклась по полу, смешиваясь с пылью, образуя грязные потёки. — Уходи… Но призрак оставался. И тогда Алисента закрыла лицо руками. Ей вспомнилось, как когда-то, давным-давно, она стояла перед зеркалом в зелёном платье, а за её спиной мелькнуло отражение — девочка с серебряными волосами, смотрящая на неё с ненавистью. Теперь в зеркале была только старая женщина с безумными глазами. И тишина. Такая громкая, что звенела в ушах. Истина пришла слишком поздно — лишь холодный ветер, проникая сквозь щели старых стен, перелистывал страницы её судьбы, уже готовые превратиться в прах. И когда последний солнечный луч коснулся её щеки, как поцелуй давно забытой матери, Алисента закрыла глаза — не в покаянии, а в смиренном принятии той простой истины, что все мы в конце концов оказываемся лишь временными хранителями собственных иллюзий. За окном шёл снег. Последний снег этой зимы. Алисента больше не открыла глаза.