Выхода нет

Летом Марк едет в Питер — просто так. Надевает наушники. Слушает музыку. Земфира пела: корабли в моей гавани жечь. И дальше про отрастить до самых бы плеч. Песня была про уехать из Москвы, если он правильно ее понимал (он мог понимать и неправильно). У Пети волосы отросли ниже, чем по плечи — и это почему-то тоже заставляло вспомнить про эту песню. Марк часто бывал в Питере, часто уезжал туда из Москвы: по делам, по работе, на соревнования — и к друзьям. Раньше приезжал к Жене, но потом перестал, после того как он встретил кого-то еще. Другая песня, завирусившаяся в тиктоке, поет: там ждет меня красивый мальчик на золотом коне. Женю, может, и ждет. Марка в Питере ждут все меньше и меньше, но он продолжает туда ездить. Ну Петя есть. С Петей — все сложно. Он дружит с Владом, тоже с какими-то другими. С другими людьми. Еще есть Дима там и остальные — но это совсем уж другое. Другие категории. Петя мог бы быть не другой категорией, но. Петя, Питер, пиздец — вот какие категории выходят. У Марка нет базового гуманитарного образования, поэтому он не знает, как их классифицировать и характеризовать. У Пети тоже нет базового гуманитарного образования. Петя, наверное, может что-то такое посчитать. Васильев поет: где-то мы расстались, не помню, в каких городах. Васильев — самый питерский певец для Марка. Еще он поет: лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели. Где-то, в каких-то городах они поговорили о том, что, вроде как, они любят друг друга, но диалог был смазанный и полубредовый. Он не засчитался за правду. И поехали поезда, и полетели самолеты. Они не просыпались вместе, даже если уснули в разных местах. Может быть, у Пети даже кто-то был: они вообще как-то перестали общаться настолько, чтобы знать про это. Но Марк из «Сапсана» все равно пишет и предлагает встретиться. Листает дальше песни «Сплина». Натыкается на «Маяк». Впадает в ступор, потому что что-то такое, лиловое, лиличковое — у него тоже в Питере. И это, кажется, не Петя. Наверное, поэтому рассыпается тот ночной разговор, которого, наверное, и не было. Марк может сколько угодно влюбляться, но есть любовь, у которой и плачем не вымолишь отдых. А я и не знаю, где ты и с кем. У Жени — тоже звон имени. Хотя на стремительное искусство футуризма больше похож Петя. Женя вряд ли помнит, что это такое, хотя Марк ему и рассказывал что-то про это. Когда-то такое было. Жене он тоже предлагает встретиться — и чувствует, что увязает опять в ситуации междулюбовья. Но Женя пишет, что занят. Это понятно. Между ними — крученыховский ад. Петя пишет, что времени у него мало, но ничего, можно. Впереди — июльская ночь на Балтийском заливе, песок, на котором рассыпаны камни, пейзаж, не меняющийся здесь веками — это тоже поет Васильев. Это Васильев уже поет, кажется, Бродского. Я пишу и не жду никогда ответа. Женя, все-таки, отвечает — за это ему спасибо. Замер всадник, реке стало тесно в русле — они встречаются у памятника Петру Первому. По дороге Марк все еще крутит вразнобой песни «Сплина». В тот момент, когда Петя его окликает, Васильев поет про птиц, которым надо дать хоть немного свободы под прицелом. Парят они в небе над Санкт-Петербургом. Марк думает, что будет смешно, если их кто-то узнает и говорит об этом Пете. Петя смотрит на него странно и почему-то нервно смеется, хотя вообще-то нет ничего смешного. Тем более, что уже достаточно темно (обман: сейчас белые ночи!) и поздно, так что узнают их вряд ли. Они куда-то бредут по Питеру и о чем-то разговаривают, но им неловко друг с другом. — Что ты сейчас слушаешь? — Очень глупо — так, будто это свидание из Тиндера — спрашивает Марк. Хотя это даже и не свидание. И вообще ему бы следовало искать кого-то не в тиндере, а в хор… Петя отвечает что-то непонятное. Марк делает умное лицо и тянет: — А-а-а… Круто. — Что круто-то? — Петя почему-то криво улыбается. — Ну слышал когда-то… — Да? — Ага. — Странно. Такое дело, я выдумал эту группу. Вот прямо сейчас. Марк не понимает, как ему на это реагировать. Почему-то нервно смеется. Распитие алкогольных напитков, хулиганство, прочие административные статьи, уважаемые и не очень, — они настолько теряются друг с другом и друг в друге, что в итоге напиваются как в последний раз, хотя, вообще-то, они спортсмены и не пьют, и вообще. Это опасно, но они спускаются к какой-то реке — может, Неве, может, не Неве — и смотрят на волны. Волна бежит и что-то бредит. Они сидят на граните — если это гранит — и Марк думает о том, что Женя бы сказал, что на нем нельзя сидеть. Холодно ведь. Женя бы вообще много что сказал. Но Марк сидит с Петей и опускает голову ему на плечо. Гори огнем твой третий Рим? Гори огнем. Вместе с кораблями в гавани, может быть. Но потом не жди и не тоскуй. — У тебя между бровями — икс. — Сообщает Петя и не глядя тыкает ему пальцем в лоб, — вот тут. — И что? — И я не могу его посчитать. — Отвечает Петя. — Понятно. Я тоже не могу себя посчитать. Я вообще считать плохо умею. — Ага, — соглашается Петя, — зато рисовать умеешь. — Смотря что мы понимаем под умением рисовать. Они снова молчат. Наверное, это значит, что они не только теряются друг с другом — они потеряли уже что-то, что было зимой. Но в мути и полупьяном безумии с Петей, все-таки, не тревожно. Их вертит, как бот Петра, Нева разрождается дождем — и они находят губы друг друга у Пети дома. Марк тянется к его ширинке, но Петя перехватывает его руку. — Не надо. — Не надо? — Не надо. Опять будет не считаться. — Как икс? — Как о любви. Потому что мы пьяные. Марк говорит, что может уйти — и они долго сидят вдвоем на полу и пьют по очереди из горла какую-то дрянь. Петя бессвязным потоком рассказывает что-то про дом, про отца, про свои волосы и про свою жизнь. Марк плачет ему в плечо. Они целуются, лежа на полу и переплетаясь руками и ногами. Между ними, в скрещении их рук и ног — тоже икс. Петя говорит, что он неразрешим. Марк не умеет считать, поэтому не может ни согласиться, ни опровергнуть. Он говорит, что в них говорят общие травмы и общее непонимание жизни. Петя соглашается. Жизнь их слишком сумасшедшая, чтобы ее понимать. Петербургское небо страшное и смотрит за ними в окно, оно наставлено на них, как камера и как ружье. Лампа не горит и в квартире сумрачно. Они переплетаются полусидя на кровати. Почти темно: белые ночи заканчиваются. Это ведь июль — их исход, как исход из Египта — и тьма Египетская близится тоже. Петя на это заключение кивает — и снова пьет из горла. — С другой стороны, рассвет скоро. Наверное, — добавляет, немного подумав. Марк напевает: выхода не-ет. И вдруг понимает, что проснутся они в одной постели.