Часть 1
1 апреля 2025 г., 20:42
— «Детство — лучшее время» — скажут не знающие нихера. Если бы Николас мог ударить тех, кто так скажет ему это в лицо, а такие найдутся, поверьте — он бы это сделал.
То, что парень живёт не в нормальной семье и традициях, никогда не осознавалось, как что-то плохое. Иногда проскакивали такие мысли, но молодой Николас на них не зацикливался — да, нельзя то, нельзя это, но кому в наше время позволено хоть что-то?
Первый раз он увидел проблему в глаза тогда, когда нарушил одно из нелепых, но важных для их семьи законов.
Он не только влюбился, нет, любить в пятнадцать лет разрешалось, да и к тому же о его влюблённости не знал никто — он преступил черту влюблённости и предался прелюбодеянию, как это обозвал отец.
Но чёрт с ним, с прелюбодеянием — он был с мужчиной. Да, мужчина был его возраста — пятнадцатилетний Лейн милыми словечками уговорил Николаса закрыться в каморке кабинета их школы явно не для простой болтовни. До секса не дошло — до взаимного минета, скорее, но на следующий день вся его семья, вся семья Лейна трубили в колокола — их дети совершили страшнейший грех. Рассказать кому — засмеют, а всё это начало расходиться из-за Лейна, который, похваставшись знакомым с тем, что «переспал» с Николасом Хэммиком, парнем, бывшим таким популярным и красивым в их школе для парней, разнёс тайну дальше круга их семей.
Сейчас, преклонившись на коленях перед иконой, испытывая жгучие удары плетью и проговаривая слова искупляющей молитвы, Николас как никогда чётко осознаёт, что живёт не в лучшей семье. Люди вокруг не страдают от того, что любят себе подобных, носят какую-то одежду и говорят, о чём думают, когда у него есть запреты на все три пункта и даже больше.
Особо сильный удар — по лопаткам — заставляет вынырнуть из мыслей и вернуться к молитве, в которой он, видимо допустил заминку.
Последующий удар означал, что дело было не в молитве, и парень замолчал.
— «Николас» — недовольный голос, принадлежащий Лютеру заставил тело мелко дрожать, пока его хозяин смиренно слушал последующие слова мужчины.
— «Встать, — голос вдруг показался добрым, но Николас не обманулся — пошатываясь, встал на ноги, глядя в пол и ожидая последующих приказов. — Вон с моих глаз.»
Не задерживаясь ни на секунду, парень рванул подальше от комнаты, намереваясь принять душ и лечь спать. Как бы первый пункт не отзывался болью, он знал, что если проигнорировать принятие процедур, то будет хуже для его же спины и коленей.
Его спальня была такой же пустой, как и раньше: был проведён ремонт сразу после ситуации с Лейном — все места, где можно было что-то хранить, были заменены, стол и кровать были поменяны на такие, в которых ничего не помещалось, а последняя была вообще пружинной для того, чтобы и Марии, и Лютеру было слышно, когда он залазит или слазит с кровати. Все вещи лежали на полу, а те, которым нельзя было помяться — висели на прибитой к стенам в углу палке. Их осматривали родители каждый раз, когда хотели, поэтому Николас уже даже не пытался ставить их, как хочет, а мысль о том, чтобы не только прятать — иметь что-то запрещённое, даже не приходила в голову.
В ванной комнате он, шипя от неприятных ощущений, стянул влажную, пропитанную потом и кровью рубашку, закинул ее куда-то в угол, хотя хотелось выкинуть, и оглядел повреждения. С облегчением выдохнул — они сегодня были не такие серьезные, как в дни до этого и залез в ванную, не подумывая даже обработать ссадины, ведь всё, что он мог с ними сделать — узнать степень повреждения и готовиться к боли с утра. Серьезные раны обрабатывала Мария, Николас не мог делать это сам, ведь, во-первых, медикаменты были только у той в комнате, а во-вторых, он не имел права. Почему, объяснений не было, но для маленького Николаса слова «не твое дело», сказанные страшным и уверенным голосом, были весомым объяснением.
Когда он ложился спать, кровать оглушительно проскрипела ему что-то, наверняка что-то явно некультурное, в ответ.
***
Ещё не открыв глаза, Ники почувствовал тёплую и приятную негу — тело не болело. Когда это мягкое чувство стало излишне реалистичным, он открыл глаза и обомлел. Протирая глаза здоровыми пальцами и садясь на земле ровно, парень оглядывался, не в силах охватить всё увиденное, не в силах насладиться всеми красотами, открывшимися ему после пробуждения. Он был в лесу. Самом настоящем, совершенно не поддельном — лесу. Лесу, который приветственным шелестом пел ему песню ветра под аккомпанемент жужжащих вокруг и всюду насекомых, убаюкивая колотящееся сердце, который слепил ему глаза своим мягким и волшебным солнцем, окутывающим приятным спокойствием его тревожное тело, который был полон всевозможных красок, совершенно точно не находящихся в доме Хэммиков. Вальяжно махнув крыльями, перед его глазами порхнула увесистая бабочка. Вся толстенькая и упитанная, она грузно опустилась на какой-то невзрачный по сравнению с ней цветок, раскрыв свои сверкающие и переливающиеся крылья. Ники замер, даже дышать перестал, когда красавица, дрожа от каждого дуновения ветра, однако совершенно ничего не боясь, поползла вверх по стеблю, заставляя свой яркий золотисто-перламутровый окрас сиять еще сильнее. Ему никогда не приводилось видеть хотя бы что-то отдаленное на это — да, в книгах в школе были фотографии заколотых и по-другому убитых бабочек, но самую красивую живую, которую он видел до этого — какую-то белую капустницу. Вот мгновение было упущено и, дрогнув последний раз своими прелестными крылышками, бабочка взлетела выскоко в небо, исчезая для Ники через пару секунд — смотреть на солнце без защиты было ой, как не легко. На негнущихся ногах парень встал, опираясь на рухнувшее неподалеку старое дерево, давно ставшее местом для новой жизни, и огляделся еще раз, на этот раз — с высоты своего высокого роста, а не земли. Каких-либо ориентиров не было, ни тропинок, ни ленточек на ветках, хотя чего он, чёрт побери, ждал — он в, мать его, лесу, да благословит этот лес Господь бог. Выбор, куда идти, выпал на право. Там не было ничего исключительного — просто обычная сторона, но по ощущениям именно она была верной. Как бы то ни было, спустя какое-то неопределённое количество времени, так как течение времени в этом месте было явно другим, но каким — непонятно, Ники заметил брезжущий вдалеке голубой цвет, который по мере приближения становился более ярким и занимал почти всё поле зрения. Пахнуло свежестью, такой, водной, которую не объяснить — только почувствовать, и голову закружило от яркого смешения с пряными растениями. Наконец усталому взору предстало голубое и прозрачное озеро с очень неприятной на вкус водой — теплой. Купаться приятно, а пить нет. Оглядевшись, Ники заметил красивый водопад, совсем небольшой, с высотой в пару этажей, не больше. Вода, словно стеклянная, с шумом разбивалось о каменное дно небольшого природного углубления, через которое крупным ледяным ручьём стекала водоём. Подойдя поближе, парень весь намок — брызги разлеталась на огромное расстояние, поэтому когда он наклонился у самого ручья, чтобы напиться, его одежда была почти насквозь мокрая. Попив воды, которая показалась ему самой лучшей зв всю его жизнь, а она такой и была — вода в доме Хэммиков была кипяченая, а в школе до ужаса горькая, он отошел в тень высоких лиственных деревьев и, как только он сел и закрыл глаза, очнулся у себя на кровати.***
День прошёл реально хорошо — он ведь выспался. Концентрация внимания улучшилась, Николас хорошо постарался на уроках, быстро пришел домой и наскоро сделал уроки. Лечь спать не представлялось возможным — иначе он будет бездельником и навлечет на себя гнев Лютера. И Господа тоже, но в первую очередь Лютера. Поэтому он пошел вниз к матери и по приходе мужчины домой, помогал ей по дому. Отстояв обязательную молитву вкупе с физическими наказаниями, он, опять не обрабатывая раны, забежал в душ и скорее лёг под одеяло, чтобы оказаться в том очаровательном месте.***
На этот раз он проснулся на какой-то поляне. Прошлого леса не было, той жары тоже. Было слегка прохладно, но это от того, что он был на продуваемом участке. Вокруг летали бабочки, несколько похожих на вчерашнюю красавицу маняще кружили неподалёку. Однако сейчас его заинтересовало другое — дым вдалеке. Вроде как он был в нелюдном месте — во сне, но дым означал либо пожар, либо другого человека. Вероятности того, что это было последнее, почти не было — не мог же Николас во сне выдумать себе друга, поэтому скорее поспешил к предполагаемому месту пожара. Он был во сне и не мог умереть, но если сможет спасти хоть и вымышленных, но животных, ему будет приятно. На краю поляны был ручей, в котором он намочил свою одежду и волосы и поспешил дальше. Лес был очень красив, но он был точно такой же, как и вчера, а еще Ники было не до красоты. Правда, оказывается, как раз до красоты ему было дело — никакого пожара не оказалось. На месте предполагаемой катастрофы стоял красивый кирпичный домишко, из трубы которого как раз-таки и валил дым. Он очутился на очередной поляне, на которой помимо дома был небольшой огородик и восхитительные, высокие, с голубой кроной деревья, которые, словно специально посаженные, держали дом и небольшой участок для отдыха возле него в спасительной от солнца тени. Ближе к Ники проходил очередной ручей, который вправе называть речкой, а перед речкой, но ближе к дому, был разожжён костер. Возле него сидел полуобнажённый мужчина, чистящий, скорее всего, рыбу. Испуганно вскрикнув заметив мужчину, Ники отступил назад в желании убежать. Первый испуг прошёл и желание уйти пропало. Он во сне, что ему будет? Окей, что-то да будет, потому что его колени, когда он вчера проснулся, были грязные от земли, хотя одежда, в которой он был в доме — чистая. Страх неожиданности всё же не ушел, поэтому Ники решил не подходить к мужчине сразу. Сесть поотдаль — вариант, но его заметили. Приветственно махнув рукой, мужчина ослепительно улыбнулся ему, возвращаясь к своему занятию. Теперь проигнорировать было бы некрасиво. По мере приближения к мужчине, Ники заметил, что тот нисколько не мужчина — скорее парень лет двадцати. Если так, то этот парень был всего на пару-тройку лет старше его самого, а такая разница в возрасте была незначительная. Инстинктивное избегание взрослых не распространялось на тех, кого Ники приписывал к своим, а своими были люди до двадцати пяти лет. Конечно, примерно. Подойдя, он нервно сглотнул поступившую слюну, быстрым взглядом осматривая подтянутое загоревшее на солнце тело с упругими руками и двумя аппетино выглядящими грудями. Сам Хэммик не блистал накаченностью — быть качком не было вообще возможным с его образом жизни, поэтому его поджарое тело выглядело очень хрупко рядом с сильным телом незнакомца. Представившись, Ники узнал имя парня — Эрик. Улыбающийся Эрик мягко рассмеялся с неудачной шутки парня и, сказав, что она была очаровательная, протянул собеседнику одну из двух рыб, словно специально готовя именно на двоих. Когда Ники потянулся за угощением, его тело прошило дрожью и он проснулся. Мария, нахмурившись, будила его. Оказалось, что он даже не проспал свои обычные семь часов, часы показывали аж целые пять утра, но разбудившая его женщина твердила, что ему нечего так много спать. Возмущения никто в этом доме не потерпел бы, поэтому парню пришлось безропотно принять эти слова.***
Солнце мягко слепило глаза, а воздух, вея приятным запахом водоёма, окутывало сидящих на камнях парней, развевая на их телах рубашки. Рубаха Ники была больше него на несколько размеров — она принадлежала Эрику, но его это не смущало, более интересным казался парень, сидящий подле него и с улыбкой смотрящий ему в глаза. Общение их двоих было очень легко — они быстро сдружились. Благо, тогда, когда Ники с замиранием сердца ложился спать, желая оказаться не в неизвестном месте, а том, откуда его так бесцеремонно выкинули, он очнулся сидящим на том же самом камне, на котором они сейчас сидели, с Эриком, лежащим прямо в сантиметрах от его ног. Испуганно заорав, он тогда разбудил его, свалившись прямо ему на голову, но тот, видимо, только задремав в ожидании, был готов к такому исходу, ловко и легко подхватил испуганного парня на руки, прижимая к своему горячему телу и баюкая, словно ребёнка. Сейчас они уже хорошо сдружились, встречались не второй и не третий разы — число, наверное, перевалило за десятку и Ники определённо, для него точно определённо, ведь с подобным была очень неприятная травма, которая дала возможность трезво оценивать ситуацию, влюбился. Это только укреплялось с каждым днём и сейчас, смотря на него, крупного и сильного парня, который в данный момент высунул язык от усердия и смешно щурился, пытаясь своими совершенно не тонкими пальцами сделать аккуратный и хрупкий венок, который сидел в уже сделанном Ники ранее венке, выглядящим, конечно, более красивым, по сравнению с тем, что получалось у Эрика, но намного, намного менее любимом, ведь то, что было сделано Эриком — было просто самым лучшим, что можно было сделать, и Ники любил свою работу явно меньше той неаккуратной, но сделанной с огромной любовью. Это место было каким-то удивительным, тут была совершенно другая флора и фауна и вокруг них постоянно находились какие-то мошки или кто-то покрупнее. Например, прямо сейчас вокруг них вился маленький оленёнок, который несколько дней назад был подкормлен Ники с подачи весёлого Эрика, который потребовал от парня хотя бы шуточного, но единения с природой. Эксперимент вышел из-под контроля, поэтому на данный момент Хэммик был, так сказать, «хозяином» уже не менее пятерых разных животных. Смешно взвизгнув, оленёнок убежал — видимо, увидел мать. С улыбкой смотрящий ему вслед парень вдруг откинулся назад, падая спиной в мягчайшую траву и поглядел на усердного человека возле. С его ракурса взгляд мог заметить едва заметные светлые волоски на сильных ногах, под которыми перекатывались упругие, стальные как камень мышцы. Ники проверял — они до безумия твёрдые, однако стоит Эрику обнять всем своим телом его — все тело взрослого парня становилось до ужаса мягкими, такими, в которых хотелось сидеть не сутками — всю свою дальнейшую жизнь. Кстати, о жизни. Они обсуждали это. Место, где они находятся. Как рассказал Эрик — он был мертв уже на протяжении долгого времени, как подсчитал Ники, уже около двух лет. Умер молодым и подающим надежды начинающим бизнесменом совершенно несуразной смертью — нападением с ограблением. У нападающего был очень интересный прибор, которым, оказалось, он не смог правильно воспользоваться и вместо устрашения богатого парня получилось убийство. Поэтому, после смерти, оказавшись здесь, он, будучи не обычным богатым парнишкой, смог построить себе дом — под рукой оказывалось все, что ему хотелось. Как-никак мир иной. То, что Ники сюда попадал — странное стечение обстоятельств, ведь между этим и тем миром наверняка был проложен какой-то «мост». Все, что происходило с телом Ники «там» не переносилось «сюда», однако то, что было «тут» переносилось «туда». Тогда Ники задумался о смысле продолжения своего существования там и решил посоветоваться с этим с Эриком, который, замерев с недоплетенным венком и уставившись широко распахнутыми, просто крышесносными светлыми, как очаровательные облака в грозный день, глазами, медленно ответил: — «Ники, дорогой, ты волен делать тут что угодно, что душа пожелает. Это твоя жизнь и я приму любое твое решение, потому что оно твое, золото.» Ники расплакался. Уткнувшись в его объятия, он зашептал о том, как сильно любит этого человека, о том, что он хочет провести с ним всё свое время жизни и если бы они жили там, он бы вышел замуж за Эрика, потому что Эрик — это Эрик, который любит его до безумия, которого он любит до безумия, и никто никогда не был таким прекрасным, как сидящий около него парень. Едва договорив, он закрыл глаза — за долгое время он уже боле менее научился контролировать свое пробуждение, поэтому, когда его взору предстало серое марево, он даже обрадовался — он сделает то, что ему надо сделать. Скрипнув кроватью и молясь всем возможным богам, чтобы ни Лютер, ни Мария не проснулись, он соскользнул с неё, направляясь к ванной комнате. Конечно, там не было никаких средств, которые помогли бы ему сделать желаемое — в его комнате вообще не было чего-то, что представлял опасность. Кроме самого Николаса, естественно. Умывшись и причесавшись, парень самыми тихими в его распоряжении шагами направился на кухню — если искать острое, то только там. Из острого, конечно же, оказалась только вилка, но спустя небольшое количество времени стойка домашних ножей Марии была найдена. Когда парень закрывал шкафчик, допустил катастрофическую оплошность — не удержал дверцу и она громко хлопнула, наверняка будя спящих. В истерике, что ничего не получится, Николас перехватил поудобнее нож и, едва только в комнату заспанно забежала Мария, попытался перерезать себе горло. Получилось хуже, чем хотелось — рука дрогнула от крика женщины. Из неглубокого надреза хлынула кровь, забрызгивая стол и утварь перед ним; испуганная Мария кинулась к нему, пока не менее напуганный Николас полоснул ножом еще раз — глубже. В глазах стремительно потемнело и парень чуть не свалился в обморок, оседая на пол и уже с некой отчуждённостью наблюдая за тем, как она пытается остановить кровь. В дверях появился Лютер, который скривился, как только увидел обстоятельства ситуации. Скривился, но даже не шелохнулся в попытке спасти жизнь своему собственному сыну — лишь смотрел, разочаровываясь в парне всё больше. Последним, что видел Николас: отвращение на лице отца, испуг — матери, но последним, о чём он думал, повезёт ли ему попасть в то место, в которое так хотелось. Когда он увидел лишь темноту — он испугался. Засосало под ложечкой и он зажмурился, чувствуя себя очень странно — вроде по ощущениям у него не было тела, он был бесформенным, но движения тела оставались, сердце трепетало, словно живое. И он был живым. Последующим мгновением ему предстало перед взором солнце и тепло. Солнце, тепло и мягкий поцелуй, тягучий, как мёд. Эрик держал его, ослабленного, и нежно целовал, теплыми руками поглаживая напряжённое тело — Ники дрожал. Как только он перестал плакать, обнял парня в ответ, дрожа опять — но уже от счастья, от новых слёз радости. Не переставая, он шептал «получилось, получилось, Эрик, слышишь, я смог, у меня всё получилось» как заведённый. Эрик улыбался, продолжая покрывать влажное лицо перед ним поцелуями, слушая и не перебивая. Однако перебить пришлось — совершенно ненадолго. Подхватив своего Ники на руки, прижимая его ближе, Эрик встал и, прижавшись очередным поцелуем ко лбу радостного парня, понёс его домой — в их дом, в котором они проживут множество событий, но вместе.
