не смог
Пустая, средних размеров комнатка. Зал, предназначенный для приёма гостей, пышных празднований или милых семейных посиделок. Раньше он и был таким — небольшая компания киотских студентов, пара литров саке, из-за которого проводишь часть ночи в обнимку с унитазом, громкое караоке до 11 вечера, иногда более спокойные развлечения вроде твистера, подаренной Годжо приставки с гонками. Эти тонкие нежные стены помнят столько радостных криков, трогательных слёз, счастливых признаний. Сплошной позитив, который должен пробиваться сквозь туманную улицу, серый с виду балкон. Но...
Теперь каждый маленький момент, что делал эту квартиру такой уютной и любимой, — не нужен; он утерял свой смысл, как и каждое воспоминание. Не для всех, но точно для одного.
По ощущениям стол, что всегда стоял по центру, почему-то сдвинулся к стене. Он стал меньше. Тверже. Уродливее. Красивый узор дерева сменился на монотонную старую мебель, которую стоило бы выбросить при первой возможности. Стул неудобен, до ужаса давит на хрупкую, сгорбленную над полупустой тарелкой, спину. Да и еда, кажется, гнилая. Вся в паутинах плесени, отталкивающая и воняющая разложениями органических волокон.
Юта глядит в плоскую ёмкость около получаса. Или часа. Или двух. Часы давно перестали работать, ведь некому отнести их в ремонт или хотя бы проверить наличие батареек, лишний раз прокрутить стрелки сзади. Секунда за секундой наблюдения всё больше убеждают не есть. Хотя... он не особо-то и хотел. Всматриваясь в каждый листочек салата, обёрнутый в кунжут рис, симметрично приклеенный нори — его тошнит. Он должен съесть это. Должен заставить себя. Ведь... он обещал. Обещаний необходимо придерживаться.
Заставляя себя, спустя три часа невзаимного зрительного контакта, Оккоцу берёт вилку, погружая небольшой кусочек на язык. Отсутствие вкуса даёт о себе знать. Такое же пресное, серое, как и комната вокруг. Совсем безжизненное. Не имеющее смысла, как попытка заставить себя поужинать.
— Должно быть, этого хватит. Я... пытался. — начинает было, но понимает, что не достиг даже десятого процента успеха. Он обещал. Обещал не кому-то второстепенному, а Тоге, что поест. Значит, он должен продолжать.
Заталкивать в себя сыроватую, лишённую специй и любви в готовке пищу оказалось трудно. Физически тело охотно требовало больше, намекая сквозь урчание и частые боли в области желудка, а вот психологически... Юта просто не мог. Каждый кусок ощущается, как мёртвая, убитая тобой же, плоть. Украшенная семенами, милыми вырезками, но человеческая, ко всему прочему, гнилая. Около половины негустой по составу тарелки осталось нетронутым. Силы, отведённые на церемониальное занятие, улетучились ещё во время второго часа сталкерства в одну точку, будто еда сама справится с ролью обеспечения организма необходимыми веществами. За усталостью последовала истощённость. Не сказать, что Юта был особо живым последние полгода, а после изощрённой пытки, устроенной негласной диетой, максимально иссяк, вернувшись к начальным скудным формам. Он избегал смотреть в зеркало, осознавая, насколько плачевна ситуация: оверсайз хоть немного скрывал очевидную худобу и недостаток веса. Однажды, в подобном приступе истерики, вызванном голодом и раздражением, он разбил своё отражение, а вскоре спрятал осколки в мусорный мешок, который так и стоит у раковины.
Осознав, к чему пришёл, маг наклонился над посудой с пониманием, что не будет есть. Он не может. Не хочет. Не сможет и не захочет. Комок в горле плавно сковывал хоть малейшую попытку пробить аппетит. Вместо него внутри пищевода резко выстроилась тропинка, желающая выбраться. Брюнет сорвался с места, помчавшись в рядом расположенную ванную комнату. Повалившись на колени, он испустил всё то, что пытался запихнуть в себя, используя лишь минуту.
Три часа и минута. Звучит ли это равноценным обменом?
Длинная чёрная чёлка окутала часть шеи, прилипая к подбородку, вискам, лбу и всему, что выявляло хоть малейшую влажность. Оккоцу забыл, что должен собирать волосы перед таким процессом, ведь обычно это делал Инумаки. Настолько невозмутимо, ласково собирал пряди в правую ладонь, охватывая совершенно всё, что может мешать, и настолько же заботливо протирал оставшиеся капли на уголках губ или подбородке пальцами, словно это лишь мелкие царапины, а не отвратный акт извержения. Справедливости ради, в те редкие моменты чаще всего лишним был алкоголь. Немного переиграв в ставки, поверив в себя, Юта всегда брал больше, но также понимал, что гарантировано получит отравление, за которым последует ухаживание. Изощрённые жертвы, особенный мазохизм, которым он больше наслаждался, чем страдал, чувствуя гарантированное преимущество. И каждый раз Тоге находился рядом. Каждый раз связывал костяшками волосы. Успокаивал, вытирал, умывал, торчал около раковины хоть по часу, но не бросал. Мог не спать после тяжёлой миссии, не есть после голодного дня, лишь бы оказать свой максимум тёплых ухаживаний — от банальных слов поддержки до полного надзора строгой медсестры, о чём иногда подшучивал Оккоцу.
***
— Хей, Кангоши-сан. — лёгкий, даже игривый тон, — Не обязательно контролировать каждый мой глоток воды.
— Цуна майо: пей молча. — в ответ более резкий, как сенсей, что требует отработки плохо написанного диктанта, но с настоятельно протянутым стаканом.
***
Синие, сменившие оттенок на мутный серый, глаза виновато изучают допустимый радиус — приборы, поверхность стола, еда перед носом. Вдруг левое плечо мягко вздрагивает, а за ним действие повторяет правое, дальше двигаясь в унисон. Слышится детский, обиженный всхлип, тонкий мальчишеский голос, что еле выдавливал "не хочу", пробивался по стенам зала, метаясь, как шарик.
— Не могу. Я не могу. Я не могу! — вновь жалуется Оккоцу, хватаясь левой ладонью за локоть. Страховка, что обычно срабатывала во время приступов тревоги или плача, неплохо помогала ему держаться в порядке.
Несколько всхлипов срываются, оставляя звук неровного дыхания. Он пытался заплакать, как обычно заканчивался практически каждый пустой день, но не смог. Слишком частые рыдания выжали тёмные круги на максимум, сделав их гуще, больше, страшнее и красноречивее, чем любая профессиональная справка. Количеством излитых слёз не описать ту боль, что ежедневно гложет юношу, возвращая глубокие проблемы с циклами бодрствования и сна. Теперь границы исчезли, оставив разрушенные очертания потребности в отдыхе и её отсутствующей реализации.
Особый забыл, когда последний раз полноценно спал. Не мучаясь стандартной бессонницей, не крутясь от того, что неудобно, не вспоминая ужасные кровавые образы перед сонной пеленой. Нормальные 7 часов сна кажутся сказкой.
Он забыл, когда последний раз нормально ел. Больше, чем три глотка воды при приступах тревоги, дабы запить успокоительное, и ломтик корочки хлеба, чтобы усмирить урчание.
Он забыл, когда вообще дышал спокойно. Размеренно. Без неосознанного страха, без паранойи, без пугающих силуэтов, без тошнотворных галлюцинаций.
Он забыл, когда хоть немного улыбался, сменив выражение лица на страдальческое. Опущенные уголки губ вовсе не кажутся милым трендом в социальных сетях или отличительной чертой.
Он забыл себя. И, кажется, даже не думал вспоминать.
В следующий момент тарелка с кашей слетает на пол. За ней стакан и любой смежный столовый аксессуар. Нет ничего красивее и символичнее, чем горстка стекла, что отдельными фрагментами разлетелась по деревянному полу. Следом в ладонях задерживается ваза с высохшими стеблями цветов — и через мгновение пополняет коллекцию хрусталя кучей мутной воды, что беспорядочно омыла светлый ламинат вместе с сухими ветками — таковыми, между прочим, они никогда не были. Тоге всегда брал на себя живой декор и ценой жизни ухаживал за мельчайшим листочком.
Юте понадобилась минута, чтобы разбить половину зала. Телевизор, что висел на надёжном креплении, рухнул следом, разбавляя коллекцию. И как только характерный стук материала с грохотом рухнул на пол, он ненадолго пришёл в себя, осматривая срыв — настолько разрушительный, что ни одну технику не описать. Не заметив как, Оккоцу уже повалился на колени, рассеянно блуждая долю секунды синими радужками по оставшимся голым, ободранным стенам.
— Я устал от этого, Тоге. — маг плавно укладывается на пол, словно виноватый питомец, и медлительно приобнимает плечи, мягко потирая ткань размеренными, цикличными движениями. — Прости, что разгромил нашу квартиру. Мне так стыдно. Погладишь меня?
Он запрокидывает голову назад, заглядывая в молчаливое выражение блондина над его макушкой. Смиренное, ласковое и, как всегда — домашнее. Тот хлопает себя по колену, предлагая утешение единственным работающим для Юты способом, а в следующий миг успокаивающе гладит пряди, запутывая длинные пальцы. Неощутимо...
Оккоцу так желал увидеть возлюбленного, что всю процедуру сидел с закрытыми глазами. Транс, что поглощал разум, побуждал никогда не прекращать эту, в какой-то мере извращённую, но понятную фантазию.
Полчаса брюнет лежал без движения, воспроизводя цикличные движения сперва в своей памяти, а после переводя это на ощущения, сравнивая с прошлыми разами. Кажется, практически так же, как если бы Инумаки делал это сам. У него всегда получалось успокаивать и повышать настроение лучше любого антидепрессанта. Даже без слов его поддержка стоила многого.
Юта включил внутренний проигрыватель фильмов, воспроизводя каждую сцену, как отлично нарисованную картину перед глазами. Любой кадр был основан на реальных событиях и запечатлён ярче, чем качественная фотоплёнка: тонкие, чувствительные прикосновения прохладных пальцев к плечам, чтобы притянуть в объятья; невинные, шустрые поцелуи по всему лицу, как разбросанные метки солнца; поправление растрёпанных волос фалангами с расчёсыванием, так нежно, чтобы лишний раз не потянуть запутанные волоски после сна; благоговейный дурашливый шёпот на ухо либо с ехидным намёком, либо с глупой просьбой принести последний моти с кухни.
Миллион жестов, и все в одном человеке. Те, которые навечно запомнил Юта и чувствовал каждый раз, будто заново; так по-живому, по-настоящему. Так по-больному. По-пустому.
Но вдруг калейдоскоп даёт сбой. И кончики пальцев теперь с характерными бордовыми следами. И всегда прилежный маникюр становится забитым могильной землёй. И глаза больше не излучают надёжную привязанность, меркнут, как дешёвые краски. И поцелуи оставляют после себя маленькие кровоточащие раны, а губы, полностью искорёженные царапинами и кровавыми подтёками, синеют. А волосы растрёпаны не только у Юты.
Брюнет открывает глаза, чётко вспомнив жуткую прямоугольную кровать, полностью бессильное, в белом, символизирующем чистоту, кимоно тело. Он настоял, чтобы цвет был строго белым, несмотря на традиционное правило выбирать чёрный, характерный для мужчин испокон веков. Опрятный незаметный макияж, что лишь вернул молодому лицу прежнюю невинность и лёгкость, вместо испорченных кровью щёк и залитых трещинами губ. Мелкие, закрашенные тональным кремом швы, что свели разодранное горло воедино. Мирно распадающиеся на подушке волосы, которые по утрам Оккоцу любил накручивать на палец. А затем момент — и совершенно весь образ горит в специальной длинной печке; рядом, с тяжёлой ладонью на надплечье, Годжо, что без лишних слов провожает в последний путь.
Одной из традиций похорон является положить с покойником то, что он любит. То, что хотел бы подарить. И просто то, что вас когда-то связывало общими эмоциями. Каждый из студентов внёс свой незначительный подарок: тёплый коллекционный шарф от Панды, что они никак не могли поделить; новый диск недавно выпущенного файтинга, что Ину так мечтательно ждал — от Годжо; заколки, что в шутку часто пытались прикрепить на «нестильную» чёлку — от Нобары; небольшое фото со всеми выпускниками колледжа, как душевный знак, и проводные наушники, что удовлетворяли необходимое одиночество на общей кухне — от Юджи; глупые отфотошопленные открытки, что Тоге бездумно создавал ради встречного недовольства и бурчания — от Мегуми; пара злаковых батончиков с ягодами и орехами, что без конца заканчивались — от Маки.
И...
Самым последним Юта добавил обручальное, платиновое кольцо, которое намеревался надеть на палец. Но не смог, ведь боялся прикосновения к навечно замороженным рукам. Поэтому оставил на груди, ближе к сердцу, закрыв прощальную церемонию.
Представить только: он около года думал над предложением. Выбирал лучшее место, подходящий момент, чтобы признаться, событие, чтобы украсить день и дату, запомнив навсегда. Репетировал речь шёпотом перед зеркалом, пока Тоге прогуливался или занимался посторонними делами вне квартиры. Тщательно искал дорогой, подчёркивающий фигуру костюм, продумывал список гостей и предстоящий банкет. Старательно откладывал деньги с бесконечных заданий, чтобы... Теперь остаться ни с чем.
Его мечты о браке навеки останутся лишь мечтами.
— Я жалею, что не сделал этого раньше. — вяло мямлит парень и поднимается с места, покидая разрушенный зал.
Около получаса Оккоцу опирается предплечьями на перила любимого балкона. Самого родного за пять лет отношений и три года совместно прожитых в этих стенах. Он знал каждый уголок, обожал его, придавая особое значение — столик справа, недалеко от двери на балкон, предназначен для Тоге. Тот любил усесться на кресле, сложив ноги в позе лотоса, наблюдать за городом, безмятежно пробуя только что купленный онигири. Либо смотреть на Юту с особым загадочным подтекстом без объяснения.
А Юта всё так же стоял, глупо рассматривая многоэтажные отели поблизости, однотипные занавески, мрачные огни живого города, но не Тоге. И теперь, спустя все страдания, он осознал, сколько влюблённых взглядов потерял. Лишь бы поймать близкое, светлое личико, монотонное, но его возлюбленное, вновь...
Юта забрал прах себе. Около нескольких дней старательно изучал сайты в попытке досконально понять садоводство, процесс пересадки и удобрения, чтобы из пепельной субстанции сотворить произведение искусства. По истечении сорока девяти дней его права на эти серые песчинки когда-то любимого мальчика перестанут действовать, а на родное кладбище гордое семейство запретило вход со словами: «Проклятому плоду родственный покров не надлежит», — и, казалось бы, большего не надо.
В итоге, собравшись с силами, юноша полночи мастерил маленький горшок, трясущимися руками заправляя землю, усаживая немного испачканный фиолетово-белый лепесток.
— Я жалею, что раньше не ценил твои объятья, — в глухоту ночи шепчет Оккоцу, опуская лоб на железный каскад. — Точнее, я ценил, но не так, как мог бы сейчас. Вот бы ты вновь обнял меня. Пожаловался, что я кручусь во сне и постоянно отжимаю одеяло. Что я торчу на морозе около часа без пледа. Что забыл полить магнолию, пока ты отсутствовал.
Юта поднимает решительный взгляд на тусклый, будто лишённый смысла месяц и разбито, одновременно с этим ласково улыбается.
— Луна сегодня красивая, правда, Тоге?
Выровнявшись, парень поднимается на перила, в следующее мгновение стоит ровно, как оловянный солдатик, совсем не обращая внимания на узость каркаса и длину обуви. Неважно. Он держит баланс.
— Мне так нравилось, когда ты каждый раз указывал на луну. Такое классическое признание в любви, но ты делал это ежемесячно, так же, как впервые. А затем самодовольно несколько раз кивал после моего ответа. Хаха... — краткий, до боли острый смешок вырывается из груди мага, пока скромная слеза скатывается по щеке и намеревается упасть, но его ладонь вовремя перехватывает каплю. — Я стал таким плаксой. Стыдно. Ты бы уже давно вразумил пинком. Знаешь, просто...не стоило жертвовать собой. Я мог бы справиться сам. Вызваться добровольно. Я мог бы столько сделать, но не стал. Мне так жаль...
Напоследок, прокручивая те ужасные дни своей уничтоженной бренности, Юта вспоминает, как ожидал Инумаки с простой, ничем не угрожающей миссии. Он отправился не сам. Сильных проклятий не формулировалось с поры рассеивания Сукуны. Бояться совершенно нечего. Получив желанный звонок в дверь, он восторженно открывает её, собираясь как можно быстрее провести избранника внутрь — романтический ужин вот-вот готов. Но перед ним Годжо. До жути молчаливый и поникший.
Юта помнит, как услышанное заставило мир внутри него исчезнуть. Поникнуть в одно мгновение и оставить ни с чем. Как все его органы сжались вместе, перекрывая доступ кислорода.
Оказалось, очередная ошибка привела к смерти одного из студентов. Всего лишь одного. Студента. Колледжа. Всего лишь того, кто в последний момент понял, насколько критична ситуация, и так свойственно ему пожертвовал собой, оставшись не спасённым. И в тот же момент маг понял, откуда взялась эта навязчивая мысль — отговорить или вовсе не пустить Тоге на миссию. Он чувствовал, как хочет сорваться и, словно капризный ребёнок, сцепить его ноги своими объятиями, шепча глупое «Не пущу». Но не стал двигаться. Позволил случиться этому, ведь психолог давно настаивал отпускать тревогу в, казалось бы, самые непринужденные и обыденные моменты. Жаль, что Юта никогда не умел попадать в тайминги.
Серые ободки глаз неопределённо бродят по разнообразным производственным крышам. Заглядывают в яркие от праздничных гирлянд окна. Вывески, графично оповещающие о наступившем осеннем празднике. Местами толпы людей, ожидающих ночного запуска фейерверков. Они так радостно смеются, скупая любую сладость с недалеко расположенной мини-ярмарки. Так счастливы потому, что не одни. Что имеют смысл. Во всём.
Характерный праздничный сноп. Вскоре звучит томный вдох. Виновато облизанные сухие корочки на губах. Умиротворённый шёпот.
— Прости, Тоге. Я не выдержу.
Юта делает последний, немой шаг вперёд.
