Мой мир

Порой Фреду кажется, что он его выдумал. Как выдумывал себе друзей в пять, забиваясь в угол кровати ночью, жмурясь и открывая дверцу воображения, чтобы попасть в собственную Нарнию. Ее населяли добрые существа с причудливой внешностью, вдохновленной картинками из книг, которые встречали его всегда радушно, никогда не ругали, никогда не вынуждали верить в то, что он лишний. Но вряд ли он способен на что-то столь красивое, на образ, сотканный из лучей солнца и переливающегося под ним моря, плескающегося в лазурных глазах, из розовых лепестков вишни, сладко-кислой, как его улыбки, из охристого песка, прилипающего к ногам после воды, и жемчужных ракушек, собранных в подол футболки. Нет, он определенно не был плодом его фантазии. Для этого он был слишком шумным, слишком ярким, слишком влияющим на структуру мира вокруг себя, с которым он играл в свое удовольствие, мял, как пластилин, в руках, ломал его бумажные стены, не видя препятствий в никем не написанных правилах. Его словно ничего не заботило, и в то же время заботило все: от раскаленных камешков, которые нужно было остудить в волнах, до далеких звезд, одиноко мерзнущих в вакууме космоса. Им было по пятнадцать. Они остались в стенах приюта как насмешка; таких уже не усыновляют, не забирают в то, что называют «домом», потому они строят его сами наперекор запретам, комендантскому часу и границам зон, в которых можно гулять. Строят из подушек и одеял, из прожженных штор на чердаке и сломанных веток, из объятий, когда ничего нет под рукой, и огромного растянутого свитера, в который можно забраться вдвоем. Фред не знает, что такое «семья», но, возможно, понимает ее смысл больше, чем другие, больше, чем написано в толковых словарях. Ей не стали обитатели приюта, как твердили воспитатели, ей не стали сами воспитатели, не похожие на добрых родителей из книг, в которые жадно вгрызаешься, чтобы убежать из реальности, ей стал только он — мальчишка с огромными глазами, из-за которых Фред споткнулся об впервые переступленный порог, мальчишка с огромным сердцем, кусочек которого он предложил ему, единственным подойдя протянуть руку и помочь подняться. И, взяв ее, Фред перестал злиться, что его мотало из приюта в приют, как перекати-поле, как старую вещицу, тряпичную куколку, которая уже и не нужна вроде, но и выбросить нельзя. Если все было ради встречи с ним, значит, было не зря. Усевшись на песке, который потом придется вытряхивать из одежды откуда-то взявшимися дюнами, Фред наблюдает, как Билли мочит ступни на берегу. Вода еще холодная, не искупнешься. Летом он обязательно бы нырнул в нее с головой, намочил пушистые выгоревшие волосы, а потом обсыхал бы под солнцем дольше чем положено, млея и мурча; кожа, правда, после такого загара облезет с его плеч и спины спустя пару дней тонкой пленкой, и Билли будет шутить, что он как змея, сбрасывающая свою шкурку, вызывая улыбку у Фреда, мажущего его прохладным кремом. Фред ждет эти дни, ждет больше всего на свете, жаркие, акварелью плывущие перед глазами, которые толком не откроешь из-за слепящего огненного шара, потому и чувствуешь все самим телом, погруженным в негу, в бесконечную дрему. А пока он тянет рукава джемпера вниз, пряча запястья и свисающие с них браслеты, которые плетет, выпрашивая нитки у старушки-воспитательницы, традиционно вяжущей им всем носки, шарфы и шапки, штопающей рубашки и порванные на коленках штаны. Ему не совсем холодно, погода-то ясная, с легким бризом и мутно-желтоватым солнцем. Но субтильно дрожит изнутри, словно на ребра налипли сосульки, как на крыши в повсеместно плачущем феврале. Он не любит этот день, ужасно не любит. — На горизонте намечается гроза? — Билли плюхается рядом, бок к боку, вторгаясь в личное пространство ласковым котом, который трется о тебя, запутываясь в ногах восьмеркой. И Фред никогда не против, у Фреда все личное поделено напополам с ним. — На небе ни облачка, — упрямится поддразниванию, отводит взгляд и запускает палец в петельку торчащей нитки, растягивая ее еще пуще. — Конечно. Они все собрались в одну большую тучку. Билли сжимает его щеки, размазывая хмурость в забавную мордашку, и выворачивающийся из его хватки Фред не может противиться — улыбается, прячется, уткнувшись в колени, и невнятно бормочет. — Нельзя грустить в свой день рождения. — Но это не мой день рождения. Потому что в этот день его просто нашли. Ненужного, выброшенного гадкого утенка. Фред часто думает о том, кто он, откуда он и чей он. Но информацию даже соскребать не с чего. Он будто ошибка, которую попытались убрать с глаз долой, неудачный результат, сорняк. И Фред делает соответствующий вывод — никто, ниоткуда, ничей. — Я знаю, о чем ты думаешь, тучка. И ты ошибаешься. Неважно, как ты появился, важно, как ты проживаешь свою жизнь. Прошлое тебя не определяет, — Билли поглаживает его щеку тыльной стороной указательного пальца и ободряюще улыбается, готовый, как губка, впитать всю его печаль. — Порой лучше и не знать некоторые вещи. В его глазах что-то мелькает, так быстро, будто подражая взмаху крыльев колибри, но Фред успевает заметить, стушеваться, ощутить терпкое послевкусие вины. Если он тоскует по тому, что хотел бы, то Билли — по тому, чего его лишили. И все же не унывает, самозабвенно утешает его, отказывается оглядываться и смотрит вперед через цветные стеклышки, которые иногда выбрасывает на берег. Фреду стыдно, и от этого в горле все скручивается комом, через который удается протолкнуть лишь: — Прости… — Брось, что ты, — Билли обнимает его за плечи, трет их, разгоняя кровь, и вся былая дрожь сходит на нет. — Все хорошо, тучка. Ему всегда казалось, что он недостаточно вкладывается в эти взаимоотношения. Билли был рядом нерушимой опорой; в детстве забирался к нему в кровать, крепко прижимал к себе, пряча обоих под одеялом, и терпеливо объяснял, что ночью шумит ветер, а не монстры из страшилок, даже несмотря на то, что в тайне боялся и сам; когда Фреда наказывали, он плакал, отталкивал от него взрослых и прикрывал собой, а потом улыбался, разделяя наказания с ним: и неважно, нужно было помыть огромную гору посуды или простоять пару часов в углу; а, когда Фред отдавал завтрак местным кошкам, нелюбимым взрослыми за мяуканье под окнами, свой делил с ним. А что Фред? Он будто наживается на чужой доброте, впивается в нее, изголодавшись по хорошему отношению, и ничего не дает взамен, паразитируя, а не создавая симбиоз. И однажды он признался в своих беспокойствах другу. Они сидели в тот вечер в теплице, где Фред любил прятаться, находя спокойствие в монотонности: подрезать листья, вырвать траву, полить почву. Маленький мир под куполом, который принадлежал только ему. — Вовсе нет, тучка! — услышав самоуничижительное высказывание, воскликнул Билли, чуть не шлепнувшись с деревянной табуретки, на которой раскачивался. Он по обыкновению составлял ему компанию, отчасти помогал, отчасти бездельничал, грызя яблоки или вырезая из них фигурки. — Я бы не дружил с тобой, если бы мне это не нравилось. И ты очень много мне даешь! Везде ходишь со мной, читаешь мне, даришь эти милые маленькие подарки и всегда внимательно меня слушаешь. И ты не считаешь меня… — он опустил взгляд, застенчиво понизил голос, будто признавался в чем-то непристойном, — странным. — Но ты странный, — пожал плечами Фред. — Только вот я люблю в тебе это. И Билли, засияв улыбкой, вновь воспрянул духом. — Так звучит еще лучше. Тогда это немного его успокоило, подвязав неустойчивый стебель уверенности, но все же не лишило тревоги, слишком свойственной его меланхоличной натуре. Поэтому вина время от времени еще обжигала его изнутри, пусть он и пытался отмахнуться от нее, как от назойливой мухи. — Земля вызывает тучку, — Билли щелкает его по носу, и Фред смешно морщится. — Ты действительно сильно из-за этого печалишься? — Просто я… — он вздыхает, думает, как лучше сказать, чтобы не прозвучать жалко, и на выдохе шепчет: — Я не знаю, кто я. Он чувствует на себе внимательный взгляд. Не тяжелый, не пронзительный, от него не хочется поскорее скрыться — он участливый, сопереживающий, ласковый, он окутывает одеялом и пробирается за выстроенные стены, чтобы согреть, а не ранить. — Ты — Фред Порлок, — начинает мягко, но решительно Билли. — Мой лучший друг, мой самый близкий, самый дорогой человек. Ты — великолепный садовод, любитель животных, читатель. Ты очень чуткий, внимательный, заботливый, милый и слишком застенчивый, чтобы это признать, мальчик. И ты заслуживаешь целый мир. Фред густо краснеет. Его сердце, бывшее явно уже не на его стороне, неугомонно бьется, а ладошки потеют. Внутренний голос, который хотел рефлекторно воспротивиться услышанному и укусить, мол, все это неправда, замолкает, будто испугавшись силы искренности в словах Билли. И от тишины почти звенит в ушах. — Я не хочу мир. Он большой и страшный, он не поместится ни в одном кармане и не будет гостеприимен в каждом своем уголке. Мне достаточно тебя, достаточно быть с тобой, — Фред чувствует, как горят щеки и уши, но упрямо заканчивает свою крохотную тираду. — Ты и есть мой мир… Теперь они оба смущенно хохлятся, ткнув носы в шарфы. Только волны шумят, подслушивают их невольными зрителями. Фред робко косится на молчащего Билли, нервно думает, что переборщил, или выразился как-то не так, или... — Ты правда так считаешь? Он кивает не в силах что-нибудь сказать после своего признания. — Ох, Фреди… Билли сгребает его, опрокидывает наземь и перекатывается с ним несколько раз, пока в конце концов Фред не обнаруживает себя распластавшимся на его груди. Шарф сполз, растянулся змеей, отметившей путь их кувырков, потому даже спрятаться негде. Приходится бегать взглядом и неизбежно сталкиваться с чужим. Фред приподнимается на локтях, нависая над изо всех сил храбрящимся Билли, настойчиво не отводящим глаза и плотно обвивающим его талию руками, чтобы удержать, если подумает сбежать. Да только он и не думает. Вообще ни о чем, если честно. — Давай поедем путешествовать после колледжа, тучка? — Только мы? Вместе? — затаив дыхание, уточняет Фред, пусть вопрос именно это и предполагает, но ему очень важно убедиться. Они не были похожи. Они были абсолютно разные, если уж на то пошло, но с самого начала, с протянутой руки между ними не существовало «я» и «ты», только одно-единственное, глубоко пустившее в них корни «мы». И он хочет сохранить его навсегда, хочет доказать, что бывает что-то вечное в невечности жизни. — Конечно. Никого больше и не нужно. Фред улыбается. Он делает это не так уж часто и обычно очень сконфужено, скрывается то за ладонью, то в локотке. Он упрямо считает, что выходит у него некрасиво. Даже пытался тренироваться у зеркала, растягивал губы, но от этого лишь выступали слезы на глазах, которые оставались пусты, как бы он ни старался. И только при Билли он оголяет эмоции как есть — слишком увлечен ими, чтобы волноваться о том, как они выглядят. — Улыбайся чаше, Фреди. Тебе так идет, — Билли трет его щеку большим пальцем, а потом, не сдержавшись, чмокает в нос и прижимает к себе, положив ладонь на затылок. Фред жмурится, за своим сердцебиением не ощущает такое же быстрое в грудной клетке напротив и вдыхает сладкий аромат, прилипнувший к Билли и манящий, как оброненная на землю конфета муравьев. — У нас все будет чудесно, тучка. Веришь? Фред льнет к нему щекой, чувствует нежные пальцы в своих волосах. Внутри приятно пусто, легко, и мысли занимает только Билли. Он верит. Верит каждой своей клеточкой. — Да. Пока ты рядом, все хорошо.