Никак нет

Любить — красиво и поэтично, это вдохновляет — Пушкин знает про это лучше, чем кто-либо иной, он ощущал не раз, как хочется вновь и вновь воспевать одно и тоже чувство, пока не приестся, пока не устанешь. От любви нельзя устать, в ней можно разочароваться. Он почти разочарован.           Дантес волшебный. Он воплощение «музы», ибо каждый жест его поэтично-изящен, красив, ибо смех его, даже самый добрый, отчего-то вечно сквозит мягким лукавством. Он красивый, он более, чем очаровательный. Он ловит взгляды Пушкина и охотно-охотно на них отвечает, ибо он может творить все, что вздумается — Александр не против, он беспомощнее кого-либо, он охотно кланяется чужому образу, он вслушивается в каждую пропетую ноту, когда Дантес занимается музыкой. И пускай он офицер, он ведь учился этому — он в этом ловок почти до крайности.            Он такой собирательный образ «прекрасного жениха», он всем безумно нужный, всеми холимый-лелеемый, он каждый танец знает, он всегда с иголочки наряжен, у него ужасно влиятельные покровители, он ужасно буйный, ужасно дерзкий — иностранцам можно. Он ни слова по русски не понимает, но старается говорить, говорит с акцентом. Нежно, забавно. Его черные кудри вечно лежат подозрительно хорошо, он ведь ими занимается, каждое утро, небось, мучается. Он такой драматичный, он так заполнен этой юношеской импульсивностью, что всяко, как пистолет целует его висок, Пушкину хочется рвануться вперед — выстрелит ведь, если не отговорить. Он клянется в любви почти каждой встречной, он вечно подмигивает Александру в полной уверенности, что тем его безумно раздражает. Ну, он мало в чем ошибается. Это безумно бесит, но больше бесит знание, что Дантес никогда не позовет его станцевать, и что, наверное, очарование его только на расстоянии слепит поэта, ибо ежели рискнуть подойти, наверняка можно сгореть до какого-нибудь пепла, хотя в пепел обращает огонь, а Дантес нечто горячее и куда более жестокое. Дантесу хочется посвящать стихи. Александр не знает, что можно писать о самых обреченных взаимоотношениях в его жизни, но он мучает пару строк, чтобы сложить их в глупое четверостишье: «Ваш взгляд — морской, глубинный, хладный, Он жжет меня, как солнца луч. И отвернуться я не смею Пока в конец не спепелюсь.» Абсурдно. Хочется зачеркнуть, разорвать, сжечь — но только вместе со всеми чувствами и сожалениями.            За Дантеса ведь драться хотят, Пушкин готов влезть в каждую из драк, если это гарантирует ему мгновенную смерть. Невыносимо. Шарль его не любит, если он и рискнет сжать руку на плече чуть сильнее обычного, если рискнет сказать что-то приторное и лестное, то точно в шутку. Он ведь безумно наглый, он ведь безумно уверенный, что ему можно шутить и заигрывать, заигрывать и шутить — вплоть до бесконечности. И, может, его голова тяжело опустится на плечо Пушкина, когда Дантес напьется в его компании (не только в его, так что нет, это не лучшая возможность сказать о чем-то вслух), все равно он останется даже не другом. А может и другом, но оттого намного хуже, ибо друзьям не признаются, не принято.           Да, Дантеса хотелось бы не нарочно спаивать, читать ему стихи, «по-дружески» клевать носом в щеку и смеяться от любого неловкого касания, дабы разрядить обстановку. Пушкин обречен, ибо он не может переступить грань своего желания и ловко сделать вид, что это по-пьяни, он выдаст себя сразу же, как коснется чужой щеки рукой в перчатке, что уж говорить о губах, ибо так больно станет от этого «один разок», захочется опять так сделать, а в каких ситуациях так можно делать? Когда они встречаются. Но Пушкин знает, что встречаться они не будут. Даже если его поцелуют — пообещайте ему, что это не по-пьяни, но убедить в том, что это не шутка вы не сможете. Пусть, ему никакое утешение давно не нужно, он привык, он может любоваться издалека, он ведь уважаемый, так пусть уважаемо подаст пример всему свету.           Его перо откровенно царапает бумагу, пока он пишет о своих глупых чувствах, он размашисто оставляет «Дантесу», он скромно пишет «Саша», и пусть наглый француз погадает, какая из наверняка десятка Саш пишет ему это, и вряд ли на ум его светлый первым придет поэт, с коим они почти что не ладили, с кем не грызлись, конечно, но язвили друг другу почти охотно. Дантес так всегда развлекается, он любит скандальное и яркое, обидное, истеричное, драматичное, он любит себе подобное, и это тоже Пушкина ужасно чарует. А Пушкину неважно что и как, он добавит в скромный список новый разговор с Дантесом и придумает ему какое-нибудь поэтичное название. Страшно ждать, страшно решаться отправить — Дантес, к слову, на письмо ответить не сможет, ибо адреса нет. Угадывать по почерку муторно, он даже буквы не всегда различает, а кто как пишет… Ну уж слишком тяжело! Ему совершенно не до этого.           Потому Пушкин получает конверт, отдающий дантесовским парфюмом. Он не рискует открыть, но ему определенно осталось не более трех часов до того, как придется смотреть Дантесу в глаза. Бумага приятно хрустит, впервой это не успокаивает Александра.