"Ваше императорское величество"

***

Томное дыхание отражалось от стен словно вибрацией, вновь возвращаясь к сидящему на одиноком стуле человеку. Глубокие карие глаза бегали по написанным от руки буквам, в последствии созданным предложениям. В каких-то местах чернила оставляли раздражающие грязные капли, что отзывалось волной легкого раздражения в душе Бенкендорфа. Заядлый перфекционист и трудоголик терпеть не мог оплошности, проявляющиеся в любом роде, даже в самом простом оформлении документа, который тому приходилось изучать. Время шло к поздней ночи, но Александр Христофорович сидел за своим чисто-убранном столом и оценивал очередное произведение Пушкина, которое тому доверил сам Николай Павлович. Огорчать императора ему совершенно не хотелось, по понятным на то причинам, в следствии чего работал на износ, не оставляя себе времени ни на сон, ни на тем более еду. Глаза предательски зудели и жгли из-за долгосрочного отсутствия отдыха. В личном кабинете жандарма царила настолько гнетущая гробовая тишина, что было слышно как плавящийся от горящего фитиля воск капает на подсвечник, как бьется эвтюмичное холодное сердце. Анализируя очередное громкое поэтическое стихотворение писателя, Шеф жандармов потянулся своим довольно не новым пером к красным чернилам, дабы перечеркнуть весь написанный нецензурный бред. Обмакнув очин в жидкость, по цвету напоминающую алую артериальную кровь, рука Бенкендорфа нависла над слегка помятым произведением. Опустив перо на ванильную бумагу, по кабинету разошелся громкий и требовательный стук. От неожиданности, Александр Христофорович резко приподнял голову вверх, отрываясь от многочисленных листов. Спустя секунду дверь кабинета с тихим скрипом приоткрылась и перед мужчиной возник образ одного из ему уже знакомых охранников Николая. — Что вы хотели? — Своим привычным без эмоциональным тоном произнес Бенкендорф. В это время, стоящий до сих пор в проходе человек, сделал несколько быстрых вдохов, наполняя легкие очередной порцией воздуха. Подставив правую руку к виску, охранник поприветствовал шефа жандармов и обратился к нему со всем уважением которое можно было проявить. — Господин Бенкендорф! — Непривычно для слуха шефа, начал тот. — Николай Павлович вызывает вас к себе! Между мужчинами на миг повисла напрягающая тишина. Александр Христофорович прикрыл карамельные глаза, после чего аккуратно снял с переносицы маленькие круглые очки. — В столь позднее время? — Бледные, тонкие губы слегка искривились, но данное действие охранник не разглядел. — Николай Павлович вызывает вас к себе! — С той же интонацией повторил мужчина. Сделав глубокий и тяжелый вздох, шеф жандармов положил очки на стол. — Хорошо. Я вас понял. Вы можете быть свободны. Долго думать юный служащий не стал. Через секунду дверь кабинета с грохотом закрылась, оставляя Бенкендорфа в очередной раз одного. Широкие шершавые ладони опустились на ручки кресла. Аккуратно отодвинувшись, мужчина, оперевшись о руки, встал во весь рост. Достав из кармана специальный чехол и положив в него оправу с линзами, тот засунул все в карман, и медленными, размеренными шагами направился прямиком к императору.

***

Прямая, словно железная осанка, была присуща такой личности как шефу жандармов, она также хорошо отражала его строгий характер, как и ровная походка. Тяжелые шаги раздавались по широким пустым коридорам императорского ложе, по направлению к кабинету. Ни единая мышца не дрогнула на лице Бенкендорфа за прошедшее время. Вскоре дойдя до белоснежных дверей с золотыми узорами, мужчина поспешил пару раз постучать. Изнутри раздался уже довольно давно знакомый голос. — Да-да, входите! Император стоял около окна, в своем белоснежном строгом мундире с золотыми узорами и в таких же, слегка молочных, строгих брюках. Руки его были облачены в тканевые перчатки, цветом, что неудивительно, свежего рыхлого снега. Услышав скрип массивных дверей, на тонких розовых губах появилась легкая ухмылка. — Александр Христофорович! — С задором произнес Николай Павлович, смотря себе через плечо. В это время, шеф жандармов спокойно стоял у входа, но после обращения к его личности, сделал несколько шагов вперед. — Ваше императорское величество..Вы изволили меня видеть. — Серьезно и слегка тихо слетело с бледных потрескавшихся губ. Романов тихо про себя усмехнулся, после чего не спеша развернулся и устремился к своему рабочему месту. — Вы совершенно правы, Александр. — В доброй манере сказал тот. — Что же вы там стоите, подходите ближе, я же вам ничего плохого не сделаю. — Хитрая ухмылка возникла на пересохших губах императора. Делая шаг за шагом, шеф жандармов приближался к правителю, и уже вскоре стоял буквально перед его рабочим столом, на котором одиноко располагались лишь чернильница с торчащим пером и пара бумаг. — Вы, как я наслышен, довольно усердно работаете? — Светлые, небесно-голубые глаза устремились на Бенкендорфа, смотря на того снизу вверх. Хитрая улыбка не сходила с уст Николая. Чувствуя как сохнут губы, властитель провел по ним своим влажным языком, оставляя блестящие слюнные дорожки. Данный жест на секунду смутил Бенкендорфа, от чего тот немного опустил голову и прикрыл карие глаза. Заметив такой поступок со стороны жандарма, Романов хмыкнул, после чего медленно встал со своего кресла и медленно, словно дразня, подошел к шефу. Николай Павлович был довольно высокий и имел стройное спортивное телосложение, любые вещи на нем выглядели потрясающе, особенно привычные для его величества мундиры, которые подчеркивали его подтянутость и властность. — Я вас чем то смутил? — Голос стал тише и глубже, стоя возле Александра, чуть ли не нависая над строгим мужчиной. Обладатель серых волос не мог ничего сказать, слова словно застряли в горле, как рыбная кость, царапающая и заствляющая испытывать дискомфорт. Он несколько раз приоткрывал бледные уста в попытках что-нибудь ответить, но из раза в раз, мужчина только сильнее испытывал неловкость перед императором. Замечая это, Романов улыбнулся еще шире и привлекательнее. Шеф жандармов не мог это видеть. Уже несколько дней подряд голову Бенкендорфа посещали плохие, считай грязные мысли, мечты об императоре, о его губах, которые так и манили своей улыбкой. Его стройное телосложение чуть ли не кричало кареглазому о желании, но все эти разы, шеф старался отгонять похабные желания прочь, занимаясь работой и цензуря произведения всеми любимого поэта. Вдруг Николай медленно снял одну из перчаток и положил ее на стол, показушно, дабы его жандарм заметил сие действие. Сердце Александра Христофоровича мельком пропустило удар. Когда властитель снимает перчатки, это означало глубокое доверие с его стороны, а может и нечто большее. — Александр, вы ответите мне на конкретно поставленный вопрос? Бенкендорфу показалось что это прозвучало настолько интимно, что тот закусил нижнюю губу. — Нет. Все в полном порядке, Николай Павлович. — Немного с хрипотцой и сдавлено проговорил шеф жандармов. В эту же секунду, рука которая ранее осталась без перчатки, схватила шефа за подбородок, заставляя того смотреть в императорские глаза. — Вы в этом уверенны? — Шептал Романов. Молчание повисло между мужчинами. Бенкендорф не хотел врать, даже не имел на это права, а сказать правду было бы также тошно, как и солгать. Лицо Николая Петровича приблизилось к уху жандарма, и сладкие уста нежно заговорили тихим шепотом. — Не смотря на вашу сдержанность и безэмоциональность, я вижу вас насквозь, Александр Христофорович. Шеф застыл. Множество мурашек пробежали по нему, словно муравьи или другие насекомые. Тело слегка передернуло, из-за чего, уже слегка затуманенный взгляд карамельных глаз устремился вверх, невольно прикрыв веки. Очередной смущающий смешок сорвался с императорских губ. — Вы слишком чувствительны, Alexandre. — Томно прошептал Романов. Его влажные губы нежно прикоснулись к краю уха жандарма, оставляя мокрый и смущающий поцелуй. Кулаки мужчины резко сжались. Действия самодержца только сильнее будоражили желание Бенкендорфа, внутри все клокотало, а чувства били фонтаном. — Я раньше и не замечал, какой вы скромный. — Продолжал намеренно смущать того властитель. Его уста переместились ниже, оставляя очередной поцелуй около мочки уха. Спускаясь и нагибаясь, Романов расстегивал пуговицы на чужом мундире, открывая себе вид разгоряченной шеи жандарма. — Николай Павлович...— Неожиданно для себя, тихо произнес Александр. — Если я возьму на себя инициативу, это посчитается неуважением к вашему императорскому величеству? В этот момент самодержец выпрямился в спине. — Нет, не посчитаю. — Даже в голосе императора жандарм слышал эту нахальную ухмылку, что так запала тому в душу. В один момент Александр Христофорович хватает Романова за нижнюю часть щек, поглаживая кончиками пальцев короткие бакенбарды. Его сухие губы накрыли императорские, в жадном, резком поцелуе. На пару секунд Николай встал в ступор, но долго думать не пришлось. Закрыв глаза, самодержец буквально растворился в волне удовольствия. Горячий и влажный язык проникал в грешный рот Николая Павловича, исследуя все, проходясь по зубам, иногда покусывая губы, не сильно, дабы не травмировать властителя. Длинные пальцы отпустили голову Романова, нежно проводя кончиками по бархатной коже, желая узнать какая она на вкус, оставить отметины на ней, чтобы каждый знал, кому принадлежит сие властитель. Опускаясь ниже, Бенкендорф аккуратно расстегивал чужой белоснежный мундир. Жар от императорского тела сразу стал ощутим на ладонях старшего. Жаждущие большего губы исследовали тело Николая Павловича, который навалился на свой рабочий стол, опираясь трясущимися руками. — Я, честно признаюсь, такого не ожидал, ma lubrique Sasha... — Удовлетворенно слетело с уст Романова. Но мужские карие глаза были закрыты. В то время как одна из рук жандарма держала властителя за его хрупкую талию, вторая осталась на императорской шее, время от времени надавливая на область немного выше кадыка, лишая Николая дара речи и в некоторой степени возможности дышать. — Вы...словно специально меня дразните. — Сдавленно, сквозь тихие полу-вздохи смог проговорить обладатель голубых глаз, но в данный момент их цвет был незаметен в тумане наплывшей похоти. Такое состояние любимого Романова являлось последней каплей для шефа. В бледную кожу вцепились жадным и требовательным поцелуем, прикусывая и оставляя багровые следы, пока эти действия сопровождались тихими постанываниями и поскуливаниями. — Что вы предпочтете испытать, Николай Павлович? Ваш покорный слуга... — Лицо Александра приблизилось к императорскому. — Способен на все. — Данные слова прозвучали максимально низко и тихо, опаляя чужое ухо горячим дыханием. С трудом сглотнув вязкую слюну, Романов прищурился и прошептал самую не ожидаемую для шефа фразу. — Все в ваших руках, Александр Христофорович. Так грязно, но так маняще. Длинные и слегка шершавые пальцы сжали чужую талию, губы растянулись в удовлетворительной ухмылке. — Я вас понял, Николай Павлович. — Довольный и спокойный тон, все что отразилось в светлой императорской голове. С его хрупких прямых плечей сняли верхний слой одежды, оставляя самодержца лишь в полу-расстегнутой блузке. Такой тонкой и нежной на ощупь. Ее легкая ткань обволакивала стройное телосложение, местами просвечиваясь. Старший закусил нижнюю губу верхними зубами, снимая темно - синий мундир, который спустя секунду упал в метре от мужчин с характерным звоном от медалей. В крайний раз одарив Николая взглядом кофейных глаз, Бенкендорф медленно опустился на колени. Тем временем мысли властителя безумно путались, грудная клетка быстро поднималась и опускалась, пока щеки в очередной раз покрывались новым слоем багрянца. Внизу стало влажно, но так горячо. С розовых губ сорвался тихий стон. Рука в перчатке с силой зажала рот, слегка закатывая глаза. Шеф жандармов делал все в первый раз, необходимость в звуках его императора поглощала Александра, от чего тот прервался, дабы Романов обратил свое внимание. — Не молчи. Мне важно понимать что тебе нравится. — С такой же интимностью в голосе обратился мужчина, медленно и нежно поглаживая того по внутренней стороне бедра. Николай Павлович заметил необычное обращение в сторону его величества, но указывать как необходимо обращаться с главой государства было явно не время. Сделав безразличный вид, самодержец как загипнотизированный убрал руку от своих уст и вновь оперся о рабочий стол, сразу прикусив край нижней губы. Шеф продолжал доставлять удовольствие императору, пока тот иногда тихо постанывал, запрокидывая голову вверх. В один момент Бенкендорф в очередной раз останавливается, но на этот раз, мужчина встает на свои затекшие ноги, одной рукой хватая Романова за запястье, а свободной упираясь в противоположное плечо, кладя того на живот. Немного нагнувшись, старший провел ладонью по растрепанным и влажным от пота золотистым локонам, перебирая и некоторое время восхищаясь их красотой. Заведя хрупкие императорские руки за спину, хватка на чужих волосах усилилась, после чего снизу прозвучал нежный гортанный стон, сопровождаясь звуком двух ударяющихся друг о друга тел. Жандарм прикрыл карие глаза, утыкаясь своим носом в нежную мужскую шею, вдыхая утонченный аромат парфюма, смешанный с истинным запахом тела данного человека. Оставив краткий поцелуй за ухом, последовало еще одно движение бедрами. С каждым разом тела начинали двигаться все синхроннее, можно было даже сказать, что в унисон, от чего Николай чуть не задыхался, а с губ Бенкендорфа слетали низкие и присуще его характеру стоны. Различные звуки, начиная тихим скрипом деревянного стола, заканчивая сладостными звуками любви, разлетались по кабинету самодержца. В кульминационный момент Романов вцепился заостренными пальцами в край столешницы, в то время как шеф откинул его голову чуть назад, оттягивая прекрасные волосы, которые нагло путались в хватке мужчины. Обладатель серых волос уткнулся в плечо своего императора, издавая протяжный выдох, с легкой хрипотцой в голосе, в то время как Николай не жалея голосовых связок выплеснул свои чувства, лаская слух возрастного любовника.

***

— Парочку декабристов я помиловал. Ах да...Иван..Пущин? Верно? Он тоже есть в списке помилованных, может быть даже пораньше верну его из ссылки. — Строгий, властный голос заявлял эту новость сидящим за общим столом людям, ходя из стороны в сторону. Лишь один Бенкендорф знал, почему его величество предпочел вещать вести стоя, не привычно для всех остальных.