Ритмы // Rhythms

      Дни продолжали проходить так, словно ничего не изменилось, словно странные исчезновения, которые все чаще начал подмечать Джереми, не несут в себе никакой тайны и каждый исчезает просто потому, что что-то где-то нужно было. Эндрю слишком часто ощущает на себе странный взгляд Джереми, как будто бы самым проблемным ребенком из отряда был не Нил, а Эндрю, отчего становится не по себе каждый раз, стоит им оказаться один на один в закрытом помещении.       Каждый раз, когда Нил играет на гитаре, Эндрю слишком упорно пытается отвести от него свой взгляд, ведь это означало только дать Джереми зацепку, за которую он схватится сразу же. Вот только это не спасает, ведь Джереми все равно вставляет уже ненавистный для Эндрю вопрос: «Где вы с Нилом были?», и после этого, после очередного сеанса поцелуев, прячась за кулисами, после репетиции ребят, Эндрю принял решение уходить не вместе с Нилом оттуда, а по отдельности, дабы не вызывать подозрений. Нила это, кажется, начало не устраивать. Эндрю уходит каждый раз, напоследок глядя на него, и каждый раз тот ухмылялся ему в ответ, вот только с каждым днем, когда они начинают принимать еще большие меры, дабы скрыть отношения, Нил смотрит уже расстроено.       И этот раз не оказывается исключением. Всего два дня до завершения смены, всего ничего, завтра — квест, а послезавтра выступления и конец, завершающийся дискотекой, королевской ночью и утренним прощанием. Эндрю не может уходить, увидев Нила расстроенным. Они скрываются настолько, что Эндрю к своему же недовольству не позволяет Нилу иногда даже садиться рядом с собой. Нил правда хочет понимать Эндрю, правда хочет продолжать быть с ним, но он не хочет чувствовать себя призраком. Эндрю заставляет его так чувствовать себя, вызывая горечь каждый раз, когда поцелуй разрывается.       Сейчас они в комнате Нила, где никого, кроме них нет, потому что остальные дети на кружках и за ними смотрит Джереми. Нил слишком хитер, он прекрасно знает, что Эндрю свободен, хотя Эндрю нужно было распечатать бумажки к завтрашнему квесту и сделать таблички для столов. Нила это не остановило, он все равно выхватил Эндрю где-то в коридоре и повел к себе в комнату, зная, что минимум час они смогут пробыть рядом друг с другом, смогут пробыть вместе, утопая в поцелуях, и на этот раз поцелуи Нила были чрезмерно настойчивые, будто бы он не хотел, чтобы Эндрю уходил, будто бы это были их последние поцелуи, и Эндрю отстраняется, завидя, что лицо Нила было наполнено чем-то горестным, чем-то отчаянным, что желудок скручивает от самого понимания.       — Нил, ты чего? — тихо спрашивает Эндрю, а Нил над ним нависает. Они лежат на кровати, и Эндрю нравится видеть Нила сверху, нравится, когда ухмылка его оказывается где-то над лицом, Эндрю нравится ощущать блуждающие руки, хотя раньше казалось, что он ненавидит, когда к нему прикасаются.       С Нилом это не так.       С Нилом все было не так.       Эндрю в его руках словно глина, которую тот деформирует так, как ему угодно, и Эндрю не против. Ему наоборот нравится, как под Нилом меняется вся его жизнь. Даже если дальше поцелуев ничего не происходит, даже если страстные покусывания губ — это их максимум, и раньше поцелуй для Эндрю звучал как что-то недосягаемое, потому что он никогда не позволял никому себя целовать. Ему нужен был лишь сексуальный опыт, оргазм и перезарядка, в которой он нуждался после трудных дней в университете. Это всегда был секс без чувств, только с целью, только с выгодой и без поцелуев.       С Нилом все наоборот.       Если раньше Эндрю было плевать в каком по итогу настроении оказывается его десятиминутный партнер, то сейчас его словно кошки когтями раздирают, ибо он не может без тревоги смотреть на расстроенное лицо Нила. Он поглаживает его щеку, глядя в глаза, и снова спрашивая, что не так.       — Эндрю… — Нил поддается его ласке, как кот, который напрашивается, чтобы его гладили и не переставали. Эндрю дожидается, когда Нил наконец договорит, потому что желудок скручивает от волнения, от того, что взгляд Нила просто невероятно горестный. — Кажется, твой член забыл как дышать, давай я ему искусственное дыхание сделаю.       Эндрю замирает, а вместе с ним и поглаживание щеки Нила, потому что он пытается осознать, что только что, блять, произошло, что Нил вообще сказал. У Эндрю не складывается точная картинка. Вылезает ошибка 404, кричащая о том, что слова Нила не совпадают с его горестным выражением лица, и тектонические плиты просто сдвигаются, вызывая у него в голове землетрясение, поражающее мозговую кору. Эндрю настолько тщательно мыслит над сказанными словами, что осознание ощущается, чуть ли не как выстрел в висок.       — Нил, блять, Господи, — Эндрю откидывается прямо на подушку, всем телом расслабляясь, потому что до этого он был напряжен до чертиков. — Ты меня уже успел напугать. — Эндрю успокаивающе поглаживает свой лоб, а Нил только смеется с этого, ведь лицо Эндрю надо было видеть, его тревогу можно было почувствовать на кончиках пальцев, которые касались кожи Нила, подрагивая. — Но, вот честно, все ли хорошо?       Нил кивает.       Болванчиком.       Но Эндрю не становится спокойнее.       — Тогда почему ты так часто расстраиваешься, когда я… ухожу? — спрашивает он, потому что видеть каждый раз грустное и расстроенное лицо Нила — соль на свежую рану. Он хочет вернуться к нему, вновь затянуть в поцелуй, но это не всегда получается, потому что Эндрю тянет оковами работа.       — А как я могу радоваться, когда ты уходишь? Перестаешь меня целовать, а после не позволяешь даже рядом сесть.       — Ты ведь знаешь…       Нил вздыхает, и ложится рядом, прямо на грудь Эндрю, обнимая его слегка. Нежное движение, ощущение знакомого тепла и тяжести заземляют.       — Знаю, и мне это не очень нравится. Мне не нравится, что мы прячемся. Но понимаю, что, пока ты мой вожатый, то лучше никому не говорить о наших отношениях. Мне все равно обидно, что приходится целоваться с тобой как по графику, а не тогда, когда этого хочется. А хочется мне всегда.       Эндрю поглаживает его по волосам, не думая ни о чем. Ни об истечении времени, ни о других ребятах, ни о работе и тому, что ему нужно было сделать. Он совсем забывается, пока Нил лежит на нем, слушая спокойный ритм его сердца. Эндрю не сдерживается, целует Нила в висок, и этим легким поцелуем обо всем оказывается сказано. Он успокаивает Нила этим касанием, потому что понимает, что всего ничего до конца смены, что дальше… Они молча надеятся, что их дороги не разойдутся, и они дальше продолжат видеться, дальше продолжат эти отношения, которые разрывать не хочется. Не хочется класть этому край. Нил не хочет называть это даже «интрижкой на смену», потому что это ей не является. Это что-то большее. Оно засело так глубоко, что Нил просит, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы это продолжалось всегда. Однако не в тайне больше.       — Ну так что? — спустя несколько минут молчаливого лежания в тишине да в звуках сердцебиения под ухом спрашивает Нил, приподнимаясь, возвышаясь над Эндрю. Нил облизывает нижнюю губу, и Эндрю, глядя только на это, не сразу отвечает на вопрос изогнутой бровью. — Я могу тебе отсосать? — У Эндрю перехватывает дыхание от одного этого вопроса. Он не знает, что ответить, ибо слишком часто слышал этот вопрос, но почему-то именно из уст Нила он ощущается по-другому, и во рту пересыхает. — Брось, — поднимается Нил на локтях, — тебе понравится. М?       Эндрю вдруг вспоминает, что Нил явно в этом немало чего знает, что с какой-то стороны его это успокаивает, а с другой вызывает неприятные внутренние уколы, раздирающие где-то в легких. Он сам полон опыта, и в этом моменте ничего необычного не должно было произойти. Всего-то привычный вопрос, всего-то предложение сделать приятно, — оно касалось слуха Эндрю немало раз, и он просто воспринимал это как зеленый цвет, как что-то обычное, как задание в универе или что-то в этом духе. Эндрю не понимал, что обычный вопрос, обычное предложение может так заставить живот скручиваться от вдруг возникшего острого возбуждения. Он сглатывает, когда Нил поднимается на ноги и тянет его за собой.       Садясь на край кровати, Эндрю все еще думает говорить что-то или нет, однако его дымчатый взгляд, преследующий Нила, сам за него все говорил. Эндрю пальцами в край кровати вжимается, до побелевших костяшек раздумывая, а Нил садится на колени перед ним, и дух захватывает от одного вида, когда голова приподнимается, и Нил смотрит на него снизу вверх.       — Эндрю, — руки Нила расставлены по бокам — он не прикасается, пока того не будет позволено, несмотря на то, что минуту назад расслабленно лежал на груди Эндрю. — Ты ведь понимаешь, что, пока ты не скажешь все словами, я ничего не сделаю. Просто скажи. Если не хочешь, то я просто приму этот ответ.       — Нет, — шепчет Эндрю, когда собирается с мыслями, и Нил понемногу начинает принимать этот ответ, медленно отдаляясь, а его лицо ни капли не меняется, что означает, что он действительно принимает это, что было немаловажно знать для Эндрю, потому что не каждый понимает слово «нет», многие люди эгоистичные, думающие только о своих желаниях и утехах, зачастую забывая, что они не одни в одном пространстве, и рядом с ними еще один человек, чьи взгляды и ощущения также должны учитываться. И Нил первый, кто с первого раза услышал такое простое слово.       Казалось бы, всего три буквы. Всего-то слово «н-е-т», а как много людей не хотят его слышать.       Ты говоришь один раз — тебя игнорируют, второй раз — игнорируют, и пока ты не крикнешь, пока не повысишь голос, показывая свою злость на то, что человек не принимает твое «нет» с первого раза, — никто с первого раза так и не услышит простой отказ. Однако Нил услышал. Эндрю проговорил это слово так тихо, а Нил все равно услышал. Никто никогда без повышенного тона или злости в его глазах не принимал «нет» с первого раза. Эндрю понимает, что перед ним явно не эгоистичный человек, а человек, которому важны его чувства так же, как важны чувства близких людей. И Эндрю ненавидит себя за то, что, скрывая их отношения, он расстраивает Нила.       — Хорошо, — говорит Нил, но с колен не спешит вставать, продолжая с легкой, почти воздушной улыбкой поддерживать зрительный контакт.       — Постой, — Эндрю тянется за чем-то, а Нил заинтересованно наблюдает, затем слегка удивляется тому, что Эндрю протягивает подушку, — на коленях без подушки нельзя стоять. Больно будет. — Нил выглядит удивленным, пораженным. Эндрю не сразу думает о том, что Нил никогда раньше не подкладывал себе под колени подушку, дабы обезопасить нежную кожу на них. Нил достаточно много падал, раздирал колени, — они усыпанные различными кричащими шрамами, говорящими о том, что с ним произошло за жизнь немало падений.       — Так ты согласен? — спрашивает Нил, аккуратно в руки принимая подушку, словно это было чем-то ужасно сокровенным, и Эндрю наконец-то говорит заветное «да», которое точно оповещает о том, что Нил может делать то, что ему желанно. Эндрю важно было знать, сможет ли Нил остановиться в один момент, когда он того захочет, и принятие простого мимолетного отказа доказало, что Нил на это способен, что он не поддается маниакальному влечению, а наоборот контролирует его, беря во внимание не только себя и свои чувства. Сейчас Эндрю думается, что Нил и вовсе не берет себя самого же во внимание, потому что то, с каким растерянным взглядом он смотрел на протянутую подушку, вселяло в Эндрю недобрые мысли.       — Ты что, никогда подушку под колени не подкладывал? — осторожно спрашивает, пока Нил так же осторожно клал себе под колени подушку, так, будто бы это была не подушка, а капкан, угодить в который ему не очень-то хотелось. Нил пробует, двигается, ерзается, осознавая, что это в разы комфортнее. Он наконец-то не чувствует дискомфорт, а Эндрю хочет взвыть от того, что Нил жертвовал ради кого-то когда-то своим комфортом. В итоге Нил отрицательно мотает головой на вопрос, и Эндрю вздыхает слишком тяжело. — Ты должен думать впредь и о своем комфорте. Не только одному должно быть хорошо.       — Я никогда об этом не думал… — Нил немного неловко отстраняется, и выглядит он прямо как человек, который натворил пакость и пытается скрыться, но на деле это было чувство отторжения, чувство, что с тобой что-то не так, что ты все время допускал какую-то ошибку, и Нил чувствует себя провинившимся ровно до того момента, пока Эндрю не начинает поглаживать его по голове легонько, успокаивающе. В глазах Эндрю Нил не видит жалости, отчего становится спокойнее. Нил в целом никогда не видел никакой жалости на его лице, будто бы внутри Эндрю ее никогда и существовать не могло. Он никогда не жалел упавшего ребенка, никогда не смотрел ни на кого жалобно, что вызывало диссонанс, потому что все вожатые, прошлые, нынешние, с которыми Нил сталкивался, всегда показывали ненавистное ему чувство жалости.       Нил ненавидит жалость, ненавидит эти жалобные взгляды, потому что они ощущается грязью на теле.       Жалость — это не поддержка: это то, что делает тебя жалким, слабым, и, чувствуя на себе этот взгляд жалости, он ничем не отличается от оставшейся рвоты во рту, синяков на теле, засохшей крови и банальной грязи, которая не смывается годами.       Нил ненавидит ощущать себя жалким под такими взглядами.       Он слишком часто боится глядеть Эндрю в глаза, потому что думает, что увидит там ту же жалость, но вместо этого он видит только что-то приятное. Это нельзя толком рассмотреть или охарактеризовать, — только понять. Почувствовать на коже что-то легкое и приятное. Взгляд Эндрю — просто теплый свет в темноте, приятный глазу, просто то, что тянет к нему, а не отдаляет.       — Тогда, — начинает Эндрю, все еще поглаживая Нила по волосам, — давай сегодня о тебе позабочусь я.       — В смысле? — недоумевает Нил. — То бишь ты мне отсосешь? — спрашивает, а Эндрю молча кивает, еще не зная, какое это возмущение вызовет на лице Нила. — Э, нет! Я первый предложил, так что никаких смен ролей. Я хочу тебе отсосать, и это не обговаривается.       — Ты невыносим, — шепчет, нашептывает, и Нилу нравится этот тон Эндрю. Ему нравится, что тот сразу же соглашается на его действия, действует так, как Нилу желанно, потому что мало кто хочет, чтобы шло так, как он говорит, и ему так чертовски нравится, что его не останавливают, что его только подталкивают к действиям — Эндрю шире раздвигает ноги, позволяя Нилу водить руками по его бедрам, заставляя возбуждение скапливаться где-то в одной точке. Точка взрывается, распадается на маленькие частицы, и возбуждение ударяет по всему телу, кровь приливается к члену, и Эндрю начинает ощущать это так яростно, будто бы он надел самые тесные шорты в своей жизни. Они давят, сдавливают и хочется от них избавиться, что он и делает, что делает Нил, когда припускает край шорт, второй рукой все еще поглаживая бедра.       Нил не спешит. Он гладит да гладит ногу Эндрю, вызывая у того дрожь, чуть ли не мелкие судороги от нетерпения. От желания. Сквозящего. Горячего и обжигающего. На дворе сегодня не было жарко, как обычно, однако Эндрю чувствует, что температура в помещении повысилась. Стало жарко. Дышать было тяжело, но тяжелее было от того, что Нил прильнул к внутренней части бедра, начиная выцеловывать ее, покусывая кожу, желая оставить заметные отметины.       Эндрю не против этого, он только позволяет этому случиться. Позволяет этому быть. Позволяет Нилу полностью овладеть им, и просто руководить всем тем, чем обычно руководит Эндрю. Это впервые он полностью отдает управление, полностью теряет контроль, отдаваясь в чьи-то руки.       И ему нравится.       Ему слишком хорошо от поцелуев, ему слишком жарко от возбуждения. Ему слишком.       — Нил… — шепчет он, когда поцелуи не прекращаются, а Нил практически носом впивается в его член через ткань, словно специально. Дразнит. Дразнит так яростно и сладостно, что руки сами тянутся к рыжим волосам с жгучим желанием сжать их. Эндрю делает это легко, слабо, и Нил довольственно кусает его за внутреннюю часть бедра, вызывая еле слышный вздох. Это не стон, нет, всего-то глубокий вздох, граничащий на срыве. — Тебе нравится тянуть?       Нил смотрит на него снизу вверх, взглядом полного желания, взглядом полного блеска и хитрости.       — А тебе нравится быстро? Потому что быстро отпускать мне тебя не хочется.       — Ты знаешь, что у меня есть дела.       — Сейчас твои дела — это стонать из-за моего рта.       Эндрю давится воздухом, когда слышит слова Нила, потому что никогда он еще такого не слыхал. Никогда его живот так не скручивало от обычной фразы, никогда возбуждение не было так остро ощутимо. А Нил аккуратно касается члена Эндрю, заставляя тихо вздрогнуть.       Что-то хочется сказать, однако у Эндрю совсем не получается этого сделать, потому что язык Нила проходится сразу по всей длине, вынуждая его замереть, затаить дыхание, потому что помимо языка ощущалось еще что-то. Штанга в нем. Она не была холодной, но она была слегка ощутима. Еще более ощутимой она становится, когда Нил зацикливается на головке, языком делая круговые движения, и Эндрю стонет. Головка слишком чувствительна, а штанга в языке, которой Нил орудует как оружием, только сильнее заставляет тихие стоны застревать где-то в горле. Эндрю сдерживает их, а Нил недовольно рукой сжимает бедро, как бы говоря ему не сдерживаться ни в коем случае.       Нил только сильнее плюет на член Эндрю, растирая слюну по всей длине, надрачивая, и если бы прямо в этот момент их взгляды столкнулись, Эндрю бы не смог сдержать оргазм.       Он напряжен — и Нил как никто другой отчетливо это ощущает, пальцами поглаживая уретру, дабы Эндрю расслабился, однако это только сильнее заставляет его выгибаться в спине, поддаваясь под пальцы Нила. Эндрю не был так раскрепощен ни с кем, и он не понимает почему именно с Нилом это происходит. Почему именно с ним все было совсем по-другому. Он позволяет Нилу контролировать себя, позволяет ему касаться везде, где только можно, хотя раньше не мог терпеть касания от других, ему не нравилось, когда кто-то хватался за его бедра, но то, как хватается Нил, будто бы за последний шанс, будто бы за спасительный круг, — только сильнее возбуждает его.       Эндрю не знает, за что ему ухватиться. Хвататься за волосы Нила не хотелось. Причинять вред, тянуть, схватиться резко и неожиданно в стальной хватке за рыжие кудри ему ужасно не хотелось. Он боится случайно причинить Нилу боль, как было с другими парнями, которые считали, что им слишком много позволено, (Эндрю просто жестоко оттягивал их тогда, схватившись за волосы), но здесь он боится зарыться в волосы Нила, случайно потянуть за них болезненно, потому пальцами впивается в край кровати, немного откидываясь, потому что еще немного — и спина будет пронизывать молниями резко ударившего возбуждения, которое усиливается из-за рта Нила, из-за тихих хлюпающих звуков, которые кажутся слишком громкими в ужасной тишине. В корпусе никого кроме них нет, и от этого страх, что кто-то услышит их, становится больше, хотя это всего-то страх. Возбуждение смывает его, оставляя после только тихий вздох, который тут же превращается в глубокое и сбитое дыхание.       Нил снова акцентирует внимание на головке, желая добиться громкого стона от Эндрю, а тот только шипит, вынуждая Нила втянуть шумно воздух и нарастить темп до такого, что Эндрю замирает с открытым ртом, не в силах даже вздохнуть, потому что задыхается. Потому что Нила слишком много и в то же время слишком мало, хочется еще и еще. Хочется сильнее, и словно слыша мысли Эндрю, Нил рукой ускоряется, слишком быстро надрачивая, и возбуждение, накатывающий оргазм, ощущается каждой клеточкой тела. Раньше это всегда было приятное покалывание в области паха, но сейчас оно везде — на кончиках пальцев, рассыпается и по жилкам и костям. Эндрю ощущает мелкие судороги в ногах, а Нил, кажется больше некуда, но он больше не использует рот — только руку. И эти движения рваные, быстрые, четкие, вызывающие у Эндрю приятный зуд в выгибающейся спине.       Ему слишком ужасно от этого всего. Ужасно от того, как на него смотрит Нил пожирающим взглядом, своими блестящими глазами именно тогда, когда оргазм начинает настигать Эндрю, и в какой-то момент ему не хочется, чтобы все заканчивалось, он хочет, чтобы все затянулось, чтобы Нил прекратил активно надрачивать и голодно на него смотреть, отчего у Эндрю вовсе рвет крышу, и достаточно лишь встретиться взглядами, как он окончательно сходит с ума. Нил как назло берет член снова в рот, а Эндрю не успевает его остановить, не успевает себя остановить, потому что язык на члене оказывается завершающей точкой. Кульминация подходит к концу, и с громким стоном Эндрю кончает прямо в рот Нила, а тот довольно улыбается, потому что его цель достигнута. Он глотает сперму Эндрю, вынуждая того в один момент просто побелеть.       — Ты что… — Эндрю смотрит на то, как Нил облизывает губы, и от этого внутри все сжимается. Эндрю ощущает, что его лицо горит, что шеи коснулось что-то разгоряченное, а воздух стал невыносимо тяжелым, словно температура на улице повысилась до сорока градусов по цельсию.       — Я проголодался, — беспечно отвечает Нил, а лицо Эндрю все так же пораженнее некуда.       — О Господи, — вздыхает он, и потирает свое лицо, пытаясь скрыть возникшие покраснения в виде чего-то отдаленно напоминающего смущение. Эндрю замечает каплю в уголке губ Нила, и осторожно вытирает ее кончиком пальцев, как вдруг Нил хватает его руку и показательно облизывает его палец, вынуждая закрыть свое лицо свободной рукой, потому что Нил до одури восхитительный. — Безумец, — тихо говорит ему Эндрю, а тот отстраняется, улыбаясь, потому что в словах Эндрю не было ни капли оскорбления, только странная нежность, с которой ненароком сталкивается Нил, когда смотрит ему в глаза. Его встречает что-то нежное и неконтролируемое.       Нил впервые видит, что на него кто-то смотрит так. Обычно на него глядят злостно, рассерженно, гневно, как угодно, но только не с такой нежностью, что хочется рассыпаться на много-много осколков и оказаться где-то в объятиях дна какой-то посудины, где никто не сможет до него добраться. Нилу хочется укрыться.       — Не смотри на меня так, — говорит он, потому что впервые чувствует себя неловко. Он никогда, блять, не чувствовал себя неловко. Это чувство было в черном списке его души и организма, с каким бы человеком он ни спал, с кем бы он ни водил интрижек, он никогда не ощущал неловкость и смущение, он никогда не видел, чтобы на него кто-то смотрел с такой нежностью, что челюсть сводило от непривычного ощущения легкого покалывания на коже. Нил слишком много чувствует из-за Эндрю. И просто хочется стереть этот взгляд, потому что это — оружие в руках Эндрю, о котором он даже не догадывается, ведь Нил трещит по швам.       — Не смотреть как? — Эндрю натягивает на себя обратно шорты, понимая, что сейчас ему нужно будет на скорую руку сходить в душ и смыть с себя выступивший пот. Нил довел его до изнеможения, до выступившего пота на висках и немного липкого трения кожи. Однако сейчас это было не так важно, как то, что Нил не может смотреть ему в глаза, а бегает взглядом по всей комнате, чего-то смущаясь, словно только что не облизывал ужасно показательно палец Эндрю, заглатывая его сперму да так, что салфетки не понадобились.       — Не смотри… — Нил вновь возвращает на него свое внимание, пальцем указывая на лицо Эндрю — довольное, выжидающе, с немного приподнятыми уголками губ. — Вот так не смотри. Да.       Эндрю поднимается на ноги, подходит к Нилу вплотную, а затем наконец-то делает то, чему ему так хотелось сделать во время минета — запускает пальцы в волосы, зная, что сейчас все под контролем, и не о чем беспокоиться, кроме как того, какой поцелуй Нилу подарить. Эндрю хочет сразу чего-то глубокого и страстного, но в то же время и легкого, почти поверхностного, чтобы это напоминало всего-то касание. Эндрю не может перестать наслаждаться видом расплывающегося Нила, который тает прямо у него под ладонями, когда пальцы поглаживают затылок, сильнее и сильнее зарываясь в волосы, оттягивая их.       Эндрю целует Нила.       Целует, как всегда, именно так, будто бы завтрашнего дня не настанет, будто бы каждый их поцелуй — последний и следующего не будет. И они счастливы, что последнего поцелуя не наступает. Всегда будет следующий, всегда будет нежность в поцелуях и страсть, всегда они будут. Нил не позволит этому прекратиться ни за что, и он надеется на то, что Эндрю такой же мысли. Они не поднимают толком тему насчет того, что будет после смены. Эта тема — край скалы, на которой они сидят и им комфортно, потому что они оба понимают, что это не закончится. Как бы то ни было, это будет продолжаться. У них есть контактные данные друг друга, и в любом случае они смогут связаться.       — Ты сегодня будешь на дискотеке? — спрашивает Нил чуть ли не щенячьими глазками, когда поцелуй прекращается, а Эндрю, того не желая, отрицательно мотает головой, ведь сегодня за всеми детьми присматривать будет Джереми, он же будет тухнуть у себя в вожатской, делая наклейки их лагеря, чтобы раздать напоследок детям. — Я хочу с тобой потанцевать, — тихо признается Нил как в чем-то сокровенном. — Хотя бы один раз. Уже неделя прошла, а мы так и не потанцевали. — Голос его врезается в Эндрю недовольством, горестным недовольством, внутри которого плескается яркая надежда.       — Обещаю, мы потанцуем на последней дискотеке.       Нил, услышав это, расплывается в счастливой, еле сдерживаемой улыбке, и на душе Эндрю становится теплее, чем когда-либо было тепло на улице. Это приятное извержение вулкана где-то глубоко в его душе, которое заставляет его улыбнуться ярче обычного. И Нил сцеловывает эту улыбку.

❖❖❖

      Эндрю слегка морщится от дневного яркого бледного солнца, которое яро слепит в глаза, оставляя после себя солнечные удары на тех, кто не надел головные уборы. Он кричит всему своему отряду, дабы те надели кепки, не то они не сдвинутся с места ни на шаг. Детский гул и голоса смешиваются в одну какофонию, и если в первый день Эндрю хотел закрывать уши от этих голосов, то через несколько дней он не сможет воспринимать всего-то природную тишину: птиц, шелест деревьев и изредка шум волн в реке, которые поднимаются из-за сильного ветра.       В первый же день Эндрю морщился от всех криков, исходящих вокруг него, сейчас — это незаменимые звуки в его жизни, и он представить не может, как же ему будет без них. Все же, когда Эндрю отправлялся в этот лагерь на практику он понятия не имел, что ему понравится развлекать детей, устраивать им мероприятия, ставить танцы, помогать делать декорации для сцены и выступления, подшивать костюмы. Некоторым девочкам из младших отрядов он заплетал косички, научившись за несколько минут это делать, ведь до этого не умел; научился выполнять большое количество дел сразу или делать все быстро, чему заслуга переходит Нилу, ведь если бы не он, Эндрю бы никогда не научился вырезать наклейки за считанные секунды, никогда бы не научился переодеваться в несколько движений и приводить себя в порядок за десять секунд, потому что им все же приходится быть скрытными. Скрывать отношения, скрывать желания прикоснуться друг к другу, когда они находятся в толпе других, тяжело. Им приходится немало чему подвергать себя же.       Гребаные ограничения.       Даже сейчас, ведя толпу детей на строение, Эндрю не может заставить себя не смотреть на Нила. Он постоянно находит его взглядом, даже когда рыжие волосы спрятанные за черной, жизнью потрепанной кепкой с серебряными кольцами. Сам Нил одет в кроп-топ, оголяя свой плоский подтянутый живот и пупок с пирсингом. Эндрю понимает, сколько же он и его язык теряют, когда не задерживаются с Нилом в какой-то пустой спальне. У них физически не хватает на это времени.       — Пойдем, оставляем детей на мистера Хэтфорда и мистера Морияму, — Джереми тянет его за край рубашки, которую в очередной раз пришлось надеть Эндрю, дабы выглядеть ярким, не черным пятном, и выделяться хоть в какой-то степени. Гавайская рубашка слегка прилегает к телу из-за поднявшейся жары, но это только потому что она слишком легкая, а ему слишком жарко, и благо они сейчас будут сидеть на «станции» в лесу и ждать детей, которые будут бегать по всему лагерю и выполнять задания, дабы заработать баллы для победы.       — А вы куда? — спрашивает какой-то ребенок из толпы, и Джереми ему объясняет, что они в скором времени встретятся.       Эндрю на секунду случайно замечает на себе взгляд из второго отряда — это Элоди пристально на него смотрит, и Эндрю даже не понимает почему. Девочка откровенно в открытую дует пузырь жвачки, и Эндрю понимает, что это явно что-то из запрещенки, которую ей дала Элисон, потому что именно у Элисон находится склад жвачек, и никто его найти не способен.       Эндрю как под прицелом из-за Элоди, он даже понять не может, почему она так на него пристально смотрит. Элоди не только на него смотрит, она еще и изредка следит за Нилом. Как оказалось, с Элоди Нил дружит очень даже хорошо, наверное, это из-за того, что Жан — ее старший брат, и знакомство было неизбежно еще когда-то там. Элоди сама по себе похожа на Нила своим языком, остростью и иногда даже чрезмерным пафосом, наверное поэтому они и сдружились. Их чаще можно увидеть вместе, чем Нила с Жаном, потому что тот мало на что соглашается: он тихий и спокойный парниша, который не проявляет каких-то инициатив и постоянно ходит с недовольным лицом. По всей видимости, он сюда не хотел и его отправили, дабы он присматривал за своей младшей сестрой. Эндрю совсем не понимает, как такой человек подружился с Нилом. Ему кажется, что Жан личный оператор того, потому что все выходки Нила были засняты на камеру, кроме самой первой. Эндрю до сих пор не знает, куда делся алкоголь Стюарта, и наверное никогда не узнает.       Они с Джереми сидят и прохлаждаются где-то в лесу, недалеко от реки, но и недалеко от лагеря, однако найти их — еще та задача. Если бы не Джереми, который знает этот лес наизусть, Эндрю бы явно заблудился даже с тем учетом, что дорогу со второго раза запомнить легко. Кое-что помешало ее запомнить: при постоянном попадании в лес все в голове Эндрю отключалось. Глаза не видели, куда он идет, мозг не запомнил дороги и всего, что его окружает. Эндрю просто рефлекторно шел за Джереми, пока они не пришли в нужную точку, установив раскладной стол на пустом участке земли, где вместо деревьев были стволы как сиденья — эдакая зона отдыха, неподалеку от реки, и именно здесь завтра будет проводиться костер.       Эндрю предвкушает это с чем-то приторным во рту. Неприятным. Потому что понимает, что не сможет держать Нила за руку в этот момент, касаться его. Это никто не должен увидеть, никто не должен распознать, что между ними что-то да и есть.       Джереми молчит. Эндрю это молчание кажется необычным. Странным. Будто бы что-то произошло или должно произойти — его родное плохое предчувствие. Правда, сейчас оно не несло в себе чего-то плохого, — это было обычное предчувствие, что что-то произойдет, и Эндрю приходится этого молча дожидаться.       Они обустраивают «станцию», устанавливают неподалеку указку на дереве, чтобы детям было легче сориентироваться и понять, куда направляться. Задание у Джереми с Эндрю было самое простейшее, у них с собой должна быть всего-то ручка, но Джереми взял с собой на всякий случай и аптечку, потому что ему ведомо, что может случайно произойти в лесу: дети бегают, они невнимательные, потому могут с легкостью за что-то зацепиться и упасть. Джереми так же взял с собой немного еды, и прямо сейчас, в ожидании детишек, в тишине лесного хора, он поедает кое-что из отобранной ранее у детей запрещенки — мармеладки, которыми с удовольствием делится с Эндрю, отдавая ему самые невкусные.       Спасибо, что ли, думает Эндрю, когда ему в очередной раз протягивают гандонушную лакрицу. Какой нормальный человек вообще кладет себе в рот эту гадость, и почему она все еще называется мармеладкой, оказываясь в обществе явно более лучших вкусовых изобретений, которыми Джереми не спешит делится, потому что самое вкусное уходит в его рот.       Эндрю думает.       Так громко думает о чем-то, что не может даже понять, что у него в голове творится. Слишком много мыслей, ударяющихся об стенки сознания, слишком разъедающая пустота внутри, образовавшаяся на фоне лесной тишины.       — Громко думаешь, — обвиняет его Джереми, закидывая мармеладку в рот, и смотря куда-то вдаль.       — Спросить хотел, — начинает Эндрю неожиданно, резко и честно, что Джереми на него наконец переводит взгляд, выгибая бровь. А Эндрю даже не понимает чего он там спросить хотел. Его тело будто бы не принадлежит мозгу, и все работает отдельно до той степени, что он собственные мысли не осознает, но каким-то образом они оказываются на языке. Оказываются не сразу, ведь в следующую секунду до него добирается осознание, что спросить он хотел. А хотел Эндрю понять, как Джереми отнесся бы, если бы узнал, что ему нравится Нил. И Джереми, словно мысли прочитав, спрашивает:       — Хочешь узнать, что я думаю насчет ваших отношений с Нилом? — беспечно спрашивает он, будто бы в этом нет ничего плохого.       Эндрю застывает на месте, потому что он понятия не имеет почему и как Джереми вообще узнал, догадался. Джереми за все эти дни нисколько не стал странным, все было как обычно, просто иногда он был внимательнее к мелочам в какие-то моменты. Ничего в Джереми не изменилось, он все так же морщился при виде или упоминания Нила, будто бы тот сейчас вновь скинет на него что-то страшное. Пару раз было кое-что — то Нил случайно заденет его, то краску распылит прямо на него, то воду выльет, то гель с клеем смешает. Ничего не менялось. Джереми так и продолжал смотреть на Нила, как на катастрофу вселенского масштаба. И каждый раз глаз дергался.       — Ты вообще как понял? — спрашивает Эндрю, потому что теперь мнение Джереми насчет их с Нилом отношений уплывает на задний план. Ему необходимо знать каким образом Джереми узнал, и знает ли еще кто-то. В голову закрадываются мысли о том, что это Нил все рассказал, не сдерживая язык за зубами, но он не может обвинять Нила и думать о таком без веских на то причин. Эндрю не понимает, почему это первая мысль в его голове и следующие слова Джереми успокаивают его.       — Вы хорошо прячетесь, но не для тех, кто внимательно за вами следит. Сначала Нил начал утихомириваться, а ты на него слишком часто заглядываться. Он на тебе свои приколы перестал тестировать. Тогда я понял, что что-то не так. Начал наблюдать за вами, а вы начали оставаться после репетиций, иногда вас обоих нигде нет, иногда вы слишком растрепанные. Вот так вот. Сразу стало ясно. Не бойся, никому не расскажу. — Эндрю молчит. Молчит долго, потому что пытается понять, есть ли кто-то еще, кто за ними так пристально следил, но, судя по всему, ему нечего бояться. Не стоит бояться, что это дойдет до Стюарта. Однако он долго смотрит на Джереми, и тот вздыхает: — Не смотри на меня так, что спросить хочешь? — складывает он руки на груди, пряча пачку мармелада в карман.       — И как ты к этому относишься? Ну, в плане, к нашим отношениям с Нилом.       — Не отношусь и слава Богу.       — Джереми.       — Что? Тебе восемнадцать, ему семнадцать. Вы оба несовершеннолетние, просто сейчас ты — вожатый, он — ребенок. Но послезавтра этого уже не будет, и вам нет смысла прятаться, ибо вы станете обычными парнями с обычной жизнью. И все. Нет смысла даже пытаться это скрыть: оно выплывет наружу рано или поздно, а еще в этом нет ничего плохого. Вот если бы я и, например, какой-то любой ребенок из старшего отряда вступили бы в подобные отношения, тогда да, тогда это была бы ужасная проблема, потому что я совершеннолетний, а он — ребенок. А ты сам дите, так что вообще плевать чем вы там с Нилом занимаетесь, главное, что он меньше начал творить хуйни.       Не зная, что ответить, Эндрю цепляется за последние слова.       — В смысле «меньше»? По-моему он продолжает тебя терроризировать.       Джереми страдальчески вздыхает, потирает переносицу, а затем выпрямляет спину, дабы немного размять плечи. Эндрю видит, как он от усталости хочет откинуться на спинку стула по инерции, однако они сидят на поваленном стволе дерева и на что-то спиной опереться здесь не было.       — В прошлом году было больше издевательств. В этот раз у меня только один новый седой волос. Это победа, — улыбается он натянуто. — Либо Нил взрослеет, либо ты его меняешь. Он не перестал делать какие-то свои приколы, потому что ему просто нравится издеваться, я думаю, но этого явно поменьше стало, и это явно твоя заслуга. Может быть, он боится упасть лицом в грязь перед тем, кто ему нравится, потому что все приколы последние он ни разу перед твоими глазами не чуданул. И ты о них бы и не узнал, если бы я ежедневно не жаловался на это.       Эндрю не знает, что ему отвечать. Слова, сказанные Джереми, проходят сквозь него, а реакции не следует, и Джереми воспринимает это абсолютно нормально, руководствуясь тем, что Эндрю достаточно по своей натуре не такой уж и общительный, потому его не трогает то, что слова его остаются без ответов висеть где-то в воздухе между ними, и никакого дискомфорта это не вызывает. Эндрю просто принимает эти слова, его плечи расслабляются, и он чувствует себя более спокойным рядом с Джереми, ведь тот больше не следит за ним пристально, пытаясь разнюхать что-то неладное. И этого вполне достаточно, чтобы вдохнуть воздух полной грудью и также его выдохнуть, сгибаясь в спине.       Ни о чем они не говорят и даже не думают. Несмотря на то, что сидят в лесу, им не хватает ветра около реки, который не добирается до них из-за деревьев. Они тяжело вздыхают, потому что было действительно жарко, в особенности потому что сейчас еще толком не вечер. Эндрю думает о бедных детишках, которым приходится бегать по разным станциям и собирать баллы для выигрыша.       Джереми, уже с ума сошедший из-за жары, достает тяжелую артиллерию — ручной вентилятор, как он это только называет.       — Ну и жарища, конечно, — стонет он, а потом уже думает о том, чтобы взвыть, потому что до их станции дети только спустя сорок минут квеста смогут добраться, а у них, между прочим, самые легкие задания, но почему-то для большего экшена то ли экстрима их запихнули в лес, чтобы дети по подсказкам добрались до них через какие-то холмы и упавшие деревья, потому что их не поведут через короткую дорогу, их отправят обходить половину леса через лагерь, и в это место они будут добираться совсем иными путями, нежели сюда пришли Джереми с Эндрю по короткой и не проблемной дороге. — Не завидую Ники, который бегает с детьми.       — Прелести вожатых малышни, — говорит Эндрю и слишком пристально смотрит на маленький вентилятор в руке Джереми.       — Я бы начал меряться проблемами, но так как я тоже когда-то был вожатым младшего отряда, то не буду. Ники у них как родной вписывается, это Аарон страдалец бедный.       — Я бы поспорил, что это он бедный. Бедные дети, они на его станции часами будут стоять ребусы отгадывать.       — Кстати, — вдруг включается Джереми, и Эндрю сразу понимает, что того задевает осознание чего-то, — я никогда не видел вас вместе, даже чтобы вы просто говорили или пересекались. Вы же под одной крышей втроем жили, так… почему так происходит? Просто любопытно вдруг стало. Извини, если тема неприятная.       Эндрю смотрит на Джереми пустотно. Взгляд, очерчивающий человека термином «идиот», вот только это обычный расслабленный взгляд Эндрю, не несущий в себе каких-то эмоций. Он просто смотрит на Джереми, а тот пытается распознать действительно ли из его рта вылетело что-то не то или все было нормально, и Эндрю просто на него глядит. Иногда Джереми очень тяжело распознать что-то в лице Эндрю. Иногда вообще кажется, что у Эндрю эмоциональный диапазон был меньше чем эмоциональный диапазон скелета под землей, те, наверное, и то больше эмоций выражали, нежели полностью расслабленное лицо Эндрю.       Это просто гребаное расслабленное лицо, но почему-то у всех оно вызывает легкий недуг или мысли в стиле «я что-то не так сказал?», «почему у тебя плохое настроение?», но Джереми молчит, ждет, когда Эндрю начнет реагировать, но он продолжает молчать, и догадки Джереми насчет того, что эмоциональный диапазон Эндрю в сию секунду сужается, только начинает подтверждаться. Эндрю вообще слегка странный в глазах Джереми. Достаточно спокойный, но при этом часто выражающий какую-то легкость или усталость, никогда не злится в открытую, как Аарон, но и никогда широко не улыбается, как Ники. Эндрю никак не реагирует на травмы детей, на их плач. Он не жалеет их и не успокаивает толком, просто делает то, что считает нужным — ведет к Эрику, дабы тот подлатал. И делает Эндрю это молча, спрашивая что-то у ребенка, а после передавая его в руки другого человека. Он спокойно, без криков утихомиривает детей, отправляя их спать, если те до двух часов ночи выделывают какие-то трюки.       Эндрю повышает голос только тогда, когда это требуется для извещения целой толпы ребят, где повышение тона — обычное действие, не несущее в себе чего-то агрессивного. Все же это не делает Эндрю каким-то бесчувственным камнем, потому что Джереми уж слишком часто заставал сцены, когда Эндрю улыбался уголками губ, кажется, на большее он не способен.       Джереми видел, как Эндрю открыто общался с детьми, как проявлял какие-то эмоции в действиях, что граничили с некой нежностью, а иногда со жгучей раздражительностью. Он очень часто видел Эндрю раздраженным, когда они оставались наедине, на детях Эндрю не проявляет ничего. Позволяет себе только дать слабину во время накатывающей усталости, — и это заслуживает большого уважения, потому что многие вожатые, только попробовавшие это, ломаются, выгорают, не знают как им быть, и делают ради чего-то своего, а не для детей. А Эндрю усвоил с первого раза, что он организовывает веселый отдых для детей, он усвоил, что это его работа, и потому он выполняет ее блестяще, относясь серьезно.       Единственный момент, где Эндрю дал слабину — Нил.       Джереми нисколько не осуждает его за это, и даже в какой-то степени рад тому, что Эндрю за что-то зацепился, что держит его на плаву и в настроении. Только на Джереми так не работает, потому что он всегда не в настроении.       — Ты так и не ответил на мой вопрос… — подталкивает он неуверенно, потому что Эндрю с каких-то причин просто провалился в свои мысли, позабыв о том, что с ним вообще-то разговаривают.       — Задумался, — коротко отвечает он, а затем вспоминает вопрос Джереми. — Мы нормально общаемся, просто не нуждаемся в этом постоянно. И так всю жизнь прожили под одной крышей и просто дошли до точки нейтралитета, где общаться можем, но не хотим, потому что у каждого свой человек для этого. У Аарона — Кейтлин, дети и Ники, потому что они вынуждены общаться из-за того, что руководят отрядом. У Ники это, опять же, Аарон и Эрик с детьми. У него ужасная социальная батарейка, которая быстро садится, потому у него просто морально не хватает сил на общение с другими, а я просто не мешаюсь у них под ногами. Мы можем втроем где-то посидеть под конец дня, молча побыв в компании друг друга, но это максимум, на что мы способны, потому что все уставшие. А я просто не хочу с кем-то разговаривать.       Джереми на него пристально смотрит. Очень внимательно, что Эндрю от непонимания выгибает бровь, на что получает ответ:       — Иногда ты так много в какой-то момент говорить начинаешь, что мне начинает казаться, тебя подменили. Это Нил на тебя так действует?       — Почему сразу он? А может это ты на меня так плохо влияешь?       Джереми улыбается.       — Каково это целоваться с человеком, у которого пирсинг?       — Не переводи стрелки, — с пустым лицом говорит Эндрю, а в голосе его непоколебимое спокойствие.       — Я интересуюсь, — хитрая улыбка не собирается сходить с лица Джереми, и Эндрю только закатывает глаза, складывая руки на груди.       — Почти не ощутимо, а что, ты никогда не целовался с человеком, у которого есть пирсинг?       — У всех моих партнеров не было его где-то во рту, — Джереми пальцем указывает на свое лицо, пожимая плечами, а затем что-то вспоминает. — Помню, у одного на лобке был.       — Что? — у Эндрю рот от услышанного приоткрывается, а на лице вырисовывается удивление. Эмоциональный диапазон расширяется… — Кто-то делает пирсинг на лобке?       — Да. Она в целом была причудливым человеком.       — Она?       Эндрю не выдерживает такого количества сюжетных поворотов.       — Она мне заплатила тыщу баксов за час, — Джереми серьезно кивает головой, только подкидывая масла в огонь удивления Эндрю. — Я не мог отказаться.       — В жизни не поверил бы что вожатый, любящий детей, такие приключения имел.       — Кто сказал, что я люблю детей?       Эндрю с каждой секундой чувствует ужасное желание сделать свой взгляд максимально ахуевшим, потому что его лицо явно недостаточно показывает тех эмоций, которые были внутри.       — Еще скажи мне, что ты не натуральный блондин.       — У меня не натуральный блонд. И я тоже ненатуральный. Я вообще брюнет на деле.       — Ты что, решил вместо детей выполнить задания на нашей станции? — лицо Эндрю приобретает столько оттенков недоумения и удивления, что Джереми поражается тому, насколько много эмоций может быть на его лице. Сам Эндрю, вспоминая, что дети на их станции должны удивить их пять раз, понимает, что никто его больше ничем за сегодня не удивит, потому что Джереми уже сделал это вместо детей.       А тот только довольственно тихонько смеется, понимая, что у него получилось развлечь себя реакцией Эндрю, который тихо сидит и переваривает все, что было сказано за какие-то жалкие две минуты. Слишком много информации, которая не укладывается в голове должным образом.       Джереми выглядит как человек, у которого все в жизни прилично: приличные родители, приличные оценки по учебе, приличная жизнь, будущее, прошлое, а на деле это не так. Джереми в глазах детей всегда был солнечным парнем, который веселится или всегда злится на выходки Нила, активный солнечный и заряженный парень, вдыхающий жизнь через фильтры счастья, вот только за яркой улыбкой и громким радостным голосом скрывается ужасное количество бед в жизни: Джереми выгнали из дома из-за его ориентации, ему пришлось самостоятельно себя обеспечивать, находить разные подработки, вытягивать из дна и ко всему прочему пытаться учиться хотя бы как-то, чтобы получить образование и найти хорошую работу. Жизнь у Джереми смогла наладиться собственными усилиями, он приложил немало труда к этому.       Она полна неожиданностей, переполненная страшными моментами, переполнена половыми партнерами, которые менялись настолько часто, что Джереми уже не уверен, будет ли у него когда-то одна любовь на всю жизнь, будет ли у него человек, который будет его любить искреннее. Будет ли у него свой человек хотя бы когда-нибудь. Джереми давно утратил на это надежду, давно утратил смысл в постоянных сменах связей, начиная появляться в одних и тех же местах, с одними и теми же людьми, выстраивая какую-то стабильность. И прекращаются постоянные погони за мнимыми чувствами нужности к кому-то. Джереми с каждым годом все чаще начинает углубляться в работу, в детей, в учебу, начиная искать отдушину именно там, потому что дети искренне могут любить учителей и, пока что, этой любви Джереми достаточно, чтобы чувствовать себя хорошо, поэтому прекращаются одни и те же похождения, но коллекция удивительных историй остается с ним навсегда.       Джереми хоть немного, но успокоился насчет много каких деталей в плане чувств, понимая, что возможно ему суждено смириться с каким-то одиночеством, смириться с отсутствием романтической любви, и принять это все. Перестать нуждаться в чьей-то любви и внимании, а просто взглянуть на друзей, почувствовать их дружескую любовь. Иногда это очень помогает ему, но все же он в тайне всегда будет желать найти своего человека. Как это сделал Эндрю, в какой-то степени найдя Нила. Они друг друга дополняют, и, глядя на них, Джереми ощущает какую-то зависть. Даже если на виду у всех Эндрю и Нил не показывают своих чувств — они все равно ощутимы.       Их видно в воздухе.       Видно во взглядах.       Видно везде.       И Джереми хочет так же. Он тоже хочет такого человека, чтобы и другие могли заметить искры.       Несмотря на эту раздирающую зависть где-то на глубине его души, он очень рад за Нила с Эндрю. Очень рад, что Нил меняется, что Нил наконец-то нашел того человека, с которым ему хорошо, и с которым он наконец чувствует ту любовь и внимание, за которыми гнался все это время.       Джереми рад, что Нил отступает от той тропы, на которой Джереми все еще одной ногой находится, ища хоть каких-то чувств в мимолетных связях. Он прекратит это. Обязательно прекратит, он пытался это прекратить и прекращал, но в конечном итоге все равно возвращался, как бы то ни было. Он сделает это — отойдет от тропы этой и станет на путь истинный, который посчитает более приемлемым.       А сейчас он просто искренне рад, что у Нила все поменялось.       Джереми так громко о чем-то думает, что Эндрю молча за этим наблюдает, а затем отводит взгляд, чтобы случайно не задеть мозговой штурм того.       Так они и сидят, молча дожидаясь, когда дети наконец-то дойдут к их станции. Именно сюда их направляет Ваймак, у которого каждый ребенок должен пройти физические испытания: канат, пробежаться по пенькам, сделать какое-то количество отжиманий или попрыгать на скакалке. Если говорить кратко, то Ваймак занимается издевательством над детьми, а уже на следующей станции, которая располагается где-то ближе к той дыре, в которой запропастились Эндрю с Джереми, сидит Аарон, подавая детям воду, а также загадки, которые сам еле отгадал и то с помощью написанных ответов в кроссворде. У него, чтобы получить высший балл нужно за три минуты пройти кроссворд и отгадать пять загадок, на одну из которой выдается три попытки. Если Ваймак издевается над детьми физически, то Аарон издевается умственно.       Где-то вдалеке слышатся детские возгласы, и Джереми уже радостно вздыхает, потому что, еще немного просидев в этой тихой чаще леса, он бы начал сходить с ума, и присутствие Эндрю только ускорило бы этот процесс, потому что тот молчит, переваривая в себе что-то, думая так громко, что голова начинала раскалываться почему-то именно у Джереми. Он не берет в счет то, что голова у него могла начать болеть из-за его собственных мыслей, которые чуть ли не молотом ударяли по сознанию.       На возвышенности (Эндрю и Джереми сидят чуть ли не в яме) виднеются дети, а именно их отряд, который Джереми очень рад видеть. Он машет им обеими руками, чтобы они спускались быстрее, а Эндрю выглядывает из-за его спины, наблюдая за тем, как дети пытаются осторожно сползти с холма.       Самые умные решили просто спуститься по тропинке, которая аккуратно вела к этой большущей яме, в которой сидели Эндрю с Джереми на поваленных деревьях. Однако самые экстремальные решили пробежаться по крутому спуску.       Угадайте, кто является этим экстремалом.       Нил. Блять.       Джереми толкает Эндрю вбок, чтобы тот обратил внимание на то, с каким рвением Нил к ним бежит, спускаясь по холму, задирая руки, что почти грудь в кроп-топе оголяется, заставляя Эндрю вовсе замереть в ожидании чего-то. Он пристально наблюдает за тем, как Нил спускается, и Эндрю уже хочет что-то крикнуть, мол, будь осторожнее, когда Джереми вдруг из-под стола достает небольшую аптечку, и глаза Эндрю от удивления раскрываются. У него резко начинает колоть уже почти забытое плохое предчувствие, а взгляд рефлекторно тут же бросается в сторону Нила, который в одно мгновение тут же за что-то цепляется и падает, начиная катиться по земле, а затем, тут же останавливаясь, еле поднимаясь на ноги, отряхивает свои вещи от земли. Нил весь уже в этой земле и мелких ранах, особенно на ноге, где маленькие царапины образуют что-то большое. Эндрю морщится, охает на месте, уже желая подорваться и помчаться, однако Джереми тут же хватает его, усаживая, приказывая сидеть на месте.       Дети смеются с Нила и сами чуть не скатываются, а Нил, как счастливый дурачок, и вовсе не обращает внимания на свое падение, гордо шагая к столу Джереми и Эндрю. Пока другие еле подтягиваются, Нил уже стоит у них.       — Нил, твою ж мать, — здоровается с ним Эндрю, а Джереми уже расчехляет свою аптечку, ругаясь тихо под нос, потому что у него не оказывается ваты. Эта аптечка бесполезная в случае Нила.       — Я в порядке, — бодро отвечает он, шмыгая замурзанным в пыли носом.       — Ага, — саркастично кивает Эндрю, — а я натуральный брюнет. Джер, расчехляй приборы.       — У нас ваты нет, — говорит он, а дети уже подходят к их столу. — Давай сейчас быстро отдадим детям баллы и ты поведешь Нила к Эрику.       Эндрю только кивает, а Джереми замечает появившееся волнение в его глазах, уже желает хмыкнуть, но тут же берет себя в руки и полностью акцентирует внимание на пришедших детях, которые радостно приветствуют их и, подбадривая, ударяют Нила легонько по спине. Только Жан спрашивает у того, все ли хорошо, а Нил ему коротко кивает, опираясь на стол прямо напротив Эндрю, поглядывая на него, ибо это самое лучшее, что могло сейчас произойти с ним. А Эндрю взгляд прячет, и Нилу это не очень-то нравится, но он пытается совладать собой, не поддаваясь эмоциям.       — Так, Аарон над вами поиздевался? — спрашивает Джереми, а Дэн, видимо выбранная капитаном, выходит из толпы и кивает, передавая Джереми листочек. Эндрю с кармана своей гавайской рубашки передает ему ручку. — Итак. Чтобы заработать высший балл вам нужно пять раз нас удивить.       — А можно, чтобы один человек пять раз удивил? — аккуратно спрашивает Жан, а Джереми расплывается в хитрой улыбке, глядя на довольного Нила, прекрасно понимая, что у того найдутся какие-то приколы.       — Не-е-ет, с каждого по одному приколу. Попробуйте хотя бы раз удивить Эндрю. Я сегодня его столько раз шокировал, что вам теперь нужно постараться. — Джереми своей довольной улыбочкой знатно издевается, в руках теребя ручку.       — Я начну, — вызывается Нил, а Джереми ему кивает.       — Так уж и быть, продемонстрируешь и пойдешь с Эндрю в медпункт, поможешь другим выиграть, — Джереми смотрит на Нила, и тот сразу проникается мыслями Джереми, которые тот словно по воздуху передает. Эндрю смотрит то на одного, то на другого, пытаясь понять, о чем они там взглядами переговариваются, а на деле Нил просто понимает, что Джереми все знает.       Дети, у которых нет идей, как удивить вожатых, отходят, начиная о чем-то своем говорить, а Нил делает шаг от стола, о чем-то несколько секунд думая, и именно сейчас Эндрю может позволить себе пристально на него смотреть.       — У меня есть татуировка, — заявляет Нил, а глаза Эндрю расширяются.       — Что? — тихо спрашивает, и Нил улыбается ужасно хитро. По-лисьи. Поднимает край своего топа к самой груди, выше соска, открывая Эндрю вид на небольшую татуировку, что красуется прямо под грудью — татуировка ритма.       Ритм сердца, который так же может быть и ритмом музыки. Эндрю не знает, но знает точно, что Нилу удалось его слегка удивить. До этого Эндрю никогда не видел Нила оголенным, в реке если дети и купались, то Нил сторонился воды и никогда не оголялся, либо заходил в воду в огромных футболках, а оказывается все это время у него под грудью была татуировка. Эндрю она нравится. Вызывает желание пальцами провести по телу, и если бы не Джереми и дети вокруг них, Эндрю бы это сделал. Он бы провел пальцами по груди Нила, а затем затянул бы его в страстный поцелуй, прижимая к стене.       — Прекрасно, один балл есть, Эндрю, вали отсюда и забирай Нила, — Джереми уже чуть ли не ногой выпирает Эндрю с места, заставляя того подниматься на ноги и идти отсюда прочь. Остальные наблюдают за тем, как Нил (очень даже радостно) выходит из квеста, счастливо идя за Эндрю. Он машет на прощание ребятам, а некоторым парням тычет средние пальцы, на что Жан закатывает глаза и оборачивается к Джереми, говоря, что может сделать сальто.       Эндрю хотел бы на это посмотреть, но сейчас ему важно было состояние Нила, который кое-как идет за ним. Он хромает. Незаметно, но для глаз Эндрю все же заметно.       Нил вырывается вперед, и Эндрю смотрит на его черные пряди на затылке, вспоминая, как зарывался в них. Нил молчит. Он спокоен, что на него не похоже, и медленный.       — Нил, — аккуратно зовет Эндрю, а Нил, раскрасневшийся, слегка запыханный, смотрит на него. Глаза блестят, и Эндрю поджимает губы. — Ты как? Только честно.       Он секунду выжидает. Ждет. Медленно моргает, и Эндрю думает о том, что тот ударился уж больно сильно.       — Голова немного кружится. — Нил морщится, и тогда догадка Эндрю подтверждается. Он смотрит серьезно на Нила, думает, не ушибся ли тот до сотрясения, а затем подходит ближе. Берет его аккуратно за руку, ибо замечает, что тот покачивается из стороны сторону. — Да все в порядке, — вяло говорит Нил, засматриваясь в глаза, излучающие волнение. — Просто упал.       — Ты с холма скатился, Нил, — тихо говорит Эндрю, подмечая, как слабо Нил держит его руку. Он вздыхает, понимая, что тот не признает того, что где-то у него что-то да и болит. — Цепляйся за шею.       Нил вопросительно смотрит, а Эндрю ничего не объясняет и в следующее мгновение берет его на руки. Нил рефлекторно обвивает его и прижимается ближе. Эндрю просто надеется, что все хорошо, потому что то, как Нил мелко дрожит и не так крепко, как стоило бы, прижимается к нему, — заставляет волноваться.       Так они и направляются к лагерю, прижимаясь друг к другу. Эндрю достаточно быстро возвращается на территорию, оказывается, как-то все же запомнив дорогу. Падение Нила вытянуло любое воспоминание про дорогу и как дойти к лагерю, в котором их встречает Ичиро со Стюартом, поражено и без волнения оглядывающие грязного Нила с царапинами на ногах. Тот сильнее цепляется за шею Эндрю, и они никак это не комментируют, кроме того, что Стюарт движется с ними в медпункт. Молча. Без лишних слов.       Уже там Эрик глядит на Нила с раздражением, потирает переносицу и принимается за свою работу, перед этим сказав Стюарту и Эндрю выйти из помещения в коридор. Эндрю две минуты стоял неподвижно, считал, что сейчас Стюарт прогонит его работать, — он ошибся, потому что мистер Хэтфорд наоборот попросил Эндрю присесть на стулья под стенкой, чтобы не стоять на ногах, мол, наверняка устал, что странно, потому что последний час Эндрю прожил, сидя на бревне.       Сидеть в компании мистера Хэтфорда так страшно ему еще не было никогда. Серьезная и статная фигура с прямой осанкой только сильнее подбивает его начинать нервничать и чувствовать себя крысой в клетке, которую везут на опыты. Понятное дело, что некое волнение шаровой молнией скапливается у него внутри и в реальности это никак не заметить, но что-то подсказывало, что мистер Хэтфорд что-то да заподозрил, о чем говорит его мгновенный прищуренный взгляд, который Эндрю случайно поймал в моменте.       — Нил стал тише, — информирует Стюарт, а его глаза смотрят куда-то в стену, замечая маленькие трещинки. Лицо мистера Хэтфорда расслабляется — морщины разглаживаются, а он сам задумчиво потирает подбородок, о чем-то громко думая, возможно, формулируя какие-то вопросы. Эндрю напрягается в спине и, кажись, вовсе перестает дышать, замирая, как каменная фигура. — Твоих рук дело? — в этот раз взгляд мистера Хэтфорда направляется в сторону не дышащего Эндрю.       — Не знаю… — осторожно отвечает он, пытаясь осознать точно ли правильные слова говорит, не говорит ли чего-то лишнего и подозрительного, потому что быть осужденным директором, который является дядей Нила… Такая перспектива немного его пугает, устрашает своими сюжетными поворотами, от которых ожидать можно что угодно. — Возможно, он просто повзрослел и одумался? По крайней мере, Джереми он продолжает кошмарить.       — Бедный Джереми, это уже хобби у Нила — кошмарить его, я не знаю, что с этим делать и как быть. — Стюарт закидывает ногу на ногу и немного приспускается в плечах, расслабляя свою до ужаса ровную осанку.       — Ничего? — смотрит Эндрю в ответ. — Послезавтра уже выезд, Нил больше не приедет в лагерь как отдыхающий, а Джереми больше, наверное, не будет вожатым… Не нужно уже пытаться что-то предпринять, — тихо говорит он, начиная раздирать ногти на пальцах из-за волнения, из-за собственных слов, которые оказались более болезненными, чем ожидалось. Он не думал, что эти слова по нему как-то ударят. Мысль, что Джереми выпускается из универа и в этот лагерь больше не приедет за практикой, начинает пульсировать головной болью, отзываясь по всему телу. Эндрю морщится от этой мысли, от понимания и зарождающейся надежды, что Джереми просто будет приезжать в этот лагерь вожатым по своему желанию, а не за практикой.       Неожиданно Эндрю около себя слышит плачущий всхлип. Это ошарашивает его, заставляет резко повернуться в сторону Стюарта и увидеть его искаженное из-за слез лицо. Губы выгибаются, дрожат, и Эндрю не понимает происходящего. Его мозг в мгновение выключается, не зная как действовать, но сам факт того, что мистер Хэтфорд плачет, вытирая свои глаза от слез, не в силах успокоиться, дезориентирует его так сильно, что Эндрю превращается в немого и дрожащего человека, словно его выкинули на безлюдный остров, говоря выживать как знаешь. Он подрывается на ноги.       — Мои любимые мальчики… Я не готов с ними прощаться, — слезно говорит Стюарт, пытаясь взять над собой контроль, перестать наконец-то пускать слезы, но мысль о том, что уже родные для него дети, которых он рад видеть ежегодно у себя в лагере, могут больше здесь не появиться, ударяет по нему ужасно болезненным хлыстом.       — Подождите здесь, я принесу салфетки, — говорит немного озадаченно Эндрю, тут же дезориентированно подрываясь с места, не зная, в какую сторону ему вообще следует идти за теми проклятыми салфетками.       С другой стороны он убегает в каком-то неведомом себе направлении как можно скорее, потому что стоять над плачущим взрослым человеком для него ощущается чуть ли не оскорбительным с его стороны: он не может проявить должных чувств и какой-то поддержки. Эндрю считает, что он явно не способен на хорошие слова поддержки, он банально не понимает, что делать в таких ситуациях, поэтому как можно быстрее убегает от Стюарта, грубо его бросая под предлогом, что пошел за салфетками. К тому времени, как Эндрю вернется, Стюарт уже должен успокоиться, на что очень рассчитывает Эндрю, потому что ему будет жутко неловко быть рядом.       Стюарт шмыгает носом, смотрит в сторону уходящего парня, а после вновь всхлипывает, потому что понимает, что Нила летом он может больше не увидеть у себя в лагере. Он должен этому радоваться, но любовь к племяннику превышает ненависть к его выходкам, да и ненавистью Стюарт это никогда не назовет, потому что он только волнуется за Нила. Боязно принять то, что его выходок стало намного меньше, и это явно не обошлось без вмешательства кого-то. Под этим «кого-то» Стюарт имеет ввиду Эндрю, чье присутствие в лагере знатно изменило Нила за какие-то жалкие две недели. Стюарт понимает, что он будет видеть своего племянника в разные моменты жизни, а не только в лагере, но осознание того, что следующие смены не будут столь насыщенными заставляют его уже скучать по этому времени, потирая слезы на щеках.       Стюарт не видит этого места без Нила, поэтому остается здесь чаще всего, а не уезжает в город, как случается с другими сменами, которые он по большей части отдает под руководство Ичиро. Стюарт уже скучает по Нилу, понимая, что не увидит его до рождества из-за работы и учебы того. Он не может сдержать рвущихся наружу слез, которые только усиливаются, когда он вспоминает о том, что Джереми может больше не согласиться быть вожатым, и золотые вожатые его любимые просто уйдут.       — У него нет сотрясения, просто шок… — оповещает Эрик, тут же выныривая из кабинета вместе с Нилом. Они резко замолкают при виде плачущего Стюарта, который смотрит на них так жалобно, что Нил хмурится, ощущая, как внутри него все затягивается в горестный неприятный узел, и первое, о чем думает Нил — не натворил ли он чего-то, что так сильно задело Стюарта.       — Дядя, ты чего.? — осторожно спрашивает Нил. — Почему ты плачешь? Я же не умер.       — Наверное, поэтому и плачет, — тихо говорит Эрик и сразу же затыкается, понимая, что его слова могли быть лишними, но Стюарт хохочет сквозь слезы, начиная успокаиваться. Эрик не понимает, что происходит, — прячется в кабинете, зная, что его помощь тут будет не к месту, и все слезы явно семейные, потому не мешает, когда Стюарт подходит близко к Нилу для того, чтобы обнять его, крепко прижимая к своей груди.       — Обещай, что ты будешь меня навещать каждое лето, — слезно молит Стюарт, так крепко обнимая Нила, что тот не сразу отвечает на эти объятия, будучи немного шокированным. Слыша дрожащий голос дяди, сердце Нила начинает разрываться, и он неуверенно, медленно обнимает Стюарта в ответ, невесомо обвивая его спину, кладя голову на плечо, пока Стюарт покачивается из стороны в сторону, продолжая тихонько всхлипывать, и вдруг Нил понимает, что это последнее его лето в этом лагере в роли отдыхающего, и что послезавтра уже выезд, и дядю он не увидит еще долго. После этого осознания он обнимает Стюарта крепче, чувствуя ком в горле. Нил не плачет. Однако слезы дяди настолько заразительны, что он ощущает этот жгучий наплыв в горле, желая пустить слезу, потому что больше не будет яркого лета, больше не будет Джереми в лагере, чье присутствие стало настолько родным, ежегодно ожидаемым, что мысль о следующем лете без этого всего, неприятно разбивает внутри все живое.       Эндрю оказывается рядом с ними, крепко сжимая в руках салфетки, глядя на то, как Нил утопает в объятиях Стюарта, а затем их взгляды пересекаются, что заставляет Нила отпрянуть от Стюарта, заставив того наконец взять себя в руки. Эндрю рад тому, что мистеру Хэтфорду полегчало, и он уже не так сильно заливается слезами, просто глаза чуть покрасневшие. Эндрю подходит ближе, протягивает салфетки, на что получает слова благодарности.       — Боже, простите меня, дети, что-то я слишком эмоциональный в последнее время, — Стюарт салфетками вытирает свой нос, а Нил подбадривающе похлопывает его по спине. Эндрю замечает то, что Эрик вытер с Нила, особенно с лица, всю пыль и грязь, которая могла быть. Теперь понятно, зачем раковина в помещении стоит. Стюарт вновь шмыгает громко носом, а затем обращается к Эндрю: — Присмотри за Нилом, чтобы ничего не случилось. Я вас позову на вручение наград, если что. — Стюарт отбирает у него коробку салфеток, уходя прочь от этого всего. Эндрю смотрит ему вслед, завидя, как горбится спина того при эмоциях, Стюарт прижимает к себе коробку салфеток, как какое-то сокровище, а после вовсе скрывается где-то за углом.       Эндрю с Нилом оказываются единственными в коридоре. Они медленно пересекаются взглядами, сталкиваются, как будто бы только встретились. Стоят они так, глядя друг другу в глаза, недолго, потому что Нил тут же заливается возмущением:       — Ты что сделал с моим дядей?!       Эндрю неудобно пожимает плечами, отдалено на подкорке сознания ощущая что-то напоминающее чувство вины, которое, как кошка, когти свои точит об разум.       — Ничего, — коротко отвечает, а Нил на него удрученно смотрит, что приходится добавлять: — Честно. Я не знаю, что произошло. — Эндрю мог сказать то, о чем он разговаривал с мистером Хэтфордом, однако он в растерянности, не знает, что сказать и стоит ли что-то говорить; морщится, думает секунду, две, нуждаясь в том, чтобы просто перевести тему на кое-что другое, поэтому очерчивает Нила взглядом, спрашивая: — Что сказал Эрик?       — Что я идиот, — Нил закатывает глаза и тут же морщится от движения рукой, потому что на локте все было поцарапано и обработано, из-за этого казалось, что к телу прижали разгоряченный металл. После падения, когда адреналин еще ударял по голове, Нил не чувствовал этой боли, но успокоившись, он опирается рукой об Эндрю, тот поддерживает его, ждет, когда Нил прекратит шипеть от резкой боли, возникшей в какой-то области.       — Мне кажется или ты прикидываешься, что у тебя что-то болит, — молвит Эндрю, когда шипения Нила не прекращаются, а он сам оказывается все ближе и ближе, прижимается так яростно, будто бы хочет, чтобы их тела слились.       — Конечно, — хитро улыбается, — а как мне еще заставить тебя прикасаться ко мне в коридоре, где, вроде как, бывает народ. Но, смотри, сейчас его нет, — палец Нила проходится по груди Эндрю, а взгляд зациклен где-то на губах, отчего живот сводит. Отчего Эндрю не может отвести взгляд. Не может перестать смотреть в голодные глаза Нила, которые исследуют его. Нил тянется за поцелуем, и Эндрю никак этому не противится, потому что все на квесте, никого здесь нет. Они могу позволить себе это. Могут позволить себе целоваться здесь, стоя в пустом коридоре где, кажется, звуки поцелуев эхом раздаются и отбиваются от стен, оглушая. Эти звуки пробираются к самому телу, под самую кожу и щекочут.       Они целуются до тех пор, пока Эндрю краем глаза не замечает сбоку движения. Он не отталкивается от Нила — руки все так же на груди, а голова рефлекторно оборачивается на шуршащий звук.       Прямо на них целующихся все это время смотрел Ичиро, поедающий орешки в шоколаде.       Эндрю с Нилом замирают, глядя на это, переглядываются, а затем Ичиро показывает им большой палец вверх и расслабленной походкой покидает коридор, будто бы ничего не произошло.       Эндрю рефлекторно отталкивает от себя Нила, как будто это как-то могло помочь, как будто бы это смягчило ситуацию или стерло бы этот момент из памяти Ичиро. Брови сводятся к переносице, и Нил, хмурясь, смотрит на Эндрю, а тот в свою очередь продолжает смотреть на то место, откуда ушел Ичиро, словно время сейчас решит оттянуться назад, и они смогут избавиться от этой неловкой ситуации. Становится неловко. Нил так и продолжает смотреть на Эндрю, поджав губы, потому что то, как оттолкнул Эндрю его, не может остаться без следа.       — Он спиздил мою запрещенку, — недовольно бурчит Нил, будто отвлекаясь, а затем, желая уйти с этого места, избавиться от тянущейся тишины между ними, быстрый шаг его переходит на бег за Ичиро — Нил оставляет Эндрю позади, и тот чувствует себя странно.