1. Полиантес цвета мяты
7 апреля 2025 г., 20:44
Если бы ему раньше сказали, что он окажется в таком положении — беспомощно раскинувшись на нагретом капоте чужой машины, чувственно выгибая спину под широкими ладонями, утопая в натиске голодного, жадного прикосновения, что не оставляет ни единого шанса на отступление, он бы только презрительно хмыкнул, сверкнув ледяным взглядом из-под прядей мятных волос.
Но вот он здесь, с колотящимся в рёбра сердцем, с затуманенным взглядом, с искусанными и иссушенными горячим дыханием губами, которые снова и снова находят чужие, сгорая от желания, опаляясь о вкус мяты, туберозы и сигарет.
Металл под ним всё ещё непривычно тёплый, и, несмотря на пронизывающий ночь холод, воздух невыносимо густой и пропитан запахами дешёвого бензина, асфальта, а также чего-то пряного, незнакомого, что принадлежит только одному человеку.
Неоновый свет заправки рябит в глазах, отбрасывая на кожу призрачные, синие и алые отсветы, и мелькает по зажжённым фарам, которые горят, словно пара хищных глаз, выжидающих добычу. Вдалеке слышится низкое, глухое рычание мотора — кажется, что сама ночь урчит в предвкушении.
Чонгук нависает над ним, зажимая в капкан собственного тела, с безжалостной, убийственной улыбкой на губах. Бровь приподнята, металлический блеск пирсинга отбрасывает блики в слабом свете, а длинные пальцы, унизанные массивными кольцами, крепко сжимают пышные бёдра, не давая сдвинуться ни на миллиметр.
Чонгук знает, что он не сопротивляется. Знает, что не хочет этого делать. Его взгляд — ленивый, полуприкрытый, обманчиво-расслабленный — прожигает насквозь, проникает под кожу, требует, чтобы Тэхён окончательно сорвался, перестал думать, отбросил свои сомнения и страхи.
— Ты ведь понимаешь, что мы оба изгои, — рокочет Чонгук низким, немного хриплым голосом, растягивая слова так, будто смакуя каждую букву, будто позволяя Тэхёну прочувствовать их кожей. — Нас сторонятся. Нас боятся. Нас хотят, но не смеют приблизиться.
Он говорит, наклоняясь ближе, так, что горячее дыхание обжигает чувствительную кожу под челюстью, так, что слова становятся чем-то большим, чем просто звуками. Его пальцы зарываются в волосы, сжимают мятные пряди, заставляя наклонить голову чуть назад, открывая шею, заставляя чувствовать себя чертовски уязвимым.
— Но только изгои и правят этим миром, — Чонгук цокает языком, словно забавляется, словно в его словах есть неизбежность, с которой Тэхён уже не может спорить.
Он не отвечает. Лишь шумно выдыхает, глухо упираясь в грудь Чонгука ладонями, но не отталкивая. Жара капота жжёт сквозь ткань одежды, и кажется, что всё внутри плавится — слишком сильно, слишком быстро, слишком необратимо.
— Ты… Хочу, чтобы ты был моим изгоем, — выдыхает Чонгук, прежде чем впивается в его губы с силой, которая рушит все стены, с напором, который сметает всё на своём пути, с жадностью, которая не оставляет сомнений в том, кто здесь главный.
А Тэхён? Он всего лишь крепче сжимает пальцы, оставляя полумесяцы от чуть отросших ногтей на коже Чонгука, запоминая момент. Потому что да, он тоже знает — назад пути нет.
***
Вода льётся тонкими серебристыми нитями, разбиваясь о бледные пальцы, остывая на коже прежде, чем исчезнуть, и стекая в идеально вычищенный сток. Тэхён проводит ладонями по запястьям и скользит выше, ощущая прохладу металла — кольца привычно впиваются в суставы, оставляя мимолётную тяжесть. Он поднимает взгляд, встречая своё отражение в зеркале: бледный, почти фарфоровый, с мятными прядями, небрежно падающими на лоб, с застывшим, отрешённым выражением, как будто сам себе не принадлежит, как будто заперт внутри этой тусклой оболочки. Зеркало трескается от напряжённого внимания — не в буквальном смысле, но он ощущает это кожей. Люди смотрят. Они всегда смотрят. Слишком долго, слишком пристально, но никогда не говорят. За спиной в тишине перемещаются силуэты, кто-то кидает быстрые взгляды, кто-то замирает на секунду, прежде чем отвернуться. Он привык. Привык к этим взглядам, к этому необъяснимому притяжению, которое заставляет людей наблюдать, но не приближаться. Школа — место жестокое, пусть стены здесь мраморные, а коридоры пропитаны запахом дорогих духов и власти. Здесь всё делится на группы, на касты, иерархия выстроена чётче, чем в волчьей стае. Популярные альфы — золочёные наследники семейных империй, омеги — утончённые, манерные, спрятанные за витринами привилегий, и те, кто посередине — серая масса, безликие статисты. Но чужаки, изгои… они вне системы. Они выше неё. Или ниже — зависит от того, с чьей стороны смотреть. Тэхён — альфа, но никто в это не верит. Слишком мягкие черты, слишком тонкие запястья, слишком изящные движения, словно танец даже в самой обыденной походке. Чужие взгляды всегда скользят вниз, на хрупкое телосложение. На узкую талию, стройные бёдра и округлые ягодицы, и снова поднимаются на слишком полные губы и длинные ресницы, под которыми прячется лёд. Он не раз слышал за спиной перешёптывания, смех, предположения. «Какой же он омега…? Настоящий вообще?» — тихий хохот, завистливый или восхищённый, он не разбирает. Ему неинтересно. Он не оправдывается. Чёрный кружевной воротник слегка давит на шею, серебряные цепи холодят ключицы. Одежда в облипку — тяжёлая кожа брюк, массивные ботинки, едва заметные перчатки с обрезанными пальцами, длинные ногти, накрашенные чёрным лаком. Готический шик, безупречный, подвластный немногим. Он выглядит так, будто сошёл с картины тёмного ренессанса — порочный ангел в цвете ночи и роскошного декаданса. И он выныривает из своих мыслей только тогда, когда чувствует лёгкий толчок в бок. — Хватит любоваться собой, — голос ленивый, с едва заметной усмешкой, как всегда — ровный, безразличный, словно Юнги говорит не с лучшим другом, а с отражением в запотевшем стекле. Тэхён медленно поворачивает голову, встречаясь с тёмными глазами Мин Юнги — единственного человека, который не отводит взгляда, единственного, кто приближается настолько близко, что не страшится обжечься. Такой же одиночка, но преданный. — Опоздаем, — бросает Юнги, чуть дольше обычного задерживаясь взглядом на его лице, прежде чем развернуться на каблуках и направиться к выходу. Тэхён задерживается ещё на секунду, изучая своё отражение. А подростки позади всё ещё смотрят. Всё ещё не говорят. И это его устраивает. Он в спешке выходит из туалета, а холодный свет ламп режет воздух, словно тонкие лезвия, скользя по его коже, отражаясь в серебряных украшениях, вспыхивают в приглушённой зелени мятных прядей. Юнги идёт рядом неспешной походкой, напоминая о том, что есть только два типа людей: те, кто подчиняются правилам, и те, кто на них плевать хотел. Они оба из второй категории, только Тэхён отвергает систему молча, вычеркивая её существование из своей жизни, а Юнги смотрит ей в глаза с насмешкой, разрезая спокойствие своим бесстрашным равнодушием. Коридоры школы тянутся длинными артериями, заполненными шелестом голосов, гулкими шагами и движением, от которого хочется замедлиться. Хочется замереть, позволить всему этому бурлящему, кипящему хаосу просочиться мимо, не задевая, не вторгаясь в его личное пространство. Всё здесь пропитано атмосферой ложной элитарности — светлый пол отражает тени проходящих студентов, позолоченные пластины с фамилиями спонсоров поблескивают под светом люстр, высокие окна пропускают сероватый, приглушённый свет улицы, разбавленный мягким сиянием рекламных огней и дальних небоскрёбов. Школа просто отдельный мир, застывший в полупрозрачной реальности, где важно не то, кто ты есть, а то, какую роль играешь. Каждый занимает строго отведённое место, а попытки его покинуть заканчиваются общественным забвением или изоляцией, что зачастую одно и то же. Есть те, чьи фамилии звучат громче, чем их собственные имена. Есть хрупкие, ухоженные, запрограммированные на игру в идеальность создания, в зависимости от денег, связей и внешности поднимающиеся в рейтингах или опускающиеся в тень. Все остальные — просто фон, серое пятно массовки, существующей лишь для того, чтобы оттенять яркость главных действующих лиц. Тэхён не принадлежит ни к одной из этих групп, хотя его место могло бы быть где угодно. В глазах большинства он загадка, разорванная между восхищением и недоумением, между непониманием и странной, необъяснимой завистью. Ему не место среди изгоев — он слишком утончён, слишком красив, слишком далёк от простого бунтарства. Но его не принимают в элиту — слишком молчалив, слишком отстранён, слишком безразличен к их играм. А главное — слишком не тот, кем они его считают. Тэхён чувствует эти взгляды, эту вечную тишину, сквозящую недосказанными вопросами. Но он давно научился не реагировать. Однако иногда, в моменты, когда его мысли задерживаются на миг дольше, чем нужно, ему интересно — а что, если бы они знали правду? Что, если бы хоть кто-то догадался, что под этим хрупким, почти эфемерным обликом скрывается не нежный омега, не таинственная кукла, а альфа? Настоящий, с железной хваткой, с волчьим инстинктом, с хищной натурой, которую он так тщательно скрывает за мягкой оболочкой? Или наоборот? — Опять задумался, — голос Юнги вырывает его из размышлений, резким толчком возвращая в реальность. Они уже почти в аудитории, за стеклянными дверями виднеется кабинет с рядами сидений, где уже расселась половина класса. Он моргает, встряхивается, бросает короткий взгляд на друга, который изучающе щурится, будто считывая мысли прямо с его лица. — Вечно ты где-то в облаках, — продолжает Юнги, усмехаясь, но не злорадно, скорее… понимая. Тэхён не отвечает. Просто толкает стеклянную дверь, заходя внутрь, растворяясь среди ровных линий пространства, среди отголосков голосов, среди света, который рассыпается тонкой паутиной теней на его бледной коже. Он скользит взглядом по рядам, отмечая привычный порядок, выстроенный годами. Преподаватель — высокий мужчина средних лет, облачённый в безупречно выглаженный костюм, уже готовится начинать лекцию, бесстрастно перелистывая какие-то бумаги. В его движениях читается апатия — он явно здесь не ради вдохновения, не ради воспитания будущего поколения, а просто потому, что элитные школы платят хорошие деньги даже за пофигизм. Он делает вид, что ему интересно, но его пустой взгляд выдаёт правду: ему всё равно. Тэхён продолжает смотреть, бесцельно, автоматически выхватывая из толпы знакомые лица. Элита, рассевшаяся в первых рядах, как всегда, держится особняком. Изящные укладки, дорогие аксессуары, уверенные, расслабленные улыбки тех, кто привык, что мир принадлежит им по праву рождения. Дети влиятельных родителей, наследники огромных состояний и корпораций, привыкшие командовать, брать, не спрашивая, и не считать последствия. Они говорят громко, без стеснения, их голоса заполняют аудиторию лёгким гулом, словно разносится эхо их привилегий. Они знают, что им можно всё. Где-то ближе к середине аудитории скапливаются те, кто не принадлежит ни к элите, ни к отбросам. Они существуют, чтобы заполнять пустоты, создавать фон, подчёркивать контраст между сильными и слабыми, богатыми и бедными, желанными и незаметными. Они смеются, болтают, но никого из них не запоминают. И тут. Чон Чонгук. Он сидит с привычной ленцой, откинувшись назад, вытянув ноги вперёд так, будто эта аудитория принадлежит только ему, будто он даже не ученик, а просто случайный гость, который решил убить время. Развалившийся на стуле, с настолько лёгкой ухмылкой на лице, что её практически не видно, он выглядит так, словно вся эта дисциплина, правила, расписания — жалкий бесполезный фарс, в котором он не намерен участвовать. Фиолетово-чёрные пряди спадают на лоб, выбиваясь из небрежного пучка. Он небрежен, но безупречен, притягателен. Черная кожаная куртка, рваные джинсы, массивные ботинки — весь его облик дышит вызовом. Он не стремится кому-то понравиться, не пытается быть частью этой системы, но именно поэтому ему всё сходит с рук. Забитый рукав — сложные узоры, чернила, которыми исписана его кожа, выглядывает из-под куртки, тонкие линии перетекают друг в друга, создавая узор, который можно разглядывать бесконечно. Пирсинги — в брови, в губе, несколько в верхней части ушной раковины и в мочке — придают ему ещё больше… дерзости? Они подчёркивают этот нарочито опасный, абсолютно свободный образ. Но больше всего бросается в глаза то, как он держится. Ему плевать. Он не участвует в общем порядке, не вступает в элиту, но и не растворяется среди изгоев. Он где-то между. Изгой среди элиты. Элита среди изгоев. И Тэхён понимает: они с ним похожи. Но ровно в ту же секунду, в которую он ловит этот взгляд, он также осознаёт — Чонгук его не замечает. Вообще. Его взгляд скользит по аудитории, но не задерживается, он не всматривается в лица, не ищет знакомых, не проверяет, кто на него смотрит, кто отворачивается. Он просто существует, пребывает в своём мире, в котором всё это — школа, люди, статус — не имеет никакого значения. Тэхён переводит взгляд. Потому что и для него самого это не имеет значения. Занятие тянется мучительно долго, как затянувшийся, лениво капающий на половицу кран, который невозможно починить. Учитель, стоящий у доски, монотонно читает лекцию, время от времени царапая мелом идеально гладкую поверхность, оставляя за собой белёсые следы, словно призрачные тени мыслей, которые никто в этом классе не удосужится запомнить. Слова растворяются в воздухе, умирая, не успев попасть в сознание. Тэхён не слушает. Он чувствует, как взгляды цепляются за него, пронзают кожу, скользят по очертаниям его тела, оценивают, взвешивают, решают — достойный ли он объект для обсуждения или просто очередное нечто, случайно затесавшееся в их мир. Та самая элита в первых рядах. Они сидят вальяжно, уверенно, занимая слишком много пространства, как будто каждый их вдох стоит дороже, чем у остальных. Золотые часы поблёскивают на запястьях, рубашки выглажены, парфюмы дорогие, движения нарочито медлительные, но изящные. Здесь нет случайных людей. Здесь нет места сомнениям. Они говорят негромко, но их шёпот разносится по аудитории лучше любого усилителя. — Видишь эту куколку? Голос тянется, обволакивает, словно смазанный толстым слоем яда нож. — Я бы его жёстко отодрал, да вот только у него статус ниже плинтуса. Ленивый смешок. Нечто среднее между откровенным презрением и праздным любопытством. Тэхён не дёргается. Он даже не делает вид, что услышал. Элита всегда говорит так — вполголоса, но достаточно громко, чтобы нужные уши уловили смысл. Они не стесняются. Не скрываются. Они просто констатируют факты, как будто обсуждают новую коллекцию одежды или предстоящий элитный приём. Как будто это не человек, не живая плоть, а товар за стеклом, манекен, кукла, развлечение. Он знает, что его обсуждают. Он знает, что его хотят. Но он также знает, что он остаётся для них недосягаемым. Тэхён не вступает в игры, которые они так любят. Он не улыбается в ответ на их ленивые ухмылки, не идёт у них на поводу, не пытается втиснуться в их узкий, заранее распределённый мир. Они могут его хотеть, могут им восхищаться, могут даже за закрытыми дверьми обсуждать, каким бы он был, окажись под их телами. Но никто из них никогда не подойдёт ближе. Потому что он — не часть их стаи. И потому что где-то за их спинами — в дальнем ряду, развалившись на стуле, откинувшись так, будто даже это место его утомляет, сидит тот, чье имя наводит больше шума, чем любое их слово. Чон Чонгук. О нём говорят чаще, чем о любом другом. О нём шепчутся, задирают брови, хмыкают в полголоса, одни — с восхищением, другие — с завистью, третьи — с откровенной гнилой завистливой злобой. Да, ему завидуют. Его боятся. Им восхищаются. О нём строят слухи — одни безумнее других. «Говорят, он один раз отправил препода в больницу.» «Ты видел его тачку? Это же Ferrari F8 Tributo, чувак, да у него денег, как у нашего директора!» «Говорят, он мутит с омегами из клубов, но никогда не берёт одну и ту же дважды.» «Да ты видела его руки? Боже, я бы умерла, если бы он хоть раз дотронулся до меня!» «Говорят, он однажды подрался с каким-то копом и вышел сухим из воды.» «Ну конечно, с его-то связями.» «Да кому он вообще нужен, этот мерзкий альфа? Посмотрите, как он себя ведёт. Как мусор.» «Ну да, конечно. А ты бы ему не дал, да?» Смех. И всё это — шелестом, лёгкой рябью на поверхности воды, перетекает по рядам, скользит меж школьных парт, змеёй пробирается в самые укромные уголки. А Чон Чонгук? Чон Чонгук не слушает. Не смотрит, не реагирует. Он просто сидит, чуть расставив ноги, наклонив голову, лениво барабаня пальцами по деревянной поверхности стола. Кажется, будто он даже не здесь. Будто ему вообще всё равно. И именно это сводит всех с ума. А Тэхёну без разницы. Звонок наконец разрывает вязкую, как тянущаяся карамель, тишину класса, оповещая о конце урока, но не спасает от неспешного движения, с которым ученики нехотя поднимаются со своих мест. Будто вырванные из полусонного оцепенения, они лениво начинают шевелиться: кто-то зевает, кто-то встряхивает головой, избавляясь от навязчивой сонливости, кто-то сразу хватается за телефон, пробегая взглядом по сообщениям, а кто-то, ни секунды не теряя, уже ныряет в суетливую толпу, бросаясь к своим друзьям, чтобы обсудить последние сплетни или пригласить на очередную вечеринку. Тэхён медлит. Он медленно, неторопливо складывает учебники, проводя ладонями по гладкой поверхности обложек, будто хочет запомнить их фактуру, прежде чем закрыть рюкзак. Движения точные, выверенные, не торопливые, но и не медленные. Он не спешит, но и не задерживается. Просто даёт остальным возможность первыми покинуть аудиторию, словно не желая смешиваться с толпой. Рядом, привалившись к парте, как будто та — единственное, что удерживает его от полного падения в хаос этого дня, стоит Мин Юнги. У него привычно сонный взгляд, прикрытые веки, будто его утомило само пребывание здесь, но тем не менее он ждёт, пока Тэхён закончит. — Какие планы? — голос хриплый, чуть осипший, словно он либо только что проснулся, либо, наоборот, не спал всю ночь. Тэхён пожимает плечами, неспешно вставая. — Никаких. Они выходят из класса, пробираясь сквозь разреженные потоки учеников, и звуки школы сразу обрушиваются на них со всех сторон: хохот, звонкие голоса, шаги, перешёптывания, скрип открывающихся и захлопывающихся шкафчиков. Воздух пропитан чем-то неуловимо тяжёлым — смесью парфюма, пыли и чужих феромонов, висящих в коридорах, как невидимая паутина. — Как всегда, — протягивает Юнги, доставая из кармана жвачку, разворачивая упаковку и забрасывая её в рот, бесстрастно прожёвывая. — Ты ведь опять будешь просто скитаться по своей квартире, шаркать ногами по полу, словно призрак в старом доме. Тэхён чуть закатывает глаза, но во взгляде нет раздражения. — Возможно. — Или снова решишь выйти и «подышать свежим воздухом», как ты это называешь. — И что? — равнодушный тон, будто ему действительно безразлично, что о нём говорят. — А то, что это полный бред. В прошлый раз твоя прогулка закончилась тем, что ты завис в каком-то парке, сидя на холодной скамейке, пока не стемнело. — Это было успокаивающе, — оправдывается он. — Это было странно. Тэхён только усмехается, едва заметно, уголками губ. На самом деле Юнги не так уж и ошибается. В его днях действительно нет ни смысла, ни структуры, ни каких-либо пунктов, обязательных к выполнению. Иногда он просто плывёт по течению, позволяя минутам и часам растворяться в воздухе, как дым от сигарет. Он не держится за время, не цепляется за моменты, не пытается выжать из них что-то большее. Сегодня будет то же самое. Либо он проведёт остаток дня, блуждая по своей квартире, переходя из одной комнаты в другую, не находя себе места, но и не испытывая особого желания выйти. Либо, если всё-таки взбредёт в голову, действительно решит выйти на улицу. Просто идти, не глядя по сторонам, не думая, куда ведёт дорога, не ставя перед собой цели, не имея маршрута. Просто идти и дышать, слушая, как город шумит, переливается неоновыми огнями, как в воздухе смешиваются запахи горячего асфальта, чужих парфюмов, машинного дыма и жареного мяса из уличных палаток. — Я просто не люблю застревать в четырёх стенах. — Не люблю застревать в четырёх стенах, — передразнивает Юнги, закатывая глаза. — Ты просто не знаешь, что делать со своим чёртовым временем. Тэхён не спорит. Потому что, возможно, Юнги снова прав.
