Ты должна остановиться

Ты должна остановиться. Вот что ей говорили. Твердила мама, неодобрительно поджав губы, повторял Джейс с теплой обеспокоенностью в голосе, сказала бы шериф Грейсон, если бы не умерла много лет назад. Кейтлин была упрямой — россыпь белых скал, которую не в силах смыть даже бушующие в грозы волны, — и Кейтлин привыкла доводить все до конца. Даже дело, сводящее ее с ума, — барабанная дробь в висках, раскаленный песок, ссыпавшийся сквозь щели между пальцами, — отпечаталось голубыми переливами под закрытыми веками. Та самая задача, к которой не подбиралось решение, вопрос без ответа. Может, Кейтлин следовало послушать шерифа Маркуса и не распутывать самостоятельно разноцветные ниточки, ведущие в Заун. Но Кейтлин так не умела. Она хотела справедливости — о которой писали в наивных книжках, — и потому она упрямо, точно собака-ищейка, пошла по следу сотканного из слухов призрака. Джинкс.

***

Кейтлин даже не пыталась ступать аккуратно. Очередной взрыв, очередные жертвы, хаос, и она, прибывшая на место преступления. Единственная, кому почти удалось поймать Джинкс — «почти» горчило на языке полынью — схватить за голубые косы и испачкать пальцы в Мерцании и крови, теряя сон и напрасно растрачивая свое время. Поиски исчезнувшего хекс-кристалла привели Кейтлин в Стиллуотер, где она не узнала ничего важного, зато рискованные прогулки по грязному, пропахшему бедностью и пороками Зауну и выход на Экко дали понимание, кто такая Джинкс. Кейтлин сталкивалась с ней не раз, прежде чем Джинкс заинтересовалась ей в ответ. Беспечность сыграла с ней плохую шутку — выросшая в Пилтовере Кейтлин наивно верила, что Верхний город всегда сможет ее защитить. Оказалось, что не всегда. Джинкс вырубила ее и притащила в свое убежище — связала руки и ноги, смотрела с таким выражением, с каким сытый хищник наблюдает за незадачливой жертвой, собираясь поиздеваться над ней перед мучительной смертью. Вот только Кейтлин никогда не была добычей. — И что мне с тобой делать? — промурлыкала Джинкс, склоняясь к ней. — Кейтлин Кирамман, — она провела острыми ногтями по щеке, будто желала сковырнуть невидимую болячку. — Я узнала, кто ты такая: дочка члена Совета, бывший миротворец, сейчас на службе у другого члена Совета. Как интересно. Кейтлин не было страшно — в крови кипел гнев. Как можно было так глупо попасться! Она должна была догадаться, как непредсказуемо поступит Джинкс, обезопасить себя… Джинкс коснулась пальцами складки на ее лбу. — Ну-ну, не хмурься. Нужно было вспомнить, чему ее учили при попадании в плен. Притвориться доверчивой, обмануть, тянуть время, как нить бесконечного веретена. Но как застать врасплох само безумие? Вряд ли наводнение успокоилось бы по велению ее голоса. — А я о тебе ничего не знаю, — сказала Кейтлин, прекращая бесполезные попытки отодвинуться. Порадовалась мысленно, что Джинкс не залепила ей рот. Кейтлин не врала. Она знала только, что нужно было знать. Джинкс — преступница, подручная Силко, само разрушение, повисшее над городом переливчатой темно-голубой грозой. — Обо мне? — удивилась Джинкс. У нее были пушистые ресницы, похожие на изогнутые лучики, и такая нормальная деталь выбивалась из хаотичного образа. — Разве ты ничего не раскопала на меня, Кейтлин Кирамман? — Нет, — Кейтлин узнала самое необходимое для поимки призрака. Не более — она не хотела видеть в Джинкс что-то иное, чем зло. Джинкс смешно вскинула брови. У нее лихорадочно блестели розовые радужки глаз, как проклятое Мерцание, заполонившее Заун неизлечимой чумой. — Что ты хочешь узнать? — спросила Джинкс, но не дождалась ответа и предложила сама. — Может, милые факты? Я люблю убивать, — она сказала таким тоном, будто это было секретом, и Кейтлин, пытающаяся незаметно развязать руки, заметила оружие на столе. Беспечно было оставлять его так, но Джинкс славилась своим безрассудством. — Я убила столько человек, что не хватит пальцев на руках и ногах, чтобы всех их сосчитать, даже если я буду пришивать новые. От нее пахло наэлектризованной свежестью после дождя. Кейтлин любила сидеть в саду, укрывшись широким зонтом, слушать стук капель по полиэстеру, вдыхать этот особенный запах и наблюдать, как постепенно успокаивается погода. Джинкс никогда не успокаивалась. — Знаешь, кто был первым? — она понизила голос, не отстранялась, вызывая дискомфорт. Вряд ли Джинкс заботилась о чужом личном пространстве. Да и какая тут забота о личном пространстве, когда Кейтлин от смерти отделяло совсем ничего? — Мой отец, моя сестра и мои друзья. Все разом. Я создала бомбу, и она ПУХ! — У тебя была сестра? — удивление рвалось из Кейтлин электрическими искрами. Это казалось… слишком нормальным. — Была, — подтвердила Джинкс, и в ее глазах на секунду мелькнуло серебро слез. Пальцы сжали подбородок Кейтлин. — Она бы тебе понравилась, но вот ты ей, увы, нет. Боль была едва ощутимой, не вызывающей дискомфорт — его приносили сама Джинкс, усевшаяся на ее коленях надоедливой птицей, и близость смерти. Адреналин щекотал кожу, посылая импульс сделать хоть что-то, пока не получилось освободиться… С Джинкс надо было действовать непредсказуемо — только так возможно выиграть. Кейтлин в своем положении, как только могла, приподнялась и резко коснулась ее губ, мстительно укусила и мысленно поморщилась, потому что это казалось не только обманным маневром, но и предательством по отношению ко всем ее принципам. Джинкс хихикнула в поцелуй, тоже укусила, будто она была голодна, и Кейтлин неожиданно для себя почувствовала предательское волнение внизу живота. Паника и непринятие остались позади — отступать было нельзя, только играть до конца и выбраться отсюда. Колено Джинкс надавило на ее промежность. Она льнула к ней, терлась, касалась шеи, и дрожь проходила по позвоночнику, и электричество пронзало тело, и… Кейтлин схватила свободными от веревок руками пистолет и приставила к виску Джинкс. Сердце билось в лихорадочном темпе, кровь шумела в ушах, густыми толчками приливала к щекам, желание превращалось в металлическую спираль, сжатую между ее длинных ног. Глаза у Джинкс казались глубокими озерами из розовой отравленной воды, вся рыба в которых отравилась и всплыла брюхом вверх, а кувшинки сгнили и смешались с остатками ила на дне. Она растянула губы в улыбке — казалось, вместо зубов были заостренные акульи клыки — и Кейтлин почувствовала, как ей в живот уперлось дуло пистолета. Конечно, у Джинкс не могла быть с собой только одна пушка. Или она задумала эту игру с самого начала, положив на видное место пистолет и некрепко связав руки — расставила капкан в обманчивом розовом свете? — Неудобная ситуация? — голос у Джинкс скрипел, а в глазах искрилось самодовольство. Мысли Кейтлин походили на хоровод — стремительно перебирались все варианты. Она могла выстрелить, но Джинкс успела бы выстрелить тоже. Кейтлин не смогла бы оказать себе медицинскую помощь и выбраться в таком состоянии, она вообще понятия не имела, где находилась. И что делать? Не стрелять? Замереть в призрачной патоке заходящего солнца и наблюдать за спрятавшейся в волосах Джинкс бирюзой выцветающего неба? — Давай, — решила Джинкс за нее, вновь ворвавшись в личное пространство, как пуля в тело, и ее теплое, вязкое дыхание осело на искусанных губах. — Продолжим. Дуло пистолета упиралось в живот — тонкая ткань едва смягчала прикосновение — рука самой Кейтлин держала пушку, давящую на висок Джинкс. Кейтлин хотела причинить ей боль, Кейтлин хотела перестать чувствовать себя в ловушке и обрести желанный контроль над ситуацией. Поцелуй был похож на электрический ток и отдавал металлическим привкусом соли. Свободной рукой Кейтлин провела по худому животу, забралась под резинку штанов, коснулась влажного жара, ритмично надавила. Джинкс уткнулась носом ей в шею, бессвязно смеялась и шептала: «Отвернись, отвернись, отвернись», будто здесь был кто-то еще. Влага под пальцами обдавала горячечным удовольствием. Кейтлин плавилась, как свеча, лилась уродливыми восковыми ручьями, и только Джинкс — пахнущая озоном и чем-то сладким и похожим на наркотик — сдерживала каркас ее костей. Темные крылья теней, жар, кровь на губах, соленая и едкая, стоны, похороненные остатками самоконтроля в горле. — Кейти, — хрипло прошептала Джинкс, укусив ее за шею. Это звучало отвратительно, и Кейтлин бы возмутилась, но неожиданный укус вызвал в ней почти электрический взрыв — Джинкс громко застонала, навалилась на нее, выпустив из рук пистолет, и он с громким щелчком приземлился на пол. Стоило ее застрелить — спустить курок, наблюдать, как исчезает жизнь в этом стройном, тугом теле, как перестает биться гнилое сердце, как останавливается дыхание. Кейтлин поерзала на стуле, чувствуя назойливую пульсацию между ног. Мгновение — краткое, как вспышка света или осколок вечернего солнца — и пришедшая в себя Джинкс потянулась к ней. Кейтлин поддалась ее рукам на неясных желаниях, спрятанных под стальными жгутами сухожилий. Кожа невыносимо зудела, и что-то под ней бесновало, кричало, рвалось наружу. Джинкс вела себя так, будто вместо пальцев у нее были маленькие, юркие змеи — яд в крови, розовый пепел на ресницах, и дыхание, тяжелое, прерывистое, похожее на рассыпавшийся по полу бисер. Кейтлин выгнулась, заломила брови, и легкая, жгущая мышцы боль молочной бирюзовой тканью легла на разум. Джинкс касалась ее так, словно проводила пальцами по оружию: гладила ствол, дернула затвор, нажала на рукоять. Кейтлин молила бы ее двигаться быстрее, Кейтлин бы застрелила ее, спустив крючок… Жар — не золотистый, а голубой, как небо, не отравленное курчавыми облаками — тянулся к ее разгоряченной коже. Кейтлин приподняла бедра, сдерживая скулеж из последних сил — перед глазами у нее взрывались салюты, перед глазами у нее была цель, ясная и легко видимая. Только бы выстрелить. Только бы попасть. Кейтлин потянулась первой, и Джинкс врезалась в ее губы. Они клацнули зубами — ярость боролась с нетерпением. Кейтлин выломало, будто кто-то раздробил каждую ее кость, разорвал каждое сухожилие и уничтожил каждую мышцу — горячечный пар удовольствия обдал все тело. Выстрел. Удовлетворение. Тишина. Кейтлин прикрыла глаза, пропав в мягкой патоке удовольствия — расплывчатые цвета, штрихованные линии, теплое оранжевое сияние заходящего солнца. Когда она пришла в себя, то вновь увидела Джинкс — та поднесла свои влажные от смазки пальцы ко рту и медленно облизнула. Кейтлин смотрела, как завороженная: как мелькал розовый язык между пальцами, блестели ниточки слюны и как выглядывали окровавленные зубы. Неуместное возбуждение вновь расползалось неуютным зудом, и Кейтлин поспешно отвернулась, разрывая тягучесть момента. И самое ужасное было не то, что произошло и что Кейтлин запомнила — запах озона, пальцы-крючки, жар и тяжесть чужого тела, прижатое к животу дуло пистолета, почти животное желание, как хрипло Джинкс произнесла: «Кейти» и продолжила потом издевательски называть ее так. И не то, что в глубине души Кейтлин признала, что еще ни один секс не вызывал у нее такое адреналиновое наслаждение. А то, что она увидела в Джинкс человека, разглядела между строк в ее словах забытую и навсегда похороненную боль, заметила в глазах — они раньше были не розовыми, а другимидругимидругими — поняла, что Джинкс была не только сумасшедшим чудовищем. Осознание заставляло цепенеть и пытаться изгнать из головы такие мысли. Так было нельзя. Джинкс тогда ее отпустила, решив не убивать, сказала с низкой хрипотцой в голосе, что Кейтлин «выиграла свое спасение». Стоило ее застрелить, но Кейтлин, стараясь не морщиться от хлюпающей влаги между ног, ушла на дрожащих ногах. Убить ее она попыталась потом. Не раз. Не выходило. И сейчас Кейтлин наткнулась на месте преступления на темно-синюю коробочку, перевязанную ярко-голубой лентой. Под лентой была вложена записка. «Это тебе, Кейти», — было написано плохо читаемым почерком. Буквы прыгали по всей бумажке. В уголке было нарисовано маленькое сердечко. Кейтлин резко дернула ленту и развязала, открывая коробку. На темной декоративной бумаге лежали конфеты. Кейтлин не знала, были ли они ядовитыми — внутри нее поднялась очередная волна ярости и тошноты на себя, на Джинкс, на все. Кейти, Кейти, Кейти… Кейтлин ненавидела это прозвище и Джинкс ненавидела тоже — она так уже ее называла, и воспоминание об этом пробуждало унизительную, сладкую, как иголки, дрожь по позвоночнику. Кейтлин смяла записку и пообещала себе выкинуть чертову коробку. Смех Джинкс издевательски плясал в ее ушах весь оставшийся день.

***

Джейс был ее лучшим другом, и Джейс хотел для нее самого лучшего — поэтому Кейтлин честно пыталась с ним не ссориться. Джейс тоже твердил ей остановиться, но Кейтлин его не слушала. Она видела в нем того мальчика, который вечно пылал, как костер, идеями — наивного и очень доброго. Но даже так обманывать его было трудно — обломки детства среди новеньких стальных костей вызывали горькую, как полынь, вину. Джейс хотел помогать людям, сотворить новый мир без боли и зла. Раньше Кейтлин поддерживала его мечту, раньше Кейтлин была идеалисткой и не знала, как мир, омытый кровавыми океанами, на самом деле жесток. Теперь она хотела, чтобы мир стал чуточку лучше. Джейс хотел договориться с Силко, объявить перемирие — он рассказал об этом Кейтлин с надеждой в голосе, он верил, что это решение спасет всех. Вот только для Кейтлин невозможно было убрать то червивое и гнилое, что пряталось в ее нутре, и суть Джинкс — угольный силуэт на синем — застряла пулей в животе. Кейтлин бы пачкала руки в крови, пролезала пальцами сквозь пласты красного влажного мяса, и даже тогда она бы не нашла больное напоминание. Эта пуля была для нее, как сухие колючки вместо распустившихся цветов. Кейтлин преследовала Джейса до места встречи, отдала приказ и поймала Силко, предъявила обвинения — взгляд лучшего друга врезался ей в лопатки, как тонкие металлические иглы, но удовлетворение расползалось карандашными росчерками по телу, и Кейтлин едва сдерживала улыбку. Справедливость торжествовала. Силко будут судить. «И что ты тогда сделаешь?» — мысленно спросила Кейтлин у потемневшего от надвигающейся грозы неба. Синева скрылась за плотной завесой мрачных серых туч, и Кейтлин только могла представить, как разозлится Джинкс. Кейтлин чувствовала себя победительницей, но начавшийся дождь крупными каплями отстукивал по плитке предупреждение, и Кейтлин его н е с л ы ш а л а.

***

В тот день было солнечно. Кейтлин хотела помириться с Джейсом и навязалась к Химене на ужин — мягкая нравом женщина согласилась. Джейс не мог ее игнорировать и пытаться избегать в материнском доме, ему пришлось бы выслушать ее и простить. Кейтлин поступила правильно, Кейтлин действовала по закону. Силко был преступником! Что Джейс от нее хотел? Неуместного милосердия? В гостях был Виктор — недовольно на нее посматривал и шумно скрипел вилкой по тарелке. Они друг друга недолюбливали — домом Виктора был Нижний город, и он не одобрял ее, как Виктор часто шипел, радикальных действий. Порадовался бы, что Кейтлин отказалась от загрязнения вентиляционных путей — она верила, что и в грязных, полных наркотиков трущобах могли найтись нормальные люди. Кейтлин не была чудовищем. — Как дела, Кейтлин? — мягко спросила Химена, вытирая руки полотенцем. — Джейс в последнее время совсем о тебе не рассказывает. — Много работы, — расплывчато ответила Кейтлин, и Виктор замаскировал смешок за кашлем. Кейтлин постаралась не реагировать. Она хотела помириться с Джейсом, а значит, ей не стоило еще больше портить отношения с его партнером. — Да, — кивнула Химена, и в ее голосе отчетливо слышались материнская озабоченность и гордость. — Работы много, Джейс постоянно заседает в Совете, даже сейчас мы его ждем… Она показала рукой на широкое окно, через стекло которого было видно огромное здание, выделяющееся над городом своими размерами, — солнечные лучи окрашивали его в красноватый оттенок. Кейтлин кивнула и хотела уже ответить… Раздался взрыв. Взлетело алое облако. Сотряслась земля. Здание Совета поднялось в воздух.

***

Кейтлин не помнила, как добралась до Совета, прорвалась сквозь паникующую толпу, оказалась на месте взрыва, нашла Джейса, прижалась к нему — живому! — наплевав на все ссоры. Наверное, она плакала, но единственное, что запомнила Кейтлин, так это крепкие теплые руки, прижимавшие ее к себе. А потом Кейтлин нашла ее. Кейтлин пыталась ее разбудить, просила, умоляла — мама, пожалуйста, очнись, пожалуйстапожалуйстапожалуйста — тормошила, трясла за плечи, поправляла неестественно повернутую голову. Кто-то пытался ее оттащить, но Кейтлин рвалась дикой птицей, не хотела покидать, хотела разбудить… Пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Очнулась она потом. Смотрела бесцветным взглядом на происходящее и чувствовала пустоту внутри — поглощающую, огромную, пугающую — смывала кровь с рук, наблюдая, как покрасневшая вода исчезает в сливе, и знала, что все ее чувства смылись следом. Осталась только месть. Все в Зауне были животными — первобытными, жестокими, отвратительными — и Джинкс была худшей из них. Это сделала она. Только она. Отомстила за Силко, причинила такую боль, какую не причиняла прежде. Кейтлин убила бы ее, если бы смогла. Но она могла только причинить боль в ответ — сильную, невыносимую, похожую на изрешечённое пулями тело. Несправедливость. Жгущая горло жажда возмездия. Застилающая глаза пелена ярости. В суматохе никто не следил за пленниками, еще не отправленными в тюрьму. Украсть ключи, проскользнуть, открыть. Силко по-королевски вальяжно сидел на полу, и свет бросал на его ассиметричное из-за уродливого шрама лицо пестрые тени. Алый глаз ярко светился, выделяясь на пепельной коже. Гнев внутри казался лавой. Больно. Больно. Больно. Обломки крыши, змеящиеся трещины на полу, и мама — неестественно повернутая шея, пустой взгляд, кровь, слипшаяся на темных волосах. — Кейтлин Кирамман, — нараспев произнес своим низким голосом ее имя Силко. Он не выглядел проигравшим, слабым или жалким — смотрел на нее почти так же, как Джинкс, и это вызвало новую волну ненависти. Боль пулей гнила в грудной клетке. Силко был жив. Мама — нет. — Вы обвиняетесь в измене, — сказала Кейтлин медленно и спокойно, пока ее кости грозили развалиться в любую секунду. — В убийствах, — четко произнесла она. — Во всех ужасных преступлениях, которые вы успели совершить. Кейтлин тщательно отмывала капли ее крови с пальцев — усердно смачивала водой фаланги и терла-терла-терла. Никогда прежде ей не было так тошно. Так больно. Так невыносимо. — И ты, правильная девочка, будешь пытать меня за все эти ужасные преступления? — спросил Силко. Он выглядел невозмутимым, но в его алом глазу что-то полыхало, и это напоминало Джинкс. Джинкс. Вот бы Джинкс стало так же больно. — Нет, — ответила Кейтлин. Она подняла пистолет и выстрелила.

***

Все изменилось. Кейтлин осознала, что бороться с насилием можно было только насилием — она пробовала по-другому, и чем все закончилось? Так что Кейтлин отравила систему вентиляции, созвала отряд, решив отыскать Джинкс. Было введено военное положение, и Амбесса объявила ее коммандором. Кейтлин чувствовала тяжесть сине-золотого плаща на своих плечах, но не отступила — слабость осталась в прошлом. В настоящем была месть, беспощадная и изощренная, похожая на обжигающий горло пепел. Джейс сказал ей, что она изменилась, выплюнул это в лицо, будто они всегда были врагами, а не самыми близкими друзьями. Будто он не видел, что случилось с Кассандрой, на что были способны заунцы. Джейс был разочарован и зол, а Кейтлин — наоборот — холодна и спокойна, как безмятежный зимний холод. — Обстоятельства заставили меня принять такие меры, — спокойно ответила ему Кейтлин. Только Амбесса ее понимала, только Амбесса не сыпала на ее раны соль — сразу лила на них кислоту. Чтобы помнила о боли. Чтобы не смела о ней забыть. — Нет, — покачал головой Джейс. В последнее время он выглядел вечно усталым, и темные круги под его глазами блестели мазками еще не высохшей краски. — Мы оба с тобой забрались туда, куда не стоило, — пробормотал он. — Но я вижу, что делаю не так, а ты давно перестала это понимать. — Что это значит? — нахмурилась Кейтлин. Она прекрасно понимала, какие поступки она совершила и во имя чего. Даже убийство Силко было карой — поспешной, но праведной. Амбесса сказала похожие слова, когда нашла ее, замершую над телом поверженного врага, — вытекающая из головы тонкой струйкой кровь, пустой взгляд, впитавшая багровую краску одежда. — Соответствующее ему наказание, — пожала плечами Амбесса и повела ее умыться. Потом Кейтлин вырвало, но она не плакала — она разучилась плакать. — Ты совершаешь чудовищные поступки, Кейтлин, — серьезно сказал Джейс, глядя ей в глаза. — Та девочка, которую я знал, никогда бы так не поступала. «Та девочка, которую ты знал, мертва», — хотела ответить Кейтлин. Та девочка расплакалась бы после убийства Силко и не нашла бы сил взглянуть на себя в зеркало, у той девочки был бы кто-то, кто мог обнять ее после смерти матери, подставить свое плечо, и кто попросил бы, чтобы она никогда не менялась. Но у Кейтлин была только месть, мертвая мама под веками и безумный смех Джинкс в ушах. Так что она ушла, чеканя спокойный, ровный шаг.

***

Прочесывание Нижнего города приносило плоды. Заунцы падали им под ноги, как ослабевшие от отравы крысы. Нижний город чах, и Кейтлин чувствовала, что скоро она найдет Джинкс. Амбесса одобряла ее методы — покровительственно поглаживала плечо, задерживая касания дольше необходимого, и смотрела на Кейтлин так, будто это не все. Будто сама Кейтлин еще не раскрыла свой потенциал, что она могла сделать больше — открыть в себе новые грани бесчеловечности, как сказал бы Джейс. Измениться. Интересно, что ответила бы Джинкс, если бы Кейтлин спросила, изменилась ли она? Рассмеялась бы или пожала плечами? Выпалила очередную сумасшедшую глупость? Или Кейтлин не позволила бы ей ничего сказать, страшась услышать то, что стеклом прошлось бы по грудной клетке? Она заметила их в одной из вылазок, выхватила из ядовитого тумана Зауна Джинкс и высокую, мускулистую женщину, нависающую над ней. Кейтлин не сразу вспомнила, кто это, и только поблескивающая в зеленых тенях металлическая рука дала ответ — Севика. Одна из приближенных Силко. — Цель замечена, — отчеканила Кейтлин, вставая на позицию. Они сражались недолго — что это за сражение, вооруженный отряд против двух вымотанных человек? Кейтлин стреляла и думала, как она изменилась. Раньше Кейтлин целилась в тренировочные мишени, а теперь спокойно была готова пустить пулю в человека. Именно это в ней изменилось? Она перебирала варианты в голове, пока с ледяной сосредоточенностью перезаряжала оружие, прицеливалась, морщилась от отдачи. Небо затянулось тяжелыми смольными тучами, но дождь не шел. Джинкс выглядела отчаянной, почти болезненной, как привидение или мираж, такой же отравленный, как и все в этом дерьмовом месте. Кейтлин целилась ей в ноги, помня о своем приказе — привести живой, чтобы судить правильно, по закону. Лицемерные слова с ее стороны. Но Кейтлин представляла, как ловит ее, связывает руки и ноги — в отместку — и она вновь стреляла, и пули летели мимо, и… Добралась до Джинкс не она. Когда Кейтлин спряталась за хлипким укрытием, чтобы перевести дух, раздался выстрел. Не раздумывая, она выглянула, пока жилы леденели от стылого мороза и необъяснимого страха, в которых дегтем смешивалось предвкушение. Севика — каркас мышц, металлическая рука, суровый взгляд — неловко упала на землю, и на ее бронзовой коже выступила кровь. Джинкс стояла позади нее, как под защитой, Джинкс видела это — ее глаза нелепо расширились, и Кейтлин смотрела-смотрела-смотрела. Джинкс упала на колени перед Севикой, что-то бормотала — так далеко не было слышно — и усталая Кейтлин приказала ее взять. Тусклый зеленый туман Зауна в этот раз показался ей проклятием.

***

Джинкс выглядела иной — шепот себя прежней, сизый дым вместо синего пурпура. Волосы неаккуратными прядями легли на спину, глаза смотрели в пол, руки обнимали притянутые к груди колени. Это было не то что хотела Кейтлин. Кейтлин хотела столкнуться с ее болью и яростью, следить, как Джинкс, подобно насилу посаженному на цепь зверю, воет и бьется о решетки, ломает до крови когти и захлебывается пеной. Кейтлин хотела увидеть в ней отражение себя. Вместо этого Джинкс была уязвимой и опустошенной, едва похожей на прежнюю себя, которая не давала покоя разуму Кейтлин и приходила в каждом сне, будь то кошмар, сладкие сновидения или то самое, от чего она просыпалась в ночной мгле и тянулась тонкими пальцами до пульсации между ног. — Завтра будет суд, — сказала Кейтлин, пытаясь рассмотреть спрятанное за завесой синих волос лицо Джинкс. Джинкс молчала. — Тебе все равно? — удивилась Кейтлин. — Ты ответишь за свои преступления… — Какая разница, что со мной сделают? — раздался приглушенный голос Джинкс. Кейтлин едва сдержала желание вжаться лицом в решетки, чтобы не пропустить ни одно слово. — Решается твоя судьба. — И? — Джинкс подняла голову, и Кейтлин наконец увидела ее бледное лицо. Глаза подозрительно покраснели, губы были искусаны до крови и покрыты коричневыми корочками. Джинкс напоминала утопленницу — осталось только обвить волосы вокруг шеи, разложить кувшинки на каждом синяке и залить открытый в предсмертном хрипе рот мутной болотной водой. — Они все мертвы, — пробормотала Джинкс. Ее голос был лишен всякого жестокого веселья и азарта. — Мои друзья, моя сестра, Силко, даже Севика… — она тяжело, обреченно выдохнула. — Из-за меня. Кейтлин должно было стать ее жаль, но в сердце не закралось даже тени сочувствия. Джинкс убила почти весь Совет, ее мать, мирных людей, и вот какая кара ее настигла. — Это я убила Силко, а не ты, — призналась Кейтлин. От той жажды чужой боли, которая толкнула ее на этот поступок, не осталось и следа, только слабое чувство стыда из-за того, что она потеряла контроль. — Навела пистолет и выстрелила в голову, — вспомнила Кейтлин. — За то, что ты убила мою мать. Джинкс рассмеялась, и ее полупрозрачная, почти синяя кожа на шее натянулась. Кейтлин хотела дотронуться до нее так сильно. Только для чего — убить или причинить боль, дать наслаждение или обманчиво приласкать — не было понятно. Джинкс захлебывалась своим дьявольским смехом, собирала слезы в уголках глаз — они текли по щекам — Кейтлин наблюдала за ней, будто это было представлением, а она единственным зрителем. — Теперь я понимаю, что имел в виду Силко, когда говорил, что все мои действия имеют последствия, — хихикнула напоследок Джинкс, и ее глаза блестели — то ли от слез, то ли от сумасшедшего озорства. — Когда он тебе это говорил? — не поняла Кейтлин. — Недавно… полчаса назад? Час? Время в этой клетке тянется бесконечно, — устало ответила Джинкс. Она вновь, как по мановению ветра, стала вялой и бледной, потеряла все краски. — Они следуют за мной, мои мертвецы. Всех, кого я приговорила к смерти своим присутствием. Кейтлин проигнорировала мурашки на шее — она всегда знала, что Джинкс безумна. Но она хотела это безумие, потому что только оно — и мысли о Джинкс в клетке, о возмездии и справедливости — держали ее на плаву все эти долгие, наполненные серостью и плотным туманом тоски дни. Безумная девчонка спасала ее от потери рассудка — вила петлю из сизаля, напевая себе под нос, скручивала пучки, завязывала узлы, передавала ей в руки получившуюся веревку, позволяя самостоятельно накинуть на шею. — Если бы ты знала, что моя мать будет в Совете в тот день, — неуверенно спросила Кейтлин, потому что она сомневалась в своем желании получить ответ. — Ты бы запустила ракету? Джинкс пристально смотрела на нее — привидение, призрак, кошмар, который мучил Кейтлин так долго, что она забыла жизнь до него, — прежде чем призналась: — Да. Не давая ей времени отреагировать, спросила: — А ты? Если бы я не взорвала в тот день Совет, ты бы выстрелила в Силко? — Нет. Кейтлин бы провела суд, как надо, как правильно. — Вот чем мы отличаемся, — вяло фыркнула Джинкс, и в ее голосе слышалось позвякивание льдинок. — В тебе еще осталось что-то хорошее, Кейти, а во мне… во мне всегда была только смерть. На следующий день прошел суд. Это была формальность, и длилась она недолго — Джинкс стала козлом отпущения. Злодей был найден, и Верхний город выдохнул с облегчением. Смерть. Кейтлин догадывалась о приговоре, но в груди завывала буря, хлестала по ребрам, оставляя после себя невидимые отпечатки. Кейтлин знала, что внутри она до отвратительного пустая — выжженная дотла земля, иссохшая речка — и единственное, что заставляло ее двигаться дальше, было желание найти Джинкс. Одержать над ней победу. Сломить. Так вот оно исполнилось — но почему на языке не чувствуется приятная сладость выигрыша? Кейтлин смотрела на себя в зеркало — похудевший силуэт с холодным взглядом и сжатыми в тонкую нить губами. Раньше она была не такой, раньше она улыбалась и много смеялась, а теперь — только пустая оболочка, жалкая конфорка, на которой вяло дрожал язычок пламени. «Я и правда изменилась», — поняла Кейтлин, проведя пальцами по обнаженным плечам. На одном из них расцветал фиолетовый синяк, и она надавила на него, почувствовав слабый укол боли. Джинкс была для нее тоже синяком, вот только она не излечивалась и не исчезала. Только она и осталась. А без нее — вихрь голубых искр, ядовито-розовые глаза, хриплый голос — Кейтлин потеряет остатки себя. Смысл жизни. Цель.

***

Все должно было произойти под покровом темно-фиолетовой ночи — ожесточенное кручение ветра и выеденное бурей небо. Сообщить уверенным голосом, что она, коммандор, лично займется транспортировкой заключенной для последующего исполнения приговора. Холодно приказать всем выйти. Зайти в клетку, схватить Джинкс за локоть и потащить вон из этого места. Постараться сохранять спокойствие. С последим было сложнее всего. Джинкс волочилась за ней, как половая тряпка, еле перебирала ногами. Это раздражало — Кейтлин рисковала всем, принимая такое решение, но Джинкс будто не хотела свободы. — Что ты делаешь? — спросила приговоренная к смерти, но Кейтлин ее проигнорировала. Они дошли до нужной комнаты. Кейтлин кинула Джинкс одежду, переоделась сама, достала спрятанные деньги. Решение принялось быстро, впопыхах — план был шит белыми нитками, склеен неподходящими друг другу пазлами, и она столько всего не учла!.. Точно стреляла холостыми патронами в разъяренного медведя. — Переодевайся, — кратко сказала Кейтлин, размышляя, что еще им может понадобиться. Джинкс так и стояла с одеждой в руках — потерянная в лабиринтах своего больного разума. Кейтлин вздохнула, сдерживаясь. Раздражение вновь поднималось в ней бушующим волнами морем, мгновенно превращалось в лед и сковывало ребра, но она понимала, что на самом деле это был страх. — Одевайся, — повторила Кейтлин. — Мы уйдем. Куда, я еще не решила, но сбежим вместе, начнем… — Нет, — покачала головой Джинкс, бросила одежду на пол, разве что не топнула ногой, как капризный ребенок. — Нет! — Да, — наперекор ей ответила Кейтлин. — Тебя приговорили к смерти, и надо быстрее… — Может, я хочу умереть, — посмотрела на нее исподлобья Джинкс, блеснула розовыми глазами, и впервые за последнее время она выглядела живой. — Куда ты предлагаешь бежать? И что ты забыла со мной в бегах, принцесса Верхнего города? — Я еще не решила, куда, — сложила руки на груди Кейтлин. Она не хотела признавать вслух, что тут ее больше ничего не держало, кроме наследия. Но даже если бы Кейтлин осталась, то однажды потухла бы и превратилась в восковую фигуру, а рядом с Джинкс в ней еще тлел малиновый уголь. — Что мы будем делать? Начнем тихую семейную жизнь, я буду по вечерам делать взрывчатку, а ты отстреливать преступников? Или опять пойдем друг против друга? Кейтлин не знала. Скорее всего, они рассорятся в первый день, подерутся до крови и начнут охоту, погрузившись в привычный круг насилия. Вряд ли они притрутся друг другу, помня о той боли, которую причинили и которая бы удерживала их вместе. Но это все равно было бы лучше пустого, фаянсового существования с сине-золотым плащом — цепью — на плечах. — Мне все равно, — Кейтлин казалось, что ее рот был покрыт язвами, каждая из которых кровоточила. Она подошла к Джинкс и призналась, позволяя метафорической крови течь по подбородку. — Ты мой шрам, который никогда не заживет, как бы я не пыталась исцелиться. Джинкс впервые за ночь недоверчиво улыбнулась — в полумраке ее бледные искусанные губы были похожи на изогнутые дорожки пепла. Кейтлин хотела до нее дотронуться, но не решалась, не зная, какое желание в ней победит — причинить боль или обладать. — Я убью тебя так же, как убила их, — поделилась своей правдой Джинкс. — Силко, мою сестру, моих друзей, даже Севику… Я была пистолетом, который выстрелил им в головы. Буду и для тебя. Кейтлин резко ее поцеловала, выплавляясь в истерзанные горем губы. На языке растекся солоноватый вкус крови. Кейтлин впилась пальцами в обнаженные плечи Джинкс, и только тогда она поцеловала ее в ответ. — Ты забыла? — прошипела Кейтлин после поцелуя. — У меня тоже есть пистолет. Если я вдруг почувствую, что ты хочешь меня убить, я выстрелю первой. На лице Джинкс отразились следы уязвимости, выплавились полумраком на бледной коже подобно россыпи веснушек или паутине шрамов. Это было в ее стиле — смешать откровенность с недоверием, добавить искренность в коктейль безумия. — Я уничтожу тебя, если это будет необходимо, Джинкс, — пообещала Кейтлин то, в чем она клялась себе мысленно не раз. — Паудер, — поправила Джинкс, чуть склонив голову, будто хотела внимательнее рассмотреть ее реакцию. — Когда-то давно меня звали Паудер. Кейтлин не выдержала и коснулась ладонью ее щеки, провела ногтями, почти царапая — Джинкс (или Паудер) даже не дернулась. Да и разве могла она дернуться? Боль для них оказалась единственным понятным языком. — Мне неважно, какое у тебя имя: Паудер или Джинкс, — призналась Кейтлин, и каждое ее слово сочилось мазутом. — Моя рука не дрогнет, если я пущу пулю тебе в лоб. Или «когда» — Кейтлин не была уверена в правильной формулировке. Бледные губы Джинкс дрогнули в улыбке — похожей на ту, которую себе рисовали шуты, выходя за края красной каймы, — и она прошептала хрипло и томно, и ее голос ожидаемо что-то взорвал внутри Кейтлин: — Я буду ждать с нетерпением.