Честность ранит сильнее ножа

      — Простите, кхун Кинн, можно? — в кабинет заработавшегося Кинна после короткого стука проскользнул Порче.       Юноша очень поменялся за этот год, из нескладного и милого мальчишки-птенца превратившись в роскошного хищника, натренированного Армом, Полом, Поршем и Питом. Он больше не красил волосы, и длинные смоляные пряди красиво спадали по обе стороны высокого лба. В гардеробе, по большей части благодаря Арму, появились массивные свитшоты, просторные футболки и темные штаны с кучей карманов, а также красивые дизайнерские вещи, что было достижением Танкхуна. Порче вытянулся, вырос, даже немного ожесточился и уже не боялся спорить с Поршем на равных или возражать на некоторые предложения беспокойного и энергичного Кхуна.       При виде гостя Кинн оторвался от бумаг и приветливо повел рукой, указывая на кресло напротив. Порче с королевской грацией опустился на мягкое сидение, поправил рубашку цвета слоновой кости, красиво облегающую широкие плечи, потеребил пуговки на манжете, будто не знал, чем занять руки. Наконец вскинул чистые, большие глаза на Кинна и спросил, смочив перед этим пухлые губы совсем не сексуальным, скорее, нервным, неуверенным жестом:       — Помните, я на свой день рождения попросил у вас одно желание? Я хочу его забрать. Сейчас.       — Конечно, Че, что ты хочешь?       Кинн мягко улыбнулся, вспомнив, как восемь с лишним месяцев назад невинный малыш с доверчивыми глазами подошел к нему в разгар праздника, отвел в сторонку, по-детски держа за рукав пуловера, и, страшно смущаясь, попросил об одном желании на будущее. Счастье Че было напрямую связано со счастьем Порша, поэтому Кинн без колебаний предложил хоть сто желаний или подарков, на что Че мило покраснел, выставил перед собой открытые ладошки и заверил, что ему с головой хватит и одного.       — Спасибо, я рад, что вы о нем до сих пор помните. Вы не могли бы максимально честно ответить на десять моих вопросов? Это не займет много времени. Но мне нужна правда, пожалуйста. Пусть короткие ответы, да хоть кивки. Но только чистая правда, — попросил Че, подбираясь всем телом.       — Хорошо. Конечно. Задавай, постараюсь быть открытым и честным, — согласился Кинн, грешным делом думая, что парень решил пересмотреть свое отношение к придурку-Киму и речь пойдет об их детстве.       — Вы когда-нибудь направляли на Порша оружие, ну, всерьез?       Кинн рвано вдохнул, ощущая, как тяжелеет прохладный и чистый кондиционированный воздух комнаты в его легких. Не таких вопросов он ждал, но обещание есть обещание, хотя неприятный холодок пробежался по позвоночнику, подавая сигнал, что что-то не так. Кинн быстро от него отмахнулся — Ким не зря звал Порче ангелом, пацан хоть и стал выглядеть горячее и опаснее, внутри все равно оставался мягкой рисовой булкой.       — Да. Несколько раз. Когда пытался принять его на работу и потом тоже. Но ни разу не выстрелил в него, только в воздух.       — Вы когда-нибудь били моего брата? Не в сексе, а чтобы осознанно навредить.       — Да. Не подумай, что я оправдываюсь, но все же скажу. Мне было очень неприятно это делать, я до сих пор виню себя за то, как поступил тогда, но в тот момент у меня не было другого выхода, — вздохнул Кинн, понимая, что, кажется, нарвался на ту самую задушевную беседу между родственниками будущего партнера, когда от главы семьи зависит, как будут развиваться ваши отношения дальше.       Они с Поршем прошли через нечто похожее, когда Корн решил устроить для них проверку в своем кабинете, но тогда Порш был рядом, поддерживал и взглядами, и жестами, и одним фактом своего присутствия. Сейчас же Кинн остался один на один со строгим взглядом Порче, его до побеления вцепившимися в подлокотники кресла пальцами и напряженной позой. Оставалось только держаться и молиться про себя, чтобы пытка вопросами закончилась поскорее, пока Кинн не проболтался о чем-то действительно серьезном.       — А то наказание в спортзале? Оно тоже было обязательным? — прищурился Порче, и Кинн сделал мысленную пометку отпинать всех телохранителей за сплетни и болтовню не по делу. Хотя тут бабка надвое сказала, могли и Танкхун с Питом разболтать, а на них у лидера семьи, увы, управы почти не было.       — Нет. Ты прав. Я виноват и должен был тогда остановиться. Порш не заслужил то наказание, только я, — отвел взгляд Кинн, не выдержав давления темных внимательных глаз юного студента.       — Вы когда-нибудь спали с моим братом против его воли?       — Я никогда его не насиловал, если ты об этом. Но у нас был секс… под веществами. В наш первый раз Порш был отравлен людьми Вегаса, плохо контролировал себя, и мы… — Кинн замялся, вспоминая ту горячую, порочную ночь и жадного Порша, льнущего к его телу и целующего так, будто завтра не наступит, пока Кинн брал его прямо у панорамного окна, повернув пластичное и гибкое тело спиной к себе. В ту ночь он впервые после Тавана всерьез и сам целовал человека, и от одного только ощущения податливых шершавых губ мозг закорачивало, как под напряжением. Вынырнув из воспоминаний, обжегших пах желанием, а внутренности — беспощадным кнутом совести, Кинн продолжил говорить, понимая, что Че ждет от него как можно более подробного ответа: — Все было под влиянием момента. Без насилия, но и не в трезвом состоянии.       — То есть, вы не уверены, что он поступил бы так же на трезвую голову? — задал очень правильный и болезненный вопрос пацан, хмуря брови и еще сильнее сжимая в пальцах кожаный подлокотник, тихо, жалобно поскрипывающий.       — Да.       — Вы изменяли моему брату?       — Нет, — выпалил Кинн и тут же осекся, понимая, что если уж решил быть честным, то нужно идти до конца, как бы стыдно ни было перед младшим братом любимого мужчины: — Да. Мы не были на тот момент в официальных отношениях. Я позвал к себе одного из прошлых… партнеров. А Порш, насколько я знаю, кого-то подцепил у Йок. Но я не смог с тем парнем. Перед глазами был только твой брат.       — Это все или был кто-то еще? — спросил Че, прищурившись. Как будто знал что-то такое, чего Кинну стоило опасаться, и чувство подставы усилилось, но мужчина едва видно сглотнул загустевшую слюну, и, набравшись храбрости, ответил, глядя прямо в лицо младшего:       — Нет. Никого другого не было.       Перед внутренним взором, как назло, вспыли мягкие, подведенные клубничным блеском губы Кея. Формально Кинн не соврал: это не было изменой, лишь давним обещанием. Он уже давно ничего к этому парню не испытывал, ведь перед глазами, в голове, в сердце, в спальне — везде был только Порш. Однако он всегда старался держать слово, и Кей подловил его в ловушку обещаний, капризно дуя пухлые ботоксные губки, которые так роскошно смотрелись на членах его папиков.       — Почему вы не целовали своих партнеров раньше? Не удивляйтесь, что я в курсе, хиа’ как-то проговорился по пьяни. Мол, он сразу понял, что особенный для вас, потому что вы сами его целовали, — по губам Че на пару секунд скользнула нежная, мягкая полуулыбка, унаследованная от Нампын. Порш тоже так улыбался, если за день случалось что-то хорошее, ну, или по крайней мере не случалось плохого. За эту улыбку Кинн был готов убивать, и, как он доподлинно знал от охраны и самого малолетнего идиота, Ким был таким же.       — Мама учила нас троих, что поцелуи — только для самых любимых. Для тех, кто всегда в сердце. Когда я, или Кхун, или Ким по своей воле, а не для протокола целуем кого-то — это значит, что человек для нас особенный. Важный, — ответил Кинн и уловил, как дрогнули губы Че, как распахнулись и без того большие глаза, как дернулись беспокойные пальцы, едва не оторвав пуговицу с манжеты рубашки.       Порче взял долгую паузу, что-то напряженно обдумывая и хмурясь. Кинн не мешал, разглядывая каждую черточку на постепенно матереющем лице вчерашнего школьника. Наконец, вернув самообладание, парень продолжил, ободряюще улыбнувшись, хотя глаза его остались цепкими и холодными.       — Я знаю, что вы очень привязаны к своему отцу. Намного больше, чем ваши братья. Если приказ кхун Корна пойдет в разрез с вашими чувствами к Поршу, кого вы выберете? На чью сторону встанете?       — На сторону Порша. Я бесконечно уважаю мнение отца и ценю его самого, но твой брат для меня всегда в приоритете.       — Вы любите моего брата, кхун Кинн?       — Однажды Вегас назвал его моим сердцем, и это очень точное описание моих к нему чувств. Я очень люблю Порша. Он — свет моей жизни.       Че поджал губы, выпустил из пальцев несчастный рукав, встал и поклонился. Уважительно, как слуга господину, а не как младший родственник может кланяться старшему. Парень снова чуть приподнял уголки губ и заглянул мужчине в глаза, на несколько секунд показывая целую бездну сомнений, разочарования и жалости, плещущуюся в глубине:       — В таком случае, мне очень жаль. Ну, что между вами и хиа’ было столько плохого. Я лучше всех знаю, что Порш не святой и может поступать импульсивно и глупо, но в то же время верю, что он заслуживает самого лучшего.       — Это точно. Обещаю, я сделаю все, чтобы оно у него было, — Кинн расслабил плечи и челюсть и заглянул в глаза Че, вновь ища негативные чувства, но нашел только прохладную вежливость и странные темные огоньки — не то азарта, не то ревности, не то злости.       — Разумеется. Спасибо за честность и уделенное время. Не буду больше вас отвлекать.       Кинн проводил ровную спину парня взглядом и вернулся к работе — они открывали новую точку в порту и бумаг и смет валялось по всему столу бессчетное количество. Утонув в макулатуре и потеряв счет времени в созвонах с несколькими менеджерами и адвокатами семьи, Кинн пропустил и обед, и ужин, и в себя пришел только глубокой ночью.       Почему-то телохранители, встречаемые по пути, смотрели на него с осуждением, холодом и неприкрытым разочарованием. Усталый, как собака, Кинн смахнул плохое предчувствие. Отпустил дежурящих у их с Поршем пентхауса парней, подвигал затекшими плечами, зашел в спальню, намереваясь обнять любимого человека, быть может, даже развести его на дрочку, и в растерянности замер.       Спальня, несмотря на поздний час, была пуста. Шкафы нараспашку, кровать не застелена, на подушке Порша виднелось непонятное влажное пятно, а пол устилали бумаги и фотографии. Наклонившись, Кинн поднял одну из них и увидел себя в профиль. Он аккуратно, неглубоко целовал пьяненького, веселого Кея, повисшего на его шее всем субтильным тельцем. Они встретились на приеме у коллеги три месяца назад, и Кинн был вынужден поцеловать прилипалу, выполняя давнее обещание: полсотни проспоренных поцелуев в губы. Азартный и хитрый Кей развел его на спор почти два года назад, когда Кинн вызывал чаще всех именно его ради быстрого сброса напряжения. Сахарный, миленький, безотказный блондин Кей с тоненькой талией, низким ростом, очаровательными оттопыренными ушками, худым телом и навыками отличного минетчика.       В тот момент, встретив призрак прошлого на приеме, Кинн растерялся и позволил прильнуть к своим губам в поцелуе. Отстранился, не отвечая, но Кей, резко пахнущий шампанским и клубникой, громко заявил, что получил только сорок шесть поцелуев, и ему не хватает еще четырех. Кинн не нарушал свое слово. Никогда. Поэтому подарил напропалую заигрывающему мальчишке еще четыре коротких поцелуя, лишь бы отстал и забыл его навсегда. Он не стал говорить об этом происшествии Поршу, чтобы не волновать после Тавана и еще парочки мелких случаев, когда прошлые любовники Тирапаньякула пытались с наскока повторить постельные подвиги, рассчитывая на деньги, подарки или внимание.       Как оказалось, очень зря не говорил.       Бумаги же оказались сделками, которые Кинн проворачивал в обход Порша из-за требований Корна. Порш не одобрял и из-за опасности, и из-за того, что Кинн в такие моменты фактически стелился под партнеров своего отца, чтобы угодить капризным и переборчивым старикам. Один из них вообще назойливо пытался сосватать ему свою младшую девятнадцатилетнюю дочь, но Кинн каждый раз вежливо отказывался — во-первых, он был стопроцентным геем, на женщин просто не стояло, во-вторых, у него уже был чудесный, неповторимый Порш, телу которого Кинн был готов поклоняться и днем, и ночью, и на заднем сидении тачки, остановленной в загородных ебенях посреди трассы. Но Корн и кхун Топ не теряли надежды, и Кинн каждый месяц дважды мотался в чужое поместье, как по расписанию, пытаясь всячески отвлечь Порша от этих визитов — то отправлял к Танкхуну на шопинг, то заваливал делами, то просил съездить на пару дней в Паттайю и присмотреть за отелями.       Телефон Порша, разумеется, выключенный, валялся на кровати. Подаренные Кхуном и Кинном вещи висели в шкафу, но не хватало старых университетских шмоток из секонда, которые сентиментальный Порш бережно хранил на отдельной маленькой полке, как напоминание о прожитых в бедности годах. Также не было на местах некоторой обуви прежних времен, пары мелочей из дома Киттисаватов, здорово разбавляющих уютом и милой сердцу несуразностью спартанскую, отлаженную лучшими дизайнерами страны спальню Кинна. Растоптанные кеды, заклеенные возле пятки, тоже пропали из обувного отсека гардероба.       Кинн метнулся к прикроватной тумбочке и пошатнулся, схватившись за грудь, когда боль достигла апогея. На деревянной поверхности рядом с ночником блестели в свете люстры кольцо наследника побочной семьи и маленький медальон, который Кинн купил для Порша прямо с уличного лотка с недорогой ювелиркой ручной работы. Поршу очень понравилось изображение маленькой кометы с хвостиком из звезд, а Кинн был не прочь побаловать любимого человека, особенно после всего, что они пережили в недавнем прошлом. Кинн очень четко помнил светлую улыбку возлюбленного, когда он застегнул на смуглой длинной шее дешевенький по его меркам подарок. И вкус уличных беглых поцелуев тоже помнил, от чего сердце щемило еще сильнее.       Кинн до боли сжал медальон в руке и бросился в дежурку к Арму. Открыв дверь с ноги, он влетел в помещение, за шкирку стащил своего старшего брата с колен технаря и прорычал тому в лицо:       — Найди Порша. Сейчас же.       — Нет, — Арм спокойно нащупал на столе очки и надел, глядя на Кинна снизу вверх так, будто они были равными.       — Что ты сказал?..       — Нет. Я не буду. Порш захотел уйти — и он ушел. Вы сами сказали, что он не птица, чтобы сажать его в клетку. Уже изменили свое мнение?       — Как давно он ушел? — смирив клокочущий внутри гнев, спросил Кинн, хотя держать себя в руках становилось сложнее с каждой секундой.       — В районе пяти часов дня. Переоделся в свою старую одежду, забрал личные вещи в небольшой спортивной сумке и ушел. Я не знаю куда, маячок он отдал мне в руки лично, — Арм указал на стол, где лежал тот самый маячок, встроенный в дорогие наручные часы. — Ушел один. Сказал, что его время здесь подошло к концу.       — Где Порче?       — У себя.       — Кинн, не соверши ошибку, — предостерег Кхун серьезно, но Кинн только отмахнулся и, с безумным видом и взъерошенными волосами, примчался в спальню Порче, распахнув двери без стука.       Парень отвлекся от полупустой гардеробной, повернул голову и улыбнулся, так радушно и светло, будто ничего не случилось.       — Что ты сделал?.. — прорычал Кинн, и не думая скрывать ярость и злость.       Но Порче, тот самый нежный Порче, что до сих пор иногда вздрагивал и шарахался от резких звуков, выстрелов, гогота телохранителей и прочих мафиозных шумов, смерил взбешенного мужчину слишком взрослым, жестким взглядом и спросил:       — А что не так? Вы же честно ответили мне утром: да, бил, да, унижал, да, угрожал оружием, да, был секс под веществами, когда Порш был не в сознанке, а вы были трезвым. И даже про поцелуи сказали много любопытного. Целуют ведь только тех, кто дорог сердцу, верно? И решения Порша вам всегда будут ближе, чем приказы отца. Даже несмотря на то, что вы лжете ему в лицо и каждый месяц ездите на сватовство к кхуну Топу.       — Как давно ты все это задумал?       — С первого дня, как оказался здесь. Это место не для нас с Поршем. Вы не для Порша. Я же тоже не врал вам, кхун Кинн: я люблю брата, всей душой, у меня нет человека дороже и ближе, чем он. Это нормально, что я хочу для него самого лучшего. А вы моральный урод с нездоровой любовью, раздутым самомнением, излишней властностью и эгоизмом величиной с Маханакхон. Лжец, манипулятор, ревнивец и тварь, у вас руки по плечи в чужой крови. Вы его не заслужили.       — Не тебе решать, сопляк.       — Мне, — тон Порче ожесточился и стал выразительнее некуда, зазвучав с угрозой и сталью. Парень плавным, мягким движением скользнул к Кинну, без страха и сомнений глядя в глаза тому, чье имя в некоторых районах столицы произносили шепотом. — Я — его самый близкий и родной человек. Я его брат. И буду защищать Порша всеми способами, какими только смогу.       Рука Кинна сомкнулась на тонкой шее, сильно, до боли и следов надавливая под кадыком. Он мог сломать ее — быстро и без боли — знал, как. Его учили это делать с самой юности, а Порче даже сопротивляться не пытался, наоборот, сам поднял подбородок, чтобы Кинну было удобнее ухватиться. Вот только потемневшего взгляда не опустил, а потом и заговорил, с легким хрипом выжимая слова из пережатого горла:       — Ваш младший брат такой же бесчестный ублюдок. Решил, что ему все можно только потому, что у него лицо смазливое и песенки жалостливые. Он — грязный вор и умеет только ломать и портить. Ему не место в моей жизни, и сейчас я даже рад, что мусор вынес себя сам. Не бойтесь, кхун Кинн, я тоже тут ненадолго задержусь. Нашу дорогую мамочку, которую ваш отец превратил в тупую куклу, так и быть, можете оставить себе. У нас с хиа’ нет матери, она умерла вместе с отцом в автокатастрофе семнадцать лет назад.       — Ты…       — Я. Порче Питчайя Киттисават. В вашей спальне в прикроватной тумбочке лежит то, что Порш, пи’Кхун и пи’Вегас все это время кропотливо собрали на вашего отца. Советую ознакомиться. Я дополнил кое-что своими наблюдениями, думаю, вам будет интересно. Прощайте, кхун Кинн. Надеюсь, мы с вами больше никогда не увидимся.       Порче высвободился из ослабевшей хватки, оттолкнул от себя руки Кинна, подхватил небольшую спортивную сумку и вышел, не встретив никаких препятствий. Кинн приказал охранникам проследить за парнем, но те, низко склонив головы и спрятав глаза, отказались. Кинн заскочил в машину сам, но его просто-напросто не выпустили за ворота. Кхун, пользуясь тем, что Корн в отъезде, взял командование домом в свои руки и не выпустил младшего брата из дома. Кинн рычал, метался по спальне, как дикий зверь, перерыл все бумаги, убеждаясь, что Порче отлично поработал, и Порш вряд ли простит столько мелких просчетов разом. И заглянул-таки в указанный ящик, вскользь пролистывая увесистую папку с документами и парочкой флешек.       Через два часа, понадобившиеся на более подробное изучение материалов, Кинн был готов выть в голос и рвать на себе волосы. То, что раскопали Вегас, Порш, Кхун и Че рушило жизнь Кинна по кирпичикам, подрывало основы мироздания, лишало всех привычных ориентиров разом.       От входа в спальню повеяло сладкими духами и медовым попкорном. Перед лежащим на спине Кинном присел кто-то высокий, облаченный в ярко-розовый длинный халат, подметший полами бумаги, рассыпанные по паркету веером.       — За что он с нами так?       — Мы не те, на кого он рассчитывал, Кинни. Не оправдали ожиданий, отказались играть по его правилам или, наоборот, были слишком послушны и тихи. Я — сломанный псих, ты — тупая марионетка, Ким — бесчувственный ублюдок. У нас нет будущего, ни у кого из нас. Поэтому я и отпустил моего малыша Пита к Вегасу, чтобы хотя бы кузену повезло. Мразь он, конечно, редкостная, но я не жадный.       — Арм. Вы с ним?..       — Я ему не нужен. Он возится со мной, помогает, защищает, успокаивает, но по факту я ему не нужен, — Кхун грустно улыбнулся и уселся в позу лотоса прямо на пол рядом с головой Кинна, подобрав под себя полы халата. — Кинни, я сломанный. Мне нечего ему предложить кроме кошмаров, панических атак, бесконечных масок и ужимок. Мое тело в шрамах, я нестабилен, иногда бываю опасен для себя и окружающих. А он молодой здоровый умный мужчина. Красивый, обаятельный, с высшим образованием, даже тремя, учитывая его опыт работы со мной. Я уже предчувствую, как буду скулить от одиночества, когда он решит от меня свалить, а он решит, потому что всем рано или поздно надоедает возиться с такими, как я. У нас с ним нет будущего. Просто смирись, что Вегас и Макао в этой игре выиграли, а мы — нет.       — Я должен был ему сказать про Кея.       — Должен был.       — И про эту самую Нин тоже. И про отца с его идеями.       — О, так ты до конца не долистал, — хмыкнул Кхун, дотянулся до папки, поворошил длинными тонкими пальцами листы и сунул парочку под нос Кинну. Тот пригляделся и в свете приглушенных потолочных ламп, расположенных по периметру спальни, смог разглядеть анкеты нескольких девушек, которых видел впервые.       — Что это?       — Возможные матери твоего будущего ребенка. Папа хотел использовать сразу нескольких, чтобы было больше вариаций.       — Я бы не стал с ними спать, — охрипшим, неверящим голосом прокаркал Кинн, пока сердце танцевало самбу в груди. Если хоть одну из этих анкет видел Порш, на их отношениях можно было смело ставить крест.       — Тебя бы не спрашивали, малыш. В первом варианте развития событий папа просто поставил бы тебя перед фактом, что тебе нужно трахнуть кого-то из них, возможно, сразу нескольких и не по одному разу, чтоб надежнее было. Во-втором варианте, он добыл бы твою сперму и провернул все без тебя. По моим и Кима прогнозам, он собирался сделать это в ближайший месяц. Даже начал потихоньку готовить к этому Порша. Помнишь, папа вызывал его к себе, а потом Поршик ходил задумчивый и молчаливый, и говорил нам, что плохо спал? Ты слепой, Кинн. Слепой, глупый и безоглядно веришь моральному уроду, у которого нет ничего святого. Почему, кстати? Всегда было интересно, ты же вроде не такой дурак.       — Ким. Как ты думаешь, почему он так легко смог уйти? — Кинн подавил больной смех, рвущийся откуда-то из самого сердца, и брезгливо отбросил от себя анкеты «кандидаток».       — Блять… — просипел Танкхун и навис над Кинном испуганной яркой птицей. — Скажи, что ты сейчас шутишь?..       — Я на клоуна похож? Отец сказал, что один из нас должен принять клан. Ты начал потихоньку отъезжать из реальности, а Ким замкнулся после смерти мамы. Захотел уйти, отец узнал, избил его, сломал гитару, спалил ноты, убил питомца. Ким истерил сутками, демонстративно бедра порезал, если бы больше опыта было, хуй бы откачали. Ну я и решил, что, если заключу с отцом сделку, все наладится. Я очень устал от криков, скандалов и вашей боли.       — Дурачок. Таких, как он, нельзя слушать. Нельзя заключать сделки, иначе окажешься на обочине, — пожурил Кхун с такой очевидной болью в голосе, что Кинн почувствовал его эмоции, как свои. В конце концов, он тоже был старшим братом и знал, что это такое — волноваться за идиота-младшего. — Нужно набрать Кима. Встретиться на нейтральной территории. Обсудить все.       — Хорошо. Ты доверяешь своему?       — С Поршем и Че он тебе не поможет, даже не проси, его принципы с гранитом могут посоперничать. А вот с остальным и общей безопасностью, да, тут я ему верю больше, чем себе. Ему и второму. Я маякну тебе, когда можно будет. И, Кинн, я знаю, что это пиздец как сложно, но постарайся сегодня-завтра не нажираться в хлам.       — Не буду, — пообещал Кинн, сейчас не способный вообще ни на что.       Кхун ласковым, отеческим жестом погладил его по волосам и упорхнул, как огромная яркая бабочка, а Кинн так и остался лежать среди вороха бумаг в пустой спальне, которая еще утром была их общей для них с Поршем. Сил перелечь в кровать не было — простыня, одеяло, подушки пахли Киттисаватом так, что сводило живот, а сердце начинало стучать в горле и висках. Кинн заснул прямо на полу, подложив под голову свой пиджак и прижав к груди медальон. Сны его были неспокойными, липкими, тяжелыми и мутными.       

***

      Внешне Ким выглядел как обычно. Надменное выражение холеного лица, наглая усмешка, холод в глазах, заложенные в карманы черной кожанки руки. Но теперь Кинн знал и видел больше, чем раньше, и разглядел замазанные тональником синяки под глазами, чересчур сухие губы, ссутулившиеся плечи. Кима тоже зацепило, и нехило, на что Кинн только горько усмехнулся — с братьями Киттисават иначе не получалось.       Помимо них на встречу приехали Арм, Пол и Вегас с Питом. Кузен окинул представителей первой семьи проницательным взглядом, по-кошачьи прищурился, задержался на Кхуне и Арме, хотя те не делали ничего предосудительного и даже не касались друг друга лишний раз. Усадил Пита к себе на бедро и фыркнул:       — Нехуево вас помотало. Добро пожаловать в клуб разбитых сердец.       — Кому бы еще пиздеть, твой тебя за руку держит, — огрызнулся Ким, но скорее по инерции.       — Перед тем, как мы до этого дошли, я крупно проебался, если ты не помнишь. Сначала восемь раз ремнем по его груди, потом риском возникновения сепсиса и смерти, затем предательством и манипулированием. А потом вообще чуть не сдох в больничке, а он сидел и смотрел, чтобы меня в бессознанке не прирезали, и молокососа моего нянчил, как своего. Так что закрой хлебальник, принцесса, и слушай сюда: чем быстрее мы завалим Корна, тем быстрее сможете вернуть себе своих… мужиков.       — Кажется, Че явно выразил свое мнение и куда мне стоит сходить, — Ким с достоинством и грацией, как молодой король на трон, уселся на колченогий пыльный стул в одной из заброшенных комнатушек старого кинотеатра, который нежно любила их покойная мать, сложил руки на груди и с вызовом уставился в лицо кузена.       — Значит, сходишь и вернешься, блять. Ты Тирапаньякул, а не тряпка, — Вегас окатил Кима ведром презрения и бросил сверху холодное и, в сложившейся ситуации, чересчур жесткое: — They will live without you, believe me. Так что вывернись, мать твою, наизнанку, но стань тем, от кого твой мальчик не захочет уходить. Или и дальше сиди в сторонке и сочиняй тупые песенки о страдашках, пока он будет строить жизнь с кем-то другим.       — Такое не прощают. Он не простит, — взгляд Кима затуманился от неприятных воспоминаний. — Я своими руками его сломал.       — Как сломал, так и починишь! — рявкнул Вегас, потихоньку начиная звереть. — Думаешь, я своего заслуживаю? Думаешь, мне все так просто дается?       Вегас повернулся к Питу и рванул на нем простую белую рубашку с коротким рукавом. Пуговицы брызнули в стороны, и мужчины увидели на бледном худом торсе бывшего телохранителя зажившие шрамы от жестоких ударов ремня.       — Я сам его бил. Своими руками. Запустил его раны, он чуть не умер от воспаления у меня на глазах, — голос Вегаса затопила неизбывная горечь, а пальцы невесомо, нежно скользнули по рубцам, будто мужчина даже так, жестами, пытался извиняться. — Я бы забрал их себе, если бы мог. Всю его боль, все его слезы. It's my fault. Мне на них даже смотреть больно, но я, блять, все еще рядом, ясно?!       — Ясно, — Ким сжал челюсть, поиграл желваками и выложил разработанный до мельчайших деталей план по устранению Корна. Все роли уже были размечены, у каждого из них были свои реплики, каждое действие и слово продумано до мелочей. Оставалось определить последнее:       — Кто нанесет удар?       — Я, — бескомпромиссно заявил Кхун, обводя всех строгим жестким взглядом. — Я старший, этот удар мой. Не обсуждается.       Мужчины еще немного поговорили о мелочах, обсудили, как и что лучше сделать, обновили тайные сим-карты, которые им раздал Арм на крайний случай, и дружно подскочили, когда в помещение вошел Макао в очередной яркой полосатой футболке, на этот раз красно-белой, поверх которой красовалась черная толстовка на молнии. Увидел полуодетого Пита, парень смерил Вегаса неодобрительным взглядом и скинул с себя толстовку, накрыв ею плечи Понгсакорна.       — Прикройся, пи’Пит. А вы, мои драгоценные и неповторимые ублюдские родственнички, готовьте свои рожи ебаные, потому что Че и Порш в ярости, а значит, и я.       — Ты связывался с ними? Как они? — тут же спросил Кинн, готовый на все, чтобы узнать, как дела у Порша, от которого за эти три дня после побега ни слова, ни полслова не было слышно.       — Связывался. Хуево они, — Макао уселся прямо на пол у ног Пита, позволив тому ласково потрепать макушку с отросшими темными прядями. — Порш расстроен, ему очень больно и мерзко от того, как ты, Кинн, поступил. А Че в тихом бешенстве из-за вас обоих, и от грязной мести его удерживает только кузен Кхун.       — Я?.. Каким образом? — широко распахнул подведенные черным карандашом глаза Танкхун, переглядываясь то с Полом, то с Армом.       — Ты брат Кима и Кинна. Че и Порш тебя любят и уважают. До сих пор. И не хотят расстраивать, так что, скоты охуевшие, советую сказать спасибо старшему брату. И готовить жопы и вазелин.       — У меня есть шанс его вернуть? — поинтересовался Кинн на пределе слышимости, одновременно и желая услышать ответ, и боясь его. Впрочем, Макао с самого детства напоминал носорога и пер напролом, и эта ситуация не стала исключением:       — Не знаю. Ты проебался больше одного раза, думаю, ты и сам в курсе. — Макао отбросил язвительный тон и серьезно посмотрел на съежившегося мужчину. — Я правда не знаю, кузен Кинн. Порш, он… выглядит сломленным. Почти не ест, плохо спит, много тренируется, не улыбается совсем. Че обеспокоен его состоянием.       — Ты ведь не скажешь, где они? — уточнил Ким, щурясь на кузена.       — Я ж не идиот и не сука, своих выдавать, — отзеркалил прищур Макао. — Они целы, внешне здоровы, у них есть деньги, жилье, еда, лекарства. Это все, что я могу вам сейчас сказать.       — Спасибо. Ты можешь… Можешь передать ему, что я… Неважно, просто отдай ему вот это, — Кинн достал из нагрудного кармана медальон и протянул Макао. — Он поймет.       — Поймет, но не примет. Че сказал, Порш не хочет даже слышать о тебе. Дай ему время остыть, кузен Кинн. А ты, рожа холеная, не проебись с концертом в Паттайе, иначе Че тебе шею свернет.       — Помнит… — по губам Кима скользнула едва видная улыбка.       — Конечно, помнит. Нихуя ты не заслужил, а он помнит. Цени и постарайся не проебаться. Третьего шанса Че тебе точно не даст.

***

      Кинн смотрел на отца и не узнавал в этом бешено оскалившемся мужчине того человека, что катал его на плечах в детстве, покупал Кхуну сладкую вату в парке аттракционов, целовал их маму напротив водопада и укачивал Кима на руках, когда у мелкого надоеды резались зубки. Будто два разных человека стояли перед глазами, нигде не пересекаясь, и Кинн наконец смог отпустить то глупое увлечение прошлым, что годами не давало ему двигаться дальше.       Корн знал, что проиграл и что подросшие и ожесточившиеся дети не выпустят его живым из собственного кабинета. Поэтому постарался напоследок ударить как можно больнее, переводя холодный, змеиный взгляд с одного на другого.       — Что, Кимхан, неприятно проиграть зеленому пацану? Думаешь, он примет тебя обратно? Думаешь, не захочет отомстить? Тот нежный мальчик из прошлого давно на свалке, а тот, кто из него вырос, тебе не по зубам. Ты же трус, сынок. Всегда им был. Даже не пытаешься бороться, при первых же признаках бежишь и не оглядываешься. Этот мальчик куда честнее, взрослее и серьезнее тебя.       Ким поморщился, сжал кулаки так, что ногти наверняка очень больно впились в мякоть ладоней, но не ответил на нападку. Не дождавшись реакции, Корн переключился на Кинна.        — А ты, Анакинн, вечно прячешь голову в песок, только задница остается торчать. Твой мальчик упрямый и гордый, ты и сам знаешь, насколько. Ты уже его потерял, и теперь все твои годы, сколько бы их ни было, будут отравлены его отсутствием или счастьем с другим. Думаешь, он себе доступный беспроблемный член не найдет? Думаешь, ты такой исключительный?       Кинн сжал челюсть до скрипа зубов, пытаясь отрезвить себя болью. И тоже не проронил ни слова, глядя отцу за плечо, и тот снова переключился, уже на Кхуна.       — Танкхун, мой райский птенчик, неужели ты до сих пор веришь, что этот очкарик тебя примет? Ты никому не нужный, тебя даже братья терпят только потому, что ты сын своей матери. Если умрешь — никто даже не почешется, а тот очкастый парнишка найдет себе новую грелку для члена уже через пару недель.       Кхун тоже промолчал, лишь мягко улыбнулся отцу, без веселья, но и без страха. Будто был готов к этим словам и смирился с ними, потому что повторял их самому себе слишком часто. Корн не сдавался, решив попытать счастья с племянниками, раз уж сыновья на уловки не повелись.       — Вегас, мой милый племянник, как там наш дорогой Пит? Его не мучают кошмары о том, как ты умираешь на больничной койке от пропущенного удара? Он разве не умирает каждую ночь от обезвоживания или заражения на твоих глазах, потому что ты был с этим малышом слишком жесток?       Вегас дернулся вперед, но смог себя обуздать и остался на месте, с ненавистью и презрением глядя на Корна. Тот перевел взгляд на Макао и прожурчал, умело давя на больное:       — А ты, мой мальчик, уже оправился после того, как мой идиот-братец подкладывал тебя под кого попало ради денег, компромата или информации? Как там доктор Топ, не знаешь? Кажется, он был последним?       Широкая улыбка Макао не дрогнула, но глаза стали стылыми и пустыми. Он тоже не произнес ни слова, и Корн еще раз внимательно осмотрел каждого.       — Ну же, мальчики? Кто возьмет на себя такой грех и станет отцеубийцей? Кимхан? Может, хочешь отомстить за мамочку? Или Вегас, может быть ты? Вдруг, смерть твоего ублюдка-отца от моей руки тронула тебя так сильно? Или ты убьешь меня, Кинн, ведь это я прикончил отца твоего обожаемого Порша, а потом инсценировал его смерть в автокатастрофе, забрав Нампын домой? А может, ты, Кхун? Хватит яиц или там ничего от мужчины не осталось, после того как тебя по кругу пустили в грязных трущобах? А может малыш Макао покажет зубки и отомстит за все те ночи, когда над ним пыхтели голые взрослые мужики?       — Брат! — дверь распахнулась, и в комнату вбежала Нампын. Мужчины придержали взведенное оружие, настороженно наблюдая за непредсказуемой переменной в их плане. Все эти дни Нампын вела себя как красивая и пустая кукла: клевала еду, принимала лекарства по часам, рисовала и мычала под нос песенки, сидя на подоконнике в малой гостиной. Ее красота и грация завораживали — текучие, изящные движения Порш точно унаследовал от нее, но от фигурки, всегда затянутой в нежные платья или бежевые костюмы, так и веяло чем-то потусторонним и мертвым, будто перед наблюдателем решил показать себя призрак, а не женщина из плоти и крови. Порш много раз пытался разговорить ее, но ничего не получалось, Нампын смотрела мимо сына пустым, отсутствующим взглядом, а Порш потом ныкался от Кинна по углам, пряча красные от слез глаза.       Сейчас же Нампын, будто принцесса из сказки, пробудилась от сна: на щеках алел здоровый румянец, глаза блестели осмысленностью и тревогой, подкрашенные бледно-розовой помадой губы дрожали. Кинн успел подумать о том, как обидно, наверное, было бы для Порша видеть мать такой живой не из-за его стараний, а из-за Корна, сломавшего им всем жизни, но по позвоночнику пополз уже знакомый холодок, и Кинн подал остальным сигнал ждать.       — Нампын, что случилось? Тебя кто-то напугал? — взволнованный Корн коротко обнял Нампын и сразу же отстранился, заглядывая ей в лицо и придерживая за плечи. Кинн никогда не видел, чтобы его отец выглядел настолько встревоженным чьим-то состоянием, даже когда их с Кимом и Кхуном мать была еще жива. — Тебе тут не место, милая, я позову доктора, подожди минуту.       — Сам виноват, что так много знаешь.        Нампын склонила голову к плечу, как птичка, и заботливо поправила Корну воротник рубашки. Мужчина странно захрипел, хватаясь за горло и глядя на безмятежную женщину глазами, полными непонимания и ужаса. Нампын заботливо придержала его, позволяя упасть на колени, уложила на спину на пол, присела на колено рядом и изящно, как королева, подобрала легкое платье кончиками пальцев. Корн хрипел и дергался, а она так счастливо и по живому улыбалась, что приблизиться к ней не осмелился никто. Дождавшись, пока взгляд Корна остановиться в одной точке, Нампын торжественно подняла руку, подобно жрице, исполняющей древний ритуал. В ее руке сверкнула мизерикордия из личной коллекции Корна — с рукоятью, инкрустированной настоящим рубином в пять карат. Нампын перехватила длинный острый кинжал поудобнее и вогнала сводному брату в глазницу, достав до мозга.       — Кхун Нампын… — прохрипел Танкхун, переводя взгляд с мертвого Корна на сосредоточенную на деле женщину. Нампын с мерзким чавкающим звуком вытащила кинжал, вытерла о свитер Корна и улыбнулась знакомой светлой улыбкой Че и Порша.       — Да, племянник? Могу же так тебя называть?       — Как давно вы в сознании? — выступил вперед очухавшийся Ким, но Кинн подметил краем глаза, что на тело отца парень старался лишний раз не смотреть.       — С самого начала. Не могла распутать всей его паутины, приходилось молчать и терпеть. А сейчас мои дети свободны, и я тоже.       — «Сам виноват, что так много знаешь» — повторил Кинн медленно, смакуя каждое слово, как мятные леденцы. — Порш… он как-то рассказал мне, что более детально вспомнил смерть отца, и чей-то голос, что произнес именно эту фразу. Мой отец и правда?..       — Убил моего мужа? Да, щеночек. Тот выстрел сделал он, а не Кан, хотя они оба были там. Я слышала это из коридора, не успела добежать, искала детей.       — Мне жаль. Мне очень, очень жаль, кхун Нампын, — выдавил Кинн, прикрывая глаза и склоняя голову перед этой маленькой храброй женщиной, у которой семья Тирапаньякул отобрала мужа, детей, любимое дело и семнадцать лет счастливой жизни.       — Знаю, — женщина тряхнула распущенными волосами и подступила к Кинну, протягивая клочок бумаги, вытащенный из-за корсажа платья. — Мои дети находятся по вот этому адресу. Верните их домой.       — Вы правда разрешите? Нам можно?..       Ким на глазах растерял весь свой знаменитый гонор, превращаясь в юного возбужденного мальчишку. Нампын усмехнулась и неслышной, скользящей походкой подошла к нему вплотную, заведя руку с кинжалом за спину. Подняла свободную ладонь, но Ким не отшатнулся, позволяя касаться себя, доверяясь, показывая, что примет любое решение матери своего утраченного партнера. Ладошка женщины нежно, по-матерински ласково огладила заострившиеся скулы парня, потерла морщинку на лбу, потянула за ухо. Осторожно и мягко, Кинн мог поклясться, что Ким не испытал боли, только легкий дискомфорт.       — Ты его очень обидел, соловушка. Очень ранил, чуть не убил его внутренний свет. Но в Че его так много, что он сможет восстановиться, только руки не опускай. Мой сынок упрямый, но ты упрямее.       — Не отпущу, кхун Нампын, я клянусь, не отпущу, — Ким порывисто поймал хрупкую женскую ладонь, поцеловал костяшки и сорвался с места, пряча пистолет в кобуру на поясе. Нампын перевела серьезный, проницательный взгляд на Кинна — ни следа былого безразличия и мертвенной безмятежности.       — Простите. Я знаю, что очень виноват перед ним, я не хотел делать ему больно. Я не хотел, чтобы все так, клянусь, я такой дурак, но я его очень люблю… — Кинн без стыда и сомнения опустился на колени перед Нампын, подставляя повинную голову под карающую длань. Женщина шагнула к нему, потрепала по волосам и уткнула в свой живот лицом.       — Все будет хорошо, щеночек. Ты же помнишь, что Порш — феникс? Он всегда возрождается, сколько бы раз не пришлось сгорать. Только береги его сердце, оно же хрупкое.       — Я больше никогда его не подведу, кхун Нампын. Никогда! — поклялся Кинн с такой отдачей, как родной матери не обещал.       Нампын снова потрепала его по голове и указала на дверь. Кинн оставил поцелуй на внутренней стороне хрупкой ладони и вылетел за дверь, на ходу командуя сорвавшемуся к нему Полу выкатывать машину. Кузены и Кхун могли прибрать в кабинете сами, Кинн же видел перед собой только дорогу, ведущую прямиком к упрямому, но такому любимому и дорогому парню.

***

      Кинн и Ким по пути встряли в маленькую пробку, и к кондо, о котором сказала Нампын, подъехали одновременно. Выскочили из машин, даже не подумав закрыть двери, бросились ко входу в двадцатиэтажное здание, построенное, судя по общей обшарпанности, лет двадцать — тридцать назад. Внутри пахло грязью, подгнившими очистками овощей, старыми домами и сыростью. Лифт не работал, и Ким с Кинном ломанулись по лестнице, считая вслух. На каждом этаже было по шесть квартир. Им нужно было в 98, значит, 17 этаж.       Кинн горячо возблагодарил подготовку Чана и упрямство Порша, вытаскивающего его на тренировки с остальными телохранителями трижды в неделю. Но даже для него такой подъем выдался слегка экстремальным, а вот Ким, внешне более низкий, хрупкий и жилистый, не запыхался вообще — видимо, сказались большой объем легких, развитых многолетними занятиями вокалом, и отличная боевая подготовка.       В облезлую деревянную дверь, внушающую ровно ноль чувства базовой безопасности, постучал Ким, причем каким-то особым стуком: тук-тук-тук, тук, тук-тук, тук-тук.       Кинн не успел спросить брата о шифре, дверь с тихим скрипом открылась, и Киму прилетело по лицу смуглым крупным кулаком. Следом, молниеносно, в живот, потом по ногам и еще раз в лицо, заставляя парня свернуться на грязном полу коридора в позе эмбриона. Но Ким не издал ни звука, позволяя маленькой фурии с лицом ангела себя избивать. Порче в черном спортивном костюме удовлетворился валяющимся на полу Кимом и выпрямился, повернувшись к Кинну. Тот приготовился к боли, опустил руки и прикрыл глаза, осознанно отказываясь защищаться. В челюсть ему все-таки прилетело, но не так сильно, как могло бы, учитывая крутой нрав Порче и его регулярные занятия в зале с телохранителями и Поршем. Кинну больно заломили левую руку за спину, припечатали к грязной стене в бурых потеках непонятной, воняющей кислятиной субстанции, и почти ласково прошипели на ухо:       — Еще раз ты ему соврешь, даже в мелочи, еще раз про своих бывших что-то не до конца расскажешь, и я сделаю все, чтобы ты его, нахуй, никогда больше не увидел. Сука трусливая! Исправляй, давай, ту хуйню, что натворил.       Порче без труда развернул Кинна, оторвал от воняющей стенки и втолкнул в квартиру. Кинн осмотрелся по сторонам, привычно подмечая детали. Маленькая тесная двушка, допотопный ремонт, практически полное отсутствие мебели. Крохотная ванная с потрепанным душем без одной панели, раковина со сколом, пара унылых пластиковых ящиков для белья вместо полноценного одежного шкафа. Пустая кухня, где из всей мебели были только одинокий выщербленный стол, электрическая плита на две конфорки, древний холодильник, тихо гудящий в углу, и несколько видавших виды навесных белых шкафчиков для посуды. Первая спальня, совсем крошечная, по ощущениям Кинна даже меньше, чем восемь квадратных метров, с одним продавленным диваном и старым шкафом с отвалившейся дверцей, пустовала, хотя на диване валялась знакомая Кинну спортивная сумка, с которой из его дома ушел Че. А во второй полуголый Порш, заткнув уши каплевидными беспроводными наушниками, равномерно отжимался от пола на кулаках.       Кинн полюбовался с полминуты разлетом идеальных плеч, острыми лопатками, красиво прорисовывающимися мышцами и идеальной позицией, а потом подошел к Поршу, скинул пиджак и рубашку, коротко размялся и встал в такое же положение рядом. Порш даже головы не повернул, продолжая размеренно отжиматься, вдыхая через нос и шумно выдыхая через рот — видимо, подход был далеко не первый. Наконец, закончив, он сел, вытер с лица пот, стащил наушники и, не оборачиваясь, проговорил:       — Я скоро закончу, Че, не беспокойся.       — Не Че.       Порш подскочил на месте и обернулся, выставив перед собой раскрытые ладони. На его лице отразились попеременно страх, ярость, обида и разочарование.       — Что ты здесь делаешь? — сухо спросил он, опустив руки.       — За тобой приехал.       — С чего ты взял, что я захочу с тобой вернуться? Не слишком ли большое у тебя самомнение? И где Че?       — Ты можешь не возвращаться, Порш, — тяжело вздохнув, согласился с любимым мужчиной Кинн, сев прямо на голые половицы и вытянув ноги, все еще гудящие от экстремального забега по лестнице. — Я облажался, признаю. Должен был сразу сказать, что когда-то пообещал Кею полсотни поцелуев. Ты же знаешь, я всегда выполняю обещания, а он был пьян, начал бы орать, если бы я отказался, привлек бы к нам лишнее внимание. Я виноват, что не сказал тебе о нем, и глубоко сожалею об этом. Такого больше не повторится, клянусь. В моей голове, сердце, постели, мыслях — везде и всегда только ты.       — А с этой девчонкой что? Дочкой Топа? — подозрительно уточнил Порш, не торопясь подпускать Кинна ближе, но этого и стоило ожидать, так что тот не обиделся, ответив максимально честно:       — Она тупая, как пробка. Только и умеет, что личико красить, наряды перемерять и болтать о том, какой классный у нее папа. Я ездил туда только из-за отца, потому что этот контракт был для него важен. Теперь не буду.       — Что с Корном?       — Мертв.       — Кто?       — Твоя мать. Сначала отравила его чем-то, я так и не понял, чем, и добила мизерикордией. Его же собственной. Полагаю, вы с Че давно знали, что она в сознании? Поэтому оставили ее одну у нас?       — Да, — хмыкнул Порш, но его фениксовые глаза остались холодными и цепкими. — Мама кому угодно фору даст. Хитрая, как лиса, и хищная, как сокол. Я бы так долго играть не смог, а она ничего, справилась. Че в нее пошел.       — Знаю, — Кинн потер слабо ноющую челюсть, следом — вывернутую руку. — Порш, я…       — А дети? Ты же хочешь детей, верно? Твой отец отлично умеет… умел полоскать мозги, даже я постепенно начал проникаться мыслью, что тебе срочно нужен наследник, а то и не один.       — Конечно, я хочу детей, — ответил Кинн спокойно. По лицу Порша пробежала тень, но быстро исчезла, когда мужчина продолжил, вкладывая в голос все, до капли, уверенность и твердость, что в нем были: — Хочу, чтобы у него были твои глаза. Или улыбка. Или чтобы он был таким же вертлявым и ласковым, как ты.       — Я тебе при всем желании не рожу, — скривил губы Порш, но Кинн знал его, как облупленного, и видел удивление на красивом лице, плохо замаскированное под язвительность.       — Знаю. Но мы можем найти того, кто это сделает. Не по чьему-либо приказу, а когда сами поймем, что готовы и хотим. И я буду любить его или ее так же сильно, как ты. Я сделаю все, чтобы стать для этого ребенка хорошим отцом. А если ты не захочешь так, мы просто усыновим малыша. В мире полно детей, которым плохо и больно, лично я уже сейчас готов сделать жизнь парочки лучше.       — С чего ты вообще взял, что я вернусь к тебе, Кинн? Я рад, конечно, что ты осознал свои ошибки, но я тебя не простил. Все еще не думаю, что вернуться к тебе — хорошая идея. И где Че?       — Пинает Кима в коридоре, — Кинн решил отвечать на вопросы с конца. Порш переменился в лице и вылетел из помещения пулей, бросив наушники на пол. Кинн последовал за ним, привыкнув за время отношений доверять этому человеку во всех делах и ситуациях.       Дрался Че хорошо, Арм и Пит могли бы им гордиться. Ким защищался даже не в полсилы, пропуская большую часть ударов, блокируя оставшуюся и позволяя подростку если не все, то многое. Порш как раз хотел оттащить брата от окровавленного Кима, прижатого младшим к стенке, но неожиданно Че сам обмяк и стек на колени, выпустив заляпанную пылью и кровью футболку из побелевших от напряжения пальцев. Он крупно дрожал и обнимал себя руками, как во время сильной лихорадки. Ким медленно открыл глаза, рефлекторно прикрытые в ожидании удара, увидел состояние парнишки и присел рядом, пытаясь заглянуть в лицо. Че не дался, спрятался в ладонях, и Ким повернулся за помощью к Поршу — растерянный, уязвимый, как никогда хрупкий и юный:       — Помоги. Он плачет, я не знаю, что с ним, я не…       — Обними, дубина, — закатил глаза Порш, но не сделал ни единого шага к свернувшемуся в позе креветки брату. — И больше никогда, блять, не отпускай. Не смей творить хуйню, Кимхан, третьего шанса он тебе не даст.       Ким закивал, опустился на колени рядом, даже не поморщившись от боли в ребрах и плече, и притянул Че к себе, зарываясь разбитым носом в пушистую макушку.       — Не плачь, ангел. Не надо. Хочешь, я тебе вкусностей куплю? Мармелада или твоих любимых тянучек? Только не плачь, Че.       — Если ты такой красивый в магазин заявишься, кассир легавых вызовет, — шмыгнул носом Порче, не спеша обнимать в ответ, но и не делая попыток выбраться из медвежьих объятий Кима.       — Отобьюсь. Так сходить?       — Сиди на жопе ровно, придурок, — Че еще раз звучно шмыгнул, вытер мокрый нос рукавом спортивной куртки, надетой на голое тело, и встал первым, чуть пошатываясь. — Хиа’, у нас же аптечка полная?       — Конечно, Че. Жрать нечего, но аптечка полная, — отозвался Порш насмешливо.       — Тогда достань. Надо мне руки обработать, и этих долбоебов тоже не помешает.       — Долбоебов, значит? — зафырчал Ким, как породистый кот, оскорбленный до глубины души, развернул к себе Че и прижался губами к губам, нежно, неглубоко и очень мягко, на пробу: прогонит — не прогонит.       — Романтик хуев. Обязательно, чтобы наш первый поцелуй был с кровью? Легкий мафиозный колорит что ли? — Че повел широким плечом и продолжил язвить, но его скулы потемнели, выдавая смущение.       — Это не поцелуй, ангел, это хуйня. Поцелуи будут потом.       — Ты этой звенящей пошлости от Макао понабрался?       — Ты целовался с Макао?! — Ким встал, как вкопанный, посреди коридора, заставив и Че, ухватившего его за руку, остановиться и обернуться.       — Слушай, мы с тобой почти год были в разладе, а мне восемнадцать. И если ты думаешь, что я сидел и ждал тебя, как девица в беде, то ты…       — Правильно думаешь, — влез Порш, не давая Киму озвереть окончательно. — Он уже целовался, и не раз, не только с Макао. И дрочкой занимался, как минимум с тремя разными людьми. Минет был, раза два, может, три. Но с проникновением точно не было, и всякие штуки вроде римминга или 69 тоже нет. Так что дерзай, мурло айдольское.       — Что, Ким, неприятно такое слушать, да? — оскалился Порче, снова занимая позицию атакующего. — Сам-то небось трахал однодневок налево и направо, чтобы «напряжение снять».       — У меня никого не было, Че, — тихо ответил Ким, открыто показывая лицо без масок и прикрас ошарашенно замершему Порче. — Я ни с кем не спал, не целовался, не переписывался даже в соло почти не дрочил. Не думал, что имею право после всего, что тебе сделал. Обычное порно не вставляло, а ты… На тебя было как-то неправильно. Я пытался, вызывал пару раз проверенных, но так и не смог. В голове только ты. Я даже не планировал с кем-то еще. Не смог бы.       — Блять. Вот же переклинило человека, — проворчал Порче, пытаясь скрыть, что теперь покраснели не только скулы, но и шея, и даже кончики ушей. — А если бы мы вообще не помирились? Тебе же двадцать два, самое время трахаться, как кролику. Или импотенция?       Ким молча перехватил ладонь Че и положил к себе на пах. Мальчишка дернулся и нелепо охнул.       — Ва-а. Это типа тебя боль так заводит? Или встал, потому что давно не было?       — Встал, потому что ты рядом, — Ким убрал руку, позволяя Порче отстраниться, что тот, впрочем, не торопился делать. — Твой запах, голос, тело рядом, даже то, как ты движешься. Тебе достаточно улыбнуться, чтобы у меня встал.       — Ты ж меня затрахаешь… — протянул Порче задумчиво. И облизал губы, увлажняя и чуть прикусывая нижнюю. Ким гулко сглотнул и помотал головой:       — Только то, что ты хочешь.       — Значит, он тебя затрахает, — расхохотался Порш, уступая брату дорогу в квартиру.       — Ладно, — отозвался Ким, следуя за Порче, как телок на привязи. Че снова остановился за шаг до порога квартиры и обернулся к партнеру, вскидывая бровь:       — Ладно? Я же правильно тебя сейчас понял? Ты позволишь мне быть сверху?       — Почему нет? Я бы и сам хотел быть топом, хотя бы иногда, но, если для тебя это сложно, окей, побуду снизу. Главное, с тобой.       Порче выпал из анабиоза, скользнул в объятия Кима и впился в его губы требовательным, глубоким поцелуем, забив на ранки, кровь и прочие досадные мелочи. Кинн и Порш понимающе переглянулись и оставили голубков целоваться всласть, а сами вернулись на кухню и откопали в одном из навесных шкафчиков аптечку.       — Садись, буду рожу твою ненаглядную обрабатывать, — хмыкнул Порш беззлобно, раскрывая белый чемоданчик с красным крестом на крышке.       Кинн упал на стул, скрипнувший умирающим лебедем под его весом, и подставил лицо под влажное полотенце, которым Порш решил убрать свернувшуюся кровь. Ощущать на себе любимые руки после серьезной размолвки было так же приятно, как выиграть в лотерею или исполнить детскую мечту. Кинн с готовностью подставлял лицо под теплые шершавые пальцы, забив на боль в ранках, и счастливо жмурился, впитывая всем телом присутствие, запах, дыхание Порша.       — Готово. Че тебя явно пожалел. Думал, он сильнее приласкает.       — Я тоже. Иди ко мне. Пожалуйста. Я просто обниму, Порш, мне нужно… мне важно почувствовать тебя рядом.       — Бесишь, — несмотря на резкие слова и ворчание, Порш легко позволил Кинну обнять себя за талию и притянуть меж раздвинутых бедер. А затем и вовсе зарыл пальцы в волосы, поглаживая и копошась, так привычно и правильно, что больно защемило внутри.       — Маленький мой, — прошептал Кинн в грудь Порша, все крепче вжимая его в себя. — Я так скучал…       — Я тоже, гадина противная, — отмахнулся Порш, но рук не убрал, все еще наводя на голове Кинна одному ему известный порядок. — Чего у тебя мышцы такие забитые? Херово спал?       — Без тебя все не так. Я не мог на кровати спать. Она тобой так пахла, и я не смог себя заставить.       — Секунду. Ты на полу все эти дни спал?!       — Ну да. Не холодно же.       — Кинн, ты идиот, можно было спальник приволочь, можно было любую гостевую занять, можно было еще одну кровать в комнату засунуть, а ты спал на полу? Серьезно?..       — Я не мог оттуда уйти. Вся спальня насквозь пропахла тобой, малыш, — Кинн приподнял голову и зарылся носом в кожу Порша, пахнущую потом и его любимым парфюмом. Поцеловал возле сердца, потерся щекой о красиво очерченную грудную мышцу, чуть ли не мурлыча от удовольствия. — Я не знал, когда ты вернешься и вернешься ли вообще, старался сохранить этот запах, потому что вещи ты все забрал. Кстати, о вещах.       Кинн порылся в кармане и вытащил футляр, похожий на тот, что используют для обручальных колец — маленькую темно-серую коробочку в виде куба. И протянул ее Поршу на ладони, вопросительно заглядывая в фениксовые глаза.       — Только не говори, что там это блядское кольцо с гербом семьи? Я тебе его в глотку запихаю.       — Нет, Порш, не оно. Открой.       Порш несмело взял коробочку, покрутил, сомневаясь, открывать или нет, все же поддался искушению и замер. На белой бархатной подушечке лежала половинка его медальона с кометой. Красиво обточенная мастером и инкрустированная парочкой маленьких бриллиантов.       — А где вторая?       Кинн оторвал одну руку от поразительно тонкой для мужчины талии Порша и оттянул ворот свитера, обнажая вторую половинку медальона, висящую на жестком шнурке. Тоже обточенную и тоже с бриллиантами.       — Ты придурок ебнутый, Анакинн Тирапаньякул. Боюсь представить, как матерился мастер, крепя на дешевый сплав с рынка бриллианты.       — Их укрепили еще одним сплавом, Порш. И да, ты прав, мастер матерился не хуже Вегаса, но переделал. Ты примешь обратно медальон? И меня?       — Кинн, сейчас предельно серьезно скажу: мне все еще больно. Поэтому я буду язвить, подкалывать, цеплять тебя по мелочам, потому что иначе это все накопится, рванет и мы просто разлетимся друг от друга. Я не знаю, когда это закончится, когда я тебя прощу и смогу ли это сделать в принципе. И, если ты к этому готов, то я готов попробовать еще раз. Но ты сам понимаешь: третьего шанса у тебя не будет.       — Клянусь, Порш: я тебя не подведу, — Кинн взял вторую ладонь Порша в свою и поднес к губам, сразу после прижимаясь к ней щекой, как ребенок.       Порш выпутался, присел на колено перед Кинном, спиной к нему, и протянул коробочку через плечо.       — Застегни.       Кинн дрожащими руками расстегнул замочек и с третьего раза смог его зацепить, сразу после с урчанием приникая к смуглой шее, выцеловывая и вылизывая вкусную, соленую от пота кожу. Его сердце снова было рядом с ним, ластилось в ответ на поцелуи и ворчало, что Кинн себя все это время не берег.       — Малыш, пошли в спальню? Вдруг мелкие завалятся, — Кинн окольцевал талию вставшего на ноги Порша рукой, вжимая его спину в свою грудь.       — Не-а, сидим тут. Стены картонные, сам прислушайся, — Порш красиво прогнулся, ложась грудью на разделочный стол. На последних остатках самоконтроля Кинн прислушался и реально различил тихие постанывания Порче, неясные возгласы и шорох стягиваемой одежды, раздающиеся из второй спальни.       — У Кима почти год секса не было, они на кухню вылезут не раньше, чем через полтора — два часа.       Кинн согласился, что в словах Порша есть зерно истины, поэтому уже намного свободнее прижал его к себе, потираясь об отставленные ягодицы пахом. Ширинка давила на затвердевший член до боли, от жара кожи под ладонями мозги плавились в лужу, да и Порш не добавлял спокойствия, ерзая и напрашиваясь если не на шлепки, то на легкую грубость и следы от пальцев на крутых бедрах.       — Хиа’, можно у вас резинки одолжить? — раздалось робкое от двери, и Кинн порадовался, что не успел стащить с Порша вещи. К счастью, Че дальше порога не заходил и воспитанно прикрывал глаза ладонью.       — На, ванна ваша, кыш, — Порш выудил из аптечки пачку презервативов и флакон смазки и швырнул их брату.       Порче ловко собрал рассыпанное и свалил, пока Кинн обиженным котом фыркал Поршу в ухо:       — Хуле им ванную и резинки? А мы как будем?       — Кинн, ты взрослый лось, хоть по слюне дрочить можешь, а они мелкие еще, им нужнее. И вообще, это первый раз моего брата, имей совесть.       — Не хочу совесть иметь, хочу тебя, — избито скаламбурил Кинн, давя на лопатки вернувшегося Порша, чтобы тот занял прежнюю позицию, с которой открывался роскошный вид на изящную шею, широкие плечи, божественные лопатки и подтянутую талию, которой Кинн без шуток был готов петь серенады.       — Ты шутишь, как древний дед. В аптечке еще одна пачка есть, и смазка тоже, только жидкая.       — Другой разговор, — оживился Кинн, дотянулся до аптечки и нашел благословенный одноразовый пакетик со смазкой и початую пачку презервативов. — Ты пустой?       — Если бы был не пустой, не подпустил бы тебя к своей жопе, не тупи. Неделю не виделись, а ты уже тормозишь. Вечно за тобой присмотр нужен.       — Присматривай, а кто против, — отмахнулся Кинн, размашисто толкаясь в Порша хорошо смазанным пальцем. Было уже, чем он ожидал, Киттисават явно не играл с собой в одиночестве, чему Кинн был эгоистично и глупо рад. — И вообще, хуле пачка початая?       — Потому что у Макао бурная личная жизнь, — Порш приподнялся на цыпочки, позволяя протолкнуть уже два пальца поглубже. Свободной ладонью Кинн придержал его бедро, огладил бок, скользнул на ягодицы и оттянул в сторону, сглатывая слюну, появившуюся от открывшейся соблазнительной картинки. Он бы с удовольствием встал на колени и довел Порша до оргазма рукой спереди и языком сзади, но тот позволял подобные ласки только после тщательной подготовки и душа, поэтому настаивать Кинн не смел, но на покрасневший и припухший анус все же сплюнул, заодно немного облегчая тугое скольжение — смазки в пакетике было не так уж и много, следовало экономить.       — А Макао тут при чем?       — А откуда, ты думаешь, все здесь взялось? Он нам и шмотки, и жрачку, и лекарства передавал, все по списку Че. Заволок на этаж, посмотрел на нас, как на дебилов, и еще разок в машину смотался. М-м-м, да, туда, еще раз, Кинн!.. — Порш прогнулся сильнее, но все же собрался с мыслями и продолжил, пока Кинн жадно наблюдал, как три его пальца методично ходят туда-сюда в тесноте и жаре покорного, отзывчивого на ласку тела. — Завис, правда, минут на двадцать, видать, тогда с Тэ пачку и начали.       — Вырос пиздюк, — с оттенком гордости протянул Кинн и тут же осекся, прерывая бойкий ритм: — Погоди, в смысле с Тэ? С моим Тэ?       — Слышь! Поосторожней со словами, сучонок, а то придется мне в твою жопу стучаться. «Мой Тэ», ты посмотри, бля, на него!       — А ну тихо! — Кинн отвесил чувствительный шлепок по крутящейся перед ним округлой заднице и еще глубже вставил пальцы, безжалостно давя на простату, отчего Порша размазало по столешнице. — Ты понял, что я имею в виду. Я правильно понимаю, что мой лучший друг трахает моего младшего кузена?       — Не, Макао сверху, насколько я знаю, — Порш качнул бедрами навстречу толчкам, опираясь руками на край стола. — Макао жопу Тэ трахает, а Тэ Макао — мозг. Кхун как-то… м-м-м, туда, блять, да… Кхун как-то говорил модное выражение, м-хм! Типа «услужливый актив, сучка пассив» или как-то так.       — Service top, power bottom? — переспросил Кинн, до красных полос сжимая мягкую, нежную кожу на ягодице Порша, приятно порозовевшей от предыдущего шлепка. — Это многое объясняет. С Тэ где сядешь, там и слезешь.       — То-то Тайм на нем так долго катался.       — Тайм — исключение. Тэ не гадит там, где живет, хотя, видит Будда, этому долбоебу яйца в морской узел хотелось завязать даже мне.       — Ну, считай, Макао удовлетворил нашу общую околосексуальную фантазию, — хохотнул Порш и тут же протяжно и низко застонал сквозь зубы, позволяя Кинну вставить мизинец. — Тайм в Японию съебался, на ближайшие полгода, лечить тонкую душевную организацию и отсутствие яиц, а Тэ теперь как сыр в масле катается.       — Макао пиздюк еще, что он там может.       — Не скажи. Он ему… ноги целует… Буквально, я сам видел. И обнимает иногда так, что Тэ плачет… Кинн, если ты продолжишь, я кончу.       — Кончай, — предложил Кинн и просунул руку под Порша, нащупывая его небольшой напряженный член, чья головка изрядно запачкала предэякулятом напряженный пресс.       Порш до упора подался назад, покачался туда-сюда, почти соскальзывая с пальцев и сразу же надеваясь обратно, толкнулся в кулак Кинна и забрызгал стол и шкафик под ним спермой. Кинн накрыл его спину грудью, выцеловывая мокрые узоры на шее поверх частящего пульса. Сквозь сорванное дыхание и грохот сердец просачивался специфический шум из ванной — плеск воды пополам с возгласами, приглушенными стонами и хлопками кожи по плитке.       — Я надеюсь, он не ебет его там без резинок, — вслушавшись в ровный и быстрый ритм, пробормотал Порш.       — Ким придурок, а не идиот. Да и Че бережет, не ссы, — отмахнулся Кинн и продолжил как одержимый вылизывать мокрую от пота шею Порша. — Ну что, малыш, отдохнул?       — Дай еще пару минут, — попросил Порш, поворачивая голову набок, чтобы добраться до губ Кинна и затянуть их в долгий и мокрый поцелуй. Да, с точки зрения морали они поступали не очень хорошо, трахаясь на одной территории с младшими, но Кинна это волновало мало. Все они уже не маленькие, да и ниже пояса одинаковые, к чему стесняться.       Поудобнее переложив разнеженного, мягкого после оргазма Порша на столешнице, он натянул презерватив, мимолетно порадовавшись, что у них с младшим кузеном один размер, и на ближайшие полчаса выкинул из головы вообще все мысли: роскошный горячий мужчина перед ним стоил того, чтобы любить его без остатка.       В ванной Ким жадно посасывал губы Порче и дрочил ему прямо под хлипким душем, заставляя биться затылком и ягодицами о стенку душевой. Внизу Макао, привезший идиотам-родственникам еду и лекарства, спрятался за тонированными стеклами на заднем сидении внедорожника и быстро двигал кулаком по члену, вслушиваясь в бархатный, мурлыкающий голос Тэ в трубке и сквозь стоны обещая хорошенько развлечься в спальне старшего вечером. В доме главной семьи Вегас зажал под лестницей Пита, а Танкхун, свободный от прошлых обязательств и гнета отца, рыдал на плече Арма, пока тот нежно гладил вздрагивающую худую спину своего буйного нанимателя и обещал, что никогда не покинет.       Это не была новая книга жизни, скорее, чистый лист в уже исписанном наброске, но Тирапаньякулы отчаиваться не собирались — сколько бы им не оставалось времени на земле, ходить по ней они собирались исключительно за руку с любимым человеком.