Mon coeur.

Душный воздух комнаты, казалось, застыл, пропитанный запахом серы и воска. Пламя свечей металось в тревожном танце, отбрасывая пляшущие тени на стены. За столом, покрытым почерневшим бархатом, сидел человек, сгорбившись под тяжестью своего отчаяния. Лицо его, осунувшееся и бледное, было искажено гримасой внутренней борьбы. В глазах – смесь страха и отчаянной решимости. Перед ним лежал пергамент. Слова, написанные на нем, казались выжженными на самой его душе. Сделка. Цена – его бессмертная душа. В обмен на… даже думать об этом было невыносимо. Но иного выхода не было. Перо дрожало в его руке. Подписать? Отказаться? Внутри бушевал ураган противоречивых эмоций. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний голос. Вспомнил лицо любимой, ее улыбку… Но тут же перед глазами встали картины крушения всех надежд, боли и унижения… Решимость, холодная и твердая, стала брать верх. Он стиснул зубы и взял перо. В комнате стало еще тише. Только треск свечей и биение его сердца нарушали тишину. Он медленно поднес перо к пергаменту. Еще миг – и росчерк пера, черная метка на белой поверхности, навсегда решит его судьбу. Из теней выступила фигура. Темная, громадная, с горящими красным огнем глазами. Дьявол. На его лице играла усмешка. Он протянул когтистую лапу. Сделка заключена. Резко поднимаясь с кровати, Николай жадно хватанул ртом воздух. Уже больше месяца каждую ночь его мучил один и тот же сон. Он, сидя за своим столом, подписывает договор с дьяволом. Проклятье? Но ни один священик не смог помочь. Проходя к зеркалу, он рассматривал свой изможденный вид. Недосып давал о себе знать. На часах было около пяти утра. Решив больше не ложиться, Николай привел себя в порядок и сел за тот самый стол, за которым во сне продавал душу. Неподписанные указы были отодвинуты. Сон не выходил из головы. Вещие сновидения? Но за что он мог пойти на такой грех? Из стопки бумаг выпало письмо. А.С. Пушкин. Николай прочитал печать. Что этому поэту нужно? Этот писака уже давно играл на нервах дворца. Понапишет пропагандистских стихов, а потом возмущается цензуре. Но эти диалоги изрядно веселили императора. Средь множества обязанностей Пушкин был неким лучиком солнца. Разорвав конверт, Николай прочитал: "Всемилостивый государь! Написанный мною роман "Дубровский"... подвергнут серьезной критике Александра Бенкендорфа…". — Пушкин, Пушкин, — пробормотал Николай. — Никак не успокоитесь… Позвав слугу, он приказал доставить поэта к трем часам и пошел завтракать. — Здравствуйте, Ваше Величество! Благодарю за аудиенцию, — произнес Пушкин, входя в спортивный зал. — Здравствуй, Пушкин, — ответил Николай. — Возьмите ракетку, расскажете о своей проблеме во время игры. Первая подача была со стороны правителя. Мяч был удачно отбит, и только тогда поэт начал свой рассказ: — Понимаете, Николай Павлович, на этот роман я потратил множество сил и времени. Я уверяю вас, в нем нет никакого скрытого подтекста. И мне не понятна причина такой дискриминации этой работы. Александр продолжал отбивать летевшие к нему мячи. — Я поговорю с Бенкендорфом, возможно, ошибка была не в смысле, — ответил император. — Работа идеальна. Перед отправкой я несколько раз проверил ее, и два раза сегодня. Ничего, что могло бы хоть чуть-чуть не соответствовать местным нормам, — настаивал Пушкин. — Учту ваши слова, Александр. — Ценю ваше понимание, Ваше Величество. — Цените так же сильно, как Пущина? Мяч пролетел рядом с плечом Пушкина, катясь по залу. — При всем моем большом уважении к вам, но не вздумайте приплетать сюда Пущина. Он уже поплатился за свой поступок, я думаю, на этом можно закончить. Спасибо за ваше понимание, Николай Павлович, мне пора, — помрачнев после необдуманных слов императора, Александр развернулся и направился к выходу. — Подождите, Пушкин, извините, необдумал сказанные слова, — попытался остановить его Николай. — Все хорошо, но мне правда пора. До свидания. Встреча завершилась на плохой ноте. «Ну что ж, пора приступать к своим обязанностям», — подумал поэт. ———————— Он сидел в знакомой беседке, увитой плющом. Запах цветущего жасмина пьянил, смешиваясь со сладким ароматом чая. Напротив него кто-то сидел, но лицо собеседника расплывалось в туманной дымке, словно кто-то нарочно скрывал его от него. Он не мог вспомнить, кто это, но чувствовал необъяснимую близость и покой. Они говорили о чем-то важном, смеялись над какой-то шуткой, которую он никак не мог уловить в проснувшемся сознании. Звук голоса собеседника был приятным, успокаивающим, но слова, как и лицо, ускользали, растворяясь в теплой вечерней дреме. Он чувствовал, как светлячки кружатся вокруг беседки, как теплый ветерок играет в его волосах, как счастливая улыбка сама собой расцветает на его лице. Это было воспоминание о совершенном счастье, о безмятежном покое, о глубокой связи с кем-то невероятно близким. Но кто это был? Он пытался сфокусироваться, напрягал память, но лицо собеседника оставалось скрытым, а слова – немыми. Оставалось лишь ощущение тепла, света и безграничного счастья, которое медленно таяло с первыми лучами рассвета, оставляя после себя лишь смутное, щемящее чувство утраты и неразгаданной тайны. — Ты невыносим, Ваше Величество! Как можно быть таким sot? — смеясь, говорил собеседник, смотря на Николая. — Не забывай, с кем ты разговариваешь, coûteux. Я могу одним словом испепелить тебя. — Так, ну все, это мы посмотрим, кто кого испепелит. Вставай! Вставай! Вставай! ВСТАВАЙ! Резкое пробуждение отдалось болью в висках. Сейчас он не понимал, что больше его удивило: то, что он заснул за подписанием бумаг, или то, что ему приснился новый сон. Эти сны были очень похожи на воспоминания, но ведь он никогда их не проживал. В этих местах был, но вот того самого загадочного человека никогда не видел. Они были явно очень близки, иначе как он мог объяснить неформальный тон беседы? Завязав на сегодня с работой, государь решил развеяться, прогулявшись верхом по лесу. Его любимую черную лошадь оседлали и передали в руки императору. — Николай Павлович, может, не поедете один? А если на вас захотят напасть? — с беспокойством в голосе увещевал Бенкендорф. — Я справлюсь. Никого постороннего в лесу быть не должно. А теперь прошу меня извинить, время не ждет, — скомандовал Николай, пуская лошадь в галоп. Лес встретил его прохладой и тишиной. Под копытами вороного коня мягко пружинила влажная земля, усыпанная прошлогодней листвой. Лес жил своей жизнью. Где-то вдали стучал дятел, перепархивали с ветки на ветку птицы, шелестела листва. Изредка дорогу им перебегали пугливые белки, мелькая рыжими огоньками в зеленой чаще. Этот мир, полный таинственных звуков и запахов, завораживал своей первозданной красотой. Время словно остановилось. Были только он, его конь и бескрайний лес, полный загадок и чудес. Но вдруг… — Лось! — только и успел воскликнуть Николай, прежде чем его сбросило на землю. Лось вместе с конем скрылись в тишине леса, оставив всадника лежать на земле. Болезненный стон раздался из уст императора. — Вот же… пропади он пропадом! — простонал Николай, продолжая лежать на земле. — А я и не думал, что такой человек, как вы, знает хоть одно ругательство, — произнес подъехавший к нему незнакомец, сойдя с лошади и подавая руку. — Пушкин? А вы-то тут что делаете? — удивлению царя не было предела. Что этот, как он думал, "обер-ванец" делает так рядом с его обителью? Как он смеет так фамильярно обращаться к нему, когда он, император, находится в столь невыгодной ситуации? — Что вы делаете так рядом с дворцом? — повторил свои мысли вслух Николай. — Рядом? — усмехнулся поэт. — Вообще-то до дворца минимум два часа галопом. У меня для вас встречный вопрос: что вы делаете рядом с моим домом? Ох, черт! Император и не заметил, как далеко уехал. — Если вы не будете против, я могу помочь вам в поисках лошади. Далеко ускакать она не могла, да и с моими навыками мы ее быстро поймаем, — проявил инициативу Пушкин. — Если вас это не затруднит… Навыки? Какие навыки вы имеете в виду? — спросил Николай. — В своем лицее я был лучшим в верховой езде. Да что там, даже после его окончания продолжал и продолжаю находить деньки, чтобы один на один проводить время с лошадью. Уж больно сильно мне нравятся эти могучие животные. А вы, похоже, не особо-то уверенно сидите в седле. Прогуливали столь неважные уроки? — в тоне поэта не было и намека на дерзость, но он не был бы собой, если бы не добавил колкость в конце. — Для будущего, а теперь и настоящего, наследника престола есть более важные уроки. И не буду скрывать, да, иногда позволял себе прогуливать, — такие откровения уже вызвали улыбку у самого правителя. — Что ж, иногда надо давать себе отдых, — согласился Пушкин. — Александр Сергеевич , я совру, если скажу, что не читал вашего дела. И в нем вы совершали свои… злодеяния еще с двумя людьми. Кто это? — А, вы про Пущина и Данзаса. Они мои друзья детства. Если бы не они, велика вероятность, что я бы здесь не стоял. — Вытащили вас из пучины проблем? — Буквально. В моем отрочестве родители сгорели в своем же доме. Это изрядно пошатнуло меня. У меня совершенно пропал аппетит и сон, врачи уже ставили на мне крест. Но эти двое неугомонных сорванцов смогли меня растрясти. За это я чрезмерно им благодарен. Николай Первый был в полном шоке. Кто бы мог представить, что в жизни разгульного поэта, у которого, как казалось, на уме были только выпивка и пляски, в свое время чуть ли не случилась трагедия. — Не будем о грустном. Смотрите, ваша лошадь! — быстро переключившись, сказал Пушкин. — Держите мою, я приведу вашу. В движениях Пушкина было столько грации! Он крался к лошади, словно пантера к добыче, ноги старались не ломать ветви под ногами, и, о черт, это у него получалось! Поэт словно на время стал невесомым. Хватая за повод коня, Александр подвел его к правителю. — Подсадить вас? — Давайте. Пушкин руками создал ступеньку, поднося ее к левой ноге царя. — Я, конечно, не жалуюсь, но в который раз понимаю вашу лошадь — выдерживать такой вес достаточно трудно, — с усмешкой произнес Пушкин. — Вот можете же вы испортить момент! Я ведь только хотел вас поблагодарить, — цокнув языком, сказал Николай. — Не стоит забывать, я слишком язвительный, чтобы соблюдать должный пафос беседы, — парировал Александр. — Вы не угомонитесь. — Спасибо. — улыбнулся поэт. — Раз уж судьба распорядилась тем, что мы встретились, не хотите ли прогуляться вместе? — Отличное предложение. Еще какое-то время в вашей компании мне точно не помешает. Научите меня отвечать на неудобные вопросы, — предложил Николай. — Скорее всего, нахальством. — Или, как вы выразились, "нахальством", в котором тоже есть искусство. Большинство моих произведений, как говорит один грамотей, написаны на нахальном языке, — смеясь, ответил Пушкин. — Знаете, Пушкин, я вас даже отчитывать за это прозвище не буду. Совру, если скажу, что меня он тоже иногда подбешивает. В принципе, он человек хороший, иногда, правда, перегибает палку, но это лишь потому, что старается хорошо выполнять свою работу. — Хорошо сказано, Ваше Величество. — Николай. — Что? — Не притворяйся, imbécile. И не смей называть меня так рядом со дворцом. Почему-то именно Александру хотелось позволить называть себя по имени. «Да, он прав, его компания как-то странно на меня влияет», — подумал Николай. — Что ж, Николай, а что вы делаете здесь? Не думаю, что от лучшей жизни решили сбежать из дворца. — Я не сбег… — Даже не спорьте. Я видел, с каким выражением лица вы ехали, и оно точно не выражало эмоцию приятной усталости. — Хорошо, да. Я никогда не хотел быть царем. Царей все только ругают, увы. Да и в последнее время я чувствую себя не очень… комфортно? Да, на меня давят все эти обязанности и титул. Еще и к этому прибавились странные сновидения, из-за которых я могу не спать ночами, — за эту откровенность Романов точно поругает себя потом, когда прибудет во дворец, но сейчас хотелось высказаться этому человеку, и неважно, какой будет его реакция. — Понимаю вас. Нередко мне тоже снятся сны с незнакомым человеком, — задумчиво произнес Александр. — Пушкин, вы и вправду неплохой наездник. Не хотите дать мне парочку занятий? Придворные учителя боятся мне и слова лишнего сказать, а вы, смотрю, за словом в карман не полезете. — Неплохое предложение, согласен. Я практически всегда свободен. Можете послать за мной своего слугу, как только захотите. Доехав до поворота, разделяющего поместье Пушкина и дорогу ко дворцу, Николай остановился. — Спасибо за хорошую прогулку, Пушкин. Я поговорю с Бенкендорфом о допуске вашей работы в печать. — Вам тоже спасибо. Хоть мысли в порядок привел. — До встречи, mon cœur, — произнес Николай, слегка улыбнувшись. Сказал Николай, разворачивая лошадь и пуская ее в галоп. Последние слова сами вылетели из уст императора. «Сказать такое, да еще и Пушкину! С ним явно что-то не так», — подумал Николай, списав все эти странности на усталость. Вернувшись во дворец, он сразу же отправился в свои покои. Теплое одеяло обнимало его, и он чувствовал рядом чье-то присутствие. Они лежали в кровати, переплетясь ногами, создавая из себя одно целое. Лица рядом он не видел, оно будто растворялось в мягком полумраке спальни, но он знал – это кто-то очень близкий. — Ну вот, опять ты всю мою часть одеяла стянул, sot, — раздался тихий, чуть хрипловатый голос. В нем слышалась улыбка, несмотря на притворное недовольство. — А ты у нас такой мерзляк, — парировал он, — тебе и двух одеял мало будет. — Зато ты – печка ходячая, — голос рядом засмеялся, — к тебе зимой прижиматься можно вместо грелки. Они обменивались колкостями, как мячиками на теннисном корте, в каждом слове сквозила нежность и привычная, уютная близость. — А знаешь, — сказал он, внезапно став серьезным, — я иногда думаю, что без тебя бы просто не… — Не выжил? — голос рядом подхватил его мысль. — Ага. Как без воздуха. Наступила тишина. Он чувствовал, как чья-то рука нашла его и нежно сжала ее. — Я тоже тебя люблю, — прошептали рядом, и эти слова, такие простые и такие важные, заполнили собой всю комнату, все его существо. — Mon cœur. Он хотел повернуться, увидеть лицо, которое так и оставалось скрытым от него во сне, но что-то мешало. Сон начинал рассыпаться, как карточный домик, и он чувствовал, как ускользает этот драгоценный момент близости, оставляя после себя лишь теплое, ностальгическое эхо. «Сон. Опять сон, сводящий меня с ума. Сколько я проспал за эту ночь? Часа четыре? С этим надо что-то делать», — подумал Николай. Этот загадочный человек из сновидений называет его sot, но кто это? Из раза в раз, когда он хочет посмотреть этому человеку в глаза, сон рассеивается. Это не может больше продолжаться. Сегодня он сходит к лекарю за снотворным. Самыми удачными днями Николай считал смотр армии. Кроме этого, обычно в графике задач ничего не стояло. В такие дни он как раз мог подумать не только о России, но и о человеке, скрывающемся за маской холодного правителя. — Александр Христофорович, пригласите ко мне Александра Пушкина, — освободившись от своих прямых обязанностей, скомандовал правитель. — Николай Павлович, мне не послышалось? — переспросил Бенкендорф. — О господи, что этот неугомонный писака успел сотворить? — Пока ничего. Я попросил его преподать мне уроки верховой езды. Давно хотел улучшить свои навыки. — Но он же убьет вас! — воскликнул подручный. — Соблюдайте субординацию! Александр Христофорович, в своих намерениях я уверен, так что извольте выполнить свою работу, — отрезал Николай. Ответом был быстрый шаг из кабинета правителя. Осеннее солнце золотило верхушки деревьев Царскосельского парка. Пушкин, в щегольском, но практичном костюме для верховой езды, нервно поправлял перчатки. Сегодня ему предстоял необычный урок – обучать верховой езде императора Николая Павловича. Император, впрочем, выглядел вполне расслабленно. Он уже сидел в седле великолепного гнедого жеребца, играя поводьями. — Ну-с, Александр Сергеевич, приступим? Пушкин слегка поклонился. — Вижу, вы в хорошем расположении духа. Отлично, он нам сегодня понадобится. Он начал урок с основ: правильная посадка, управление поводьями, использование шенкелей. Николай Павлович, несмотря на свой статус, оказался старательным учеником. Он внимательно слушал поэта, повторял движения, иногда с комичной неуклюжестью, что вызывало у Пушкина едва заметную улыбку. — Кажется, я начинаю понимать, — произнес император после нескольких кругов по полю, — но вот ритм я поймать так и не могу. — Терпение, Ваше Величество, — ободряюще произнес Пушкин. — Всё приходит с практикой. Представьте, что вы — одно целое с конем. Чувствуйте его движения, дышите с ним в унисон. Он подошел к императорскому жеребцу и, легко вскочив на своего вороного, показал несколько сложных элементов: вольт, серпантин. Конь под ним двигался как завороженный, безупречно выполняя каждую команду. Николай Павлович с нескрываемым восхищением наблюдал за поэтом. — Браво, Александр! – воскликнул Николай. — Вы настоящий мастер! Пушкин, грациозно спешившись, скромно поклонился. — Merci. Pendant ce temps, vous avez également sensiblement amélioré vos compétences. Солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая небо в багряные тона. Урок подходил к концу. — Знаете, Александр, — сказал Николай, спускаясь с коня, — за одно занятие с вами я научился большему, чем со своими придворными тренерами. — Ну, это потому, что я замечательный во всех своих делах, — с улыбкой ответил Пушкин. — Не льстите себе, уверен, слабости у вас всё же есть. — Единственная моя слабость — красивые люди. В них моя смерть. — Что ж, могу считать себя обладателем смерти Пушкина. — Не льстите себе, Николай Павлович, — парировал Александр, заметно ухмыляясь. — Вы не считаете меня привлекательным? — с вызовом спросил Николай. — Je vous considère comme un sot attrayant. Sot. Пазл в голове Николая сложился. Наспех попрощавшись с Пушкиным, он поспешил вернуться в свои покои. Все эти ситуации сводили императора с ума: эти сны, прогулки с Пушкиным, фразы, брошенные поэтом. Выпив по указанию лекаря необходимую дозу препарата, он лег на кровать, дабы погрузиться в царство Морфея. Но сон никак не наступал. По ощущениям прошло около двух часов. Провалявшись на всех возможных боках, Николай решил пройтись. Держа в руке подсвечник, проходя мимо большого зеркала в пол, он мельком взглянул на свое отражение. Увидев силуэт, сердце царя ушло в пятки, а сам он отскочил на пару метров. — Чего так пугаешься? Как будто не себя увидел, — отражение в зеркале заговорило. На него смотрел он сам, но… другой. Тот же возраст, те же черты лица, но словно искаженные невидимой, жестокой рукой. Щеки впали, под глазами залегли темные круги, губы потрескались и кровоточили. Роскошный камзол был измят и испачкан, словно его обладатель валялся в грязи. Вместо горделивой осанки – сутулость, вместо властного блеска в глазах – тусклая апатия и затаенный ужас. Царь инстинктивно дотронулся до своего лица, гладкого и ухоженного, и с трудом отвел взгляд от зеркала. Это был он, но какой-то… сломленный, опустошенный. Как будто невидимая сила высосала из него всю жизненную энергию, оставив лишь пустую оболочку. — Кто ты? — едва сдерживая себя от истерики, прошептал Николай. — Я — тот, кто пожертвовал жизнью, чтобы ты мог всё исправить. Отражение в зеркале было максимально серьезным. — Я не понимаю, о чем ты говоришь… — из-за шокового состояния Николай не мог нормально говорить, продолжая шептать и изумленно смотреть на отражение. — Ты пока ничего не понимаешь. А когда поймешь, будет слишком поздно. Я так уже поплатился всем, что у меня было. — Ты… это… я… из будущего? — слова с трудом выходили из уст царя. — Из будущего, которое благодаря мне для тебя может не наступить, если ты не начнешь делать все так, как я скажу. — Что я должен сделать? — Как там у тебя дела с Пушкиным? Уже перешли черту дозволенного или пока играете в недотрог? — О чем ты, черт возьми, говоришь?! — нервы императора начали сдавать. То, как его "отражение" говорило загадками, вызывало негодование у Николая. — Хорошо, тогда будет лучше, если ты увидишь все своими глазами, — отражение шагнуло из зеркала, утягивая Романова за собой. ———————— Их встречи были редкими и тайными, как первые подснежники, пробивающиеся сквозь зимний снег. Николай – царь, скованный долгом и этикетом, а он – поэт, чьи стихи шепотом передавались из уст в уста. В те драгоценные часы, что они проводили вместе, забывалось все: бремя власти, придворные интриги, шепот завистников. В небольшом, утопающем в зелени павильоне, подальше от любопытных глаз, они читали друг другу стихи, спорили о литературе, смеялись над шутками, понятными только им двоим. Николай, сбросив маску всемогущего правителя, становился просто мужчиной, очарованным его умом и талантом. — А я говорю, что все это болезнь собачья, mon cher! Никто не должен больше слышать эти строки! — возбужденный только что прочитанным для него стихотворением Николая, Александр критиковал его по полной программе. — А кто сказал, что кто-то еще услышит эти строки, mon cœur? Они предназначены только для тебя, — говорил Романов, затягивая Пушкина в долгий и страстный поцелуй. Только с этим человеком «Императорское Величество» сменялось на mon cher, sot или самое банальное, но такое любимое – Коля. Дни, проведенные вместе, текли, как медовый ручей, наполняя их сердца сладкой истомой. Они гуляли по тенистым аллеям, катаясь на лодке по зеркальной глади пруда, слушая пение соловьев. Николай рассказывал ему о тяготах правления, о своих мечтах и сомнениях. Пушкин читал ему свои новые стихи, полные любви и тоски, а Николай, слушая его чарующий голос, чувствовал, как тает лед официальности и чопорности. В эти дни мир вокруг преображался, становясь ярче, красочнее, словно написанный кистью талантливого художника. Каждый шорох листьев, каждый луч солнца, каждая капля дождя казались наполненными особым смыслом, отражением их взаимной любви. Они знали, что их счастье хрупко, как крыло бабочки, но старались не думать об этом, наслаждаясь каждым мгновением, проведенным вместе. Прекрасные, горячие ночи, скрытые от посторонних глаз, придавали их отношениям еще большую перчинку. Но всё изменилось в один день. По привычной традиции вечером Пушкин пришел в кабинет Николая. Отворяя дверь, Романов увидел смурного, осунувшегося поэта. — Здравствуй, mon cœur. Что-то случилось? На тебе лица нет. — Кто-то пустил слух о нашей с тобой связи, — с трудом выдавил из себя Александр, садясь на кресло. — Погоди, как ты это понял? — А ко мне сегодня в библиотеке подошли, спрашивали, правдивы ли слова одного человека о моем… мужеложстве. — Какого человека? — Не бери в голову, я сам разберусь. Не выдержав, Романов встал из-за стола, подходя к стоявшему рядом с окном Александру. — Саш, ты же знаешь, что хоть одно слово, и этого человека, и слухов больше никогда не будет, — голос императора звучал уверенно. — Знаю, поэтому и хочу разобраться со всем сам, чтобы у людей не осталось ни капли сомнения. — Напишешь какое-нибудь стихотворение про это? — улыбаясь и соприкасаясь лбами, спросил Николай, улыбаясь почти как чеширский кот. — Конечно, я же поэт, — ответил Александр. Не написал. Слухи распространялись всё с большей силой, что привело к тому, что, заходя в комнату Пушкина, Николай застал его напряженно сидящим за столом с пустым листком посередине. — Я не могу написать ни строчки, — из уст поэта это звучало как приговор. Только сейчас Романов заметил, что глаза Александра были словно стеклянные, смотрели в одну точку. — Ну ничего, напишешь в следующий раз. Ты просто устал после всего случившегося, — пытался успокоить его царь. — Нет, Коля, я не могу ничего написать уже третий день. Голова вообще пустая. — Пошли спать, завтра что-то придумаем. — Ты иди, а я пока еще посижу. — Нет, Пушкин, так нельзя. Ты слишком рано ставишь на себя крест. Давай, утро вечера мудренее. — Иди без меня. — Саш, не заставляй мне тебе приказывать. После этой фразы поэт взорвался. — Да пошел ты, со своими приказами! Ты понимаешь, что все эти тридцать семь лет я живу с огнем внутри?! У меня такая сила была, я мог строчить стихи хоть ночи напролет, а сейчас — ебучая пустота, понимаешь? Да ничего ты не понимаешь! Твои решения проблем — это только ссылки да казни, а чтобы подумать головой, сил не хватает! Монолог любимого человека выбил из колеи Николая. Похоже, все серьезнее, чем он думал. Если слух пойдет про него, то всех зачинщиков разошлют по ссылкам, но слухи ходят насчет Пушкина, который не хочет говорить имен этих людей. Собираясь уже уходить, на пороге его ловит Николай, вовлекая в настойчивые, такие нужные, объятья. — Все будет хорошо, mon cœur, я тебе обещаю. Мы справимся, вместе. И всех твоих обидчиков найдем. — Так их нет… — Кого? Обидчиков? — Нет нас. Следующий момент, который проживает Николай Первый, — момент, когда ему сообщают о дуэли. — Николай Павлович, прошу, сделайте что-нибудь! Вы же сами понимаете, какого человека мы можем потерять! — только что забежавший в покои Жуковский чуть ли не молил о милости царя. А она и не была нужна. — Кого хочешь отправляй, но сделай так, чтобы она не состоялась! — голос Николая из расслабленного превратился в холодный. Только после того, как Жуковский покинул комнату, Николай дал волю эмоциям. Как он мог допустить такое? О чем думал Пушкин, когда вызывал на дуэль Дантеса? Они встретились, когда окровавленное тело поэта заносили в медицинский блок к лучшим врачам города. Они около часа боролись за жизнь Александра. Выйдя из палаты, врачи лишь сказали, что теперь стоит надеяться только на время. Заскочив к Пушкину, Николай увидел бледное тело, лежащее на запачканной кровью кушетке. — О, Пушкин… — дав волю эмоциям, Николай сел на колени рядом с лицом поэта. — Какой же ты самовлюбленный болван! Ты же мог хотя бы намекнуть на Дантеса, mon cœur! Пожалуйста, выживи. Не переживай, как только ты поправишься, я обязательно выпорю тебя розгами за наплевательское отношение к закону и моим чувствам. А потом буду долго целовать тебя, вымаливая прощения, ведь буду чувствовать себя тираном, слышишь? Ты только живи, Пушкин, пожалуйста. Я сделаю все, что возможно, но не покидай меня, ты же — mon cœur… Александр несколько раз приходил в сознание, прося прощения за свой поступок. Все эти разы Николай был рядом, пока в один из таких разов Пушкин не сказал: — Смотри, там за окном рыжая кошка… иди, посмотри. — Саш, мне сейчас не до кошек, — говорил Романов, прижимаясь к руке поэта. — Прошу, иди посмотри. Она на тебя похожа… иди… я люблю тебя. Подойдя к балкону, Николай не обнаружил никакой кошки. — Саш, тебе, наверное, показалось… В этот момент Александр Пушкин уже не дышал. На похоронах присутствовал почти весь город, кроме правителя Николая Первого. С великим поэтом хотели попрощаться многие, но никто не знал, что час назад рыдал сам царь, до последнего не веря в кончину своего mon cœur. Николай обнаружил себя лежащим около зеркала. Сердце изрядно болело из-за просмотренных только что воспоминаний. — А после этого я два месяца почти ничего не ел и не спал. Я подписал контракт с дьяволом, чтобы у тебя был шанс все исправить, так что будь добр, не проеби его, — начало говорить отражение. — Что я должен сделать? — Езжай с Пушкиным во Францию. Купите себе небольшой загородный дом и живите своей счастливой жизнью. А смерть Саши и свою подстроишь. На этом мое время заканчивается. — Стой! Спасибо, — смог выдавить из себя император. — Живи, — только и сказало отражение перед тем, как раствориться. А дальше была Франция, маленький дом, новые имена, новый псевдоним и сотни, нет, тысячи новых воспоминаний. — Каково тебе в такой маленькой лачуге после твоего дворца, Тео? — с усмешкой спросил поэт. — С милым рай и в шалаше, Жан Пуш.