Дух

Шёпот молитвы дрожит на губах, Слова, словно жемчуг, ложатся рядами. Но стоит лишь звуку сорваться во мрак – Руки из волос скользят языками. Лео захватывает резкий испуг, Но пальцы ложатся так жарко, так нежно… Когти царапают кожу вокруг, И тонет рассудок в порочном безбрежье. — Молись! — голос Шута скользит в темноте, В воздухе пряный аккорд озаренья. Но руки скользят по его наготе, Ласково, медленно, без промедленья. «Они не твои…» — голос в сердце дрожит, Шут не позволит своё запятнать. Но кожа пылает, и тянет магнит. Молитву в беспамятстве начал бормотать. Соски под когтями тугие, прелестны, И Лео вздрагивает, хрипло дыша… — Молись… молись… — но как быть безответным, Когда чужой жар пробирает до дна? Волосы-руки сжимают бедро, Пальцы играют, легко дразня… Шут – это Клейн, и сквозь это добро Горит его девственная броня. Он знает – молитва окончит игру, Он вырвется прочь из их власти, но… Сердце стучит и тянет к теплу, Что тянет его лишь сильнее на дно. — Доверься… — но голос Шута всё суров, Он хочет спасти, он молит, он ждёт. «Но если спасение в цепи оков, Грех ли оставить молитву на вздох?..» Шёпот растаял – в нём дрожь и огонь, Лео запутался в ласках нечистых. Пальцами рук был он поражён, Вроде чужих, но столь бархатистых. Но Шут не дрожит – он пламя и свет, Его голос – клинок, его имя – присяга. Молитва окончена, вспыхнул рассвет, И духи исчезли в порыве отваги. Тело свободно — но только ли так? Лео в пылающей, жаркой истоме. Дыхание рваное — грешен, слабак, Желает он вновь поддаться содоме. — Ты дрожишь… — в голосе Клейна укор, Но в пальцах его — осторожная нежность. Взгляд нежных глаз ласкает, ведёт, А руки скользят, зажигая надежду. — Ты молился, но видишь, мой друг… — Шёлковый голос с губами играет. — Оставить тебя — преступный досуг, А я ведь герой, что порядок венчает. Лео дрожит, поцелуи – как грех, Шёпот ласкает, расплавленный, тёплый. Шут усмехается – он далёк от утех, Но в этом спасении слишком уж плотно… — Ты всё же горишь… — мягкий упрёк, Но пальцы ведут по шрамам и коже. Клейн знал, что спасенье – это урок, Но кто же спасёт, если он не поможет? Пальцы его уж лучше дурных, Всяческих душ, что земле непокорны. Скользнули, в попытке нащупать грешных Точек, что были так чудотворны. Теперь уж ласкало родное тепло, Клейну позволено всё без остатка. Он двигался быстро и страх весь смело, На Лео осталась одна лишь перчатка. — Клейн… — сорвался с губ тихий стон. Молил о пощаде или победе. Но Шут готов был идти на рожон, Давно позабыл он об этикете. Какой этикет, когда пред тобой, Лежала, сломленна духом разврата, Перчатка, с огромной клеткой грудной? Да и манила Клейна простата. Не гей он! Он помнил и знал наперёд. В нём просто сыграло чутка благородия. Для друга не жалко себя, тот поймёт, Да обида лишь в том, что нет плодородия. И аккуратно штанишки спустив, Клейн стал надрачивать легонько поэту. Сегодня он был от души шаловлив, Так пусть Лео радуется божьему минету. — Клейн!.. — вновь простонал вяло он, Но губы мужчины уже опускались, Воздух наполнил пьянящий феромон, Когда они вновь на головке смыкались. — Неужто поэт наш сильно смущён? Не этого ты ли хотел так безумно? Так что же, не бойся, я, право, польщён, Не мог ты творить сего так безрассудно. Он нежно облизывает его причиндал, Скромно и медленно, словно с издёвкой. Клейн слышать хотел, как Лео стонал, Для глаз то услада, когда он в штормовке… — Спокойно-спокойно, — то Клейн бормотал, Когда Лео вновь под ним содрогнулся. Боялся вредить, пускай и играл, И щупальцами дальше вперёд потянулся. Они ведь нежнее, чем пальцы и кости, И явно приятнее, чем ничего. Горячее тело слегка подморозьте, Но легче им всяко войти в очко. — Не стыдно?       — Ни капли, — Клейн вновь улыбнулся, И губы легонько он облизнул. Щупальцем он вперёд протолкнулся, И Леонарда в тот же миг развернул. — Постой же! — тут осознание на него навалилось, Пускай он и был горячее огня, Но всё же, когда желание вновь обострилось, Душа его стала презренно скромна. — Любовью своей я тебя порицаю, Не смей больше духов о большем молить. Не ради услады, тебя выгибаю, Клянись сей урок до конца изучить. — Сказал он, и щупальцем глубже проникнул, Пытаясь с усердием выбить стон из груди. А пальцы к губам Леонарда приникли, В попытке… удачной — войти. Простату его он задел не случайно, Задел и ещё раз — специально пытал. Хотел, чтобы Лео желал чрезвычайно, Ведь лишь тогда станет счастливым финал. Он чувствовал как тот под руками дрожит, Видел как пот стекал по рельефам, Так пусть под ним Лео тоже кричит, Ведь сладок сей голос перед распевом. — Доверься, поэт, — зашептал он в ухо, Лизнув, словно демон, мочку игриво. — Не бойся, что станет телу так глухо, Когда я пройду эту грань торопливо. Щупальца жадно сжимали бока, Горячее, нежнее, чем сами ладони. Была его мощь чересчур велика, А толчки… в раза три учащённы. — Грешен, ох грешен, — он выдохнул жарко, Но вовсе не думал остановиться. Ведь если молиться за небо так жарко, Зачем же пытаться сейчас исцелиться? Лео же стонет, тянется в ласку, Позор свой забыл он в щупальцах страсти. Клейн ухмыляется, плавит бедняжку, А щупальца тянутся глубже во власти. — Не смей же лукавить, ты дрожишь от счастья, Я вижу, я чую, как плавишься весь. Признай же, что ты утонул в моём царстве, Иначе не будет больше чудес. Лео хрипит, задыхаясь в касаниях, Щёки пылают, затуманен рассудок. Словно молитвы в порыве признания, Стоны, дрожащие между рассудком. Клейн ухмыляется — он победил, Щупальца плавно сжимаются в бёдра. В Лео всё чаще теперь он входил, Не мог же оставить его без присмотра. — Ты мой, — голос Шута звучит, как присяга, Ни капли сомнения, ни толики лжи. — Пусть это грех, пусть искривлена сага, Но нет прекрасней, чем твои скулежи. Последний толчок — и время застыло, Ночь разорвалась в слепом наслажденье. Шёпот стихает, дразня и игриво, В воздухе тает души искушенье.