L'arte della morte

~~~

Обычно жилище некромантов представляют сырым, темным помещением, затянутым паутиной мрака, с тяжелыми запахами разложения и запекшейся крови. Кабинет Эммрика был другим. Он встречал теплом – от огня, горящего в глубине камина, от мягкого света свечей, расставленных среди колб, книг и инструментов. Высокие стеллажи, доверху забитые манускриптами, склянками с настоями и мелкими анатомическими моделями, поднимались вверх, теряясь в вышине сводов башни. На перилах винтовой лестницы висели резные черепа – больше отголоски традиций и эстетика, чем что-то зловещее. Воздух был сух и наполнен тонким ароматом старых страниц, пыли, лекарственных трав. Стол, затертый до благородного блеска, был завален свитками, чернильницами, а между этим царил аккуратно выверенный хаос – словно вещи не были разбросаны случайно, а только так, как их оставил хозяин, тщательно рассчитывая расположение. Здесь чувствовался порядок не из-за любви к стерильности, а из-за глубокого понимания – каждая вещь имела свое место и цель. Стены украшали гравюры из старинных атласов, карты нервных окончаний, на полках встречались удивительно детальные скульптуры, запечатлевшие тонкую механику лицевых мышц. Некромант изучал тело так, как астрономы изучают звезды – с искренним благоговением. Луканису нравилось бывать здесь. Пространство, где не задавали лишних вопросов, где все было подчинено логике, исследованию, ясности – это казалось ему правильным. В отличие от суровой лаконичности его собственной каморки, это место всегда казалось странно уютным, почти домашним – неуловимо напоминало ему кухню в поместье Делламорте, куда он в детстве частенько сбегал от Катарины. Только вместо ароматов кислого подходящего теста для утреннего хлеба и тушёной баранины здесь царила атмосфера, располагающая к мыслям и обсуждению. – Надеюсь, Вы оцените выбор, мой дорогой, – Эммрик разлил вино в бокалы, с наслаждением вдыхая букет. – Шираз, 9:12 года, немного крепче, чем обычно предпочитают в Неварре, но, на мой взгляд, это только подчёркивает его выразительность. Ворон взял бокал, покачал вино, наблюдая, как оно медленно стекает по стенкам. Глубокий, насыщенный рубиновый цвет говорил о выдержке. Он сделал небольшой глоток, задержал на языке, пробуя раскрыть всю гамму. – Плотный, терпкий, – заметил он. – Кожа, тёмные ягоды, немного табака на выдохе. Хорошая работа винодела, чувствуется уверенная рука. Хотя, если честно, я предпочитаю более сухие варианты, без столь навязчивой сладости. Эммрик улыбнулся, одобрительно кивнул, как учитель, выслушивающий прилежного ученика. – В этом вся прелесть, друг мой. Достаточно дать вину немного подышать, и оно раскроет совершенно иную палитру. Вы не находите восхитительным сам процесс ожидания? Как искусство терпения. – Искусство терпения я предпочитаю в других вещах, – усмехнулся Луканис. – В этом – достаточно хорошего купажа и верной температуры. Некромант сделал небольшой глоток, изучающе взглянул на него поверх бокала. – Ах, всё тот же прагматизм. Но ведь именно сочетание науки и тонкого искусства делает вино достойным разговора. Впрочем, как и нас с Вами, не так ли? Луканис приподнял бокал в молчаливом тосте, принимая вызов. В его глазах мелькнуло лёгкое веселье. Их беседы давно стали привычными, укоренившись в распорядке дней так же прочно, как тренировки и подготовка к очередной битве с эльфийскими богами. Пламя в камине потрескивало мягко, подчеркивая размеренный ритм их беседы. Ворон позволил себе откинуться в кресле, ощущая, как тепло растекается по телу – не от вина, а от самой атмосферы. Той редкой передышки, когда не нужно взвешивать каждое слово, продумывать каждый шаг. Просто разговаривать с приятным ему человеком. – Итак, – Эммрик позволил себе задумчивую улыбку. – Рук, наш уважаемый лидер и благородный дипломат, выразил мнение, что нам следует оставить в стороне споры о морали и природе смерти. Как Вы считаете, Луканис, стоит ли нам повиноваться столь мудрому совету? Тот откинулся в кресле, лениво барабаня пальцами по подлокотнику. – Выражение "оставить в стороне" предполагает, что это была борьба. Спор. Но я не спорил. Я лишь констатировал факт: смерть неизбежна, а воскрешение – насилие над ее естественным ходом. Эммрик чуть приподнял бровь, его тонкие пальцы, украшенные золотыми перстнями, сложились в замок, и Ворон сразу понял – сейчас будет интересно. – Но ведь даже ваша фамилия намекает на другое, – маг наклонил голову, протягивая слова. – Делламорте. От смерти. Разве это не намек на то, что за ней что-то есть? Попробуйте представить: смерть – не конец, а всего лишь переход. Его голос приобрел ту неторопливую, академическую нотку, которая неизменно притягивала внимание. – Вы, как человек, привыкший отправлять души Создателю раньше времени, должны понимать: границы между до и после куда размытее, чем кажется. – Переход куда? – Луканис скептически хмыкнул. – Вы говорите так, будто лично побывали по ту сторону. – В каком-то смысле – да. – Эммрик повел плечами, и в этом жесте сквозила неприкрытая гордость. – Тень – моя специализация. Последние десятилетия я изучаю, наблюдаю, фиксирую. Я обладаю куда большим знанием, чем большинство. – Именно. Знанием. Но не опытом, – Ворон прищурился, и пусть на его лице мелькнула насмешка, но в глазах уже загорался азарт. – Вы строите гипотезы, а я имею дело с фактами. Когда я убиваю человека, он умирает. Без вариантов. Вы можете сколько угодно говорить о душе, но тело остается здесь – и его нельзя вернуть без последствий. – Без последствий? – маг чуть наклонил голову, изучая его взглядом, в котором читалось легкое веселье. – Разве убийство само по себе не несет последствия? Луканис помолчал, будто оценивая – стоит ли ему подыграть или лучше сменить тему. – О, несет, – согласился он. – Вопрос в том, кто о них задумывается. Эммрик усмехнулся. – Значит, убийца у нас теперь философ? – А некромант – моралист? – парировал Ворон. – Мир катится в тартарары. Тот рассмеялся, легко и беззаботно. Некроманты были особой породой людей. Одни носили тяжелую мрачность, словно их с самого рождения сопровождал похоронный звон. Другие, как Эммрик, говорили о смерти так же легко, как о погоде, даже с долей удовольствия. И в этом маг был похож на Ворона – только в его руках был не клинок, а сама смерть. Луканис улыбнулся ему в ответ, а потом все же вернулся к теме серьезно. – Последствия бывают разные. Я убиваю, потому что это необходимо. Нет-нет, – он вскинул ладонь, не дав профессору вставить возражение, – давайте сейчас без морализаторства о моей работе. Лучше скажите: зачем вы воскрешаете? – Чтобы дать возможность, – мягко сказал Эммрик. – Возможность выбора. Возможность исправления. Возможность продолжения. – Возможность нарушить естественный порядок. В голосе Луканиса не было осуждения, только констатация. Маг вздохнул, касаясь пальцами подбородка. – Что ж… Пожалуй, в этом и есть корень нашего разногласия. Вы верите в порядок, я – в пластичность реальности. Но скажите, что именно вас так тревожит в самой идее возвращения к жизни? Ворон прищурился. В Антиве было принято следовать религии Андрасте, но ему, с ранних лет взращенному убийцей, всегда было трудно мириться с религиозными догматами. Сложно верить в "высший промысел", когда твоя работа – ломать его своими руками. – Вас не смущает, что мы разговариваем о вещах, которых никто из нас не видел? – он вытянул ноги, не сводя глаз с некроманта. – Душа, переход, возвращение. Всё это звучит красиво, но ни разу не доказано. Чем ваши слова отличаются от молитв тех, кто верит, что их любимые обретут покой в объятиях Создателя? – Отличаются тем, мой дорогой, что я могу их доказать. А вы? Луканис молчал несколько секунд, будто оценивая вес сказанного. – Допустим, – негромко проговорил он. – В ваших силах вернуть человека. И что дальше? Какой в этом смысл? Кому это нужно? Он умер. История завершилась. Любые попытки изменить этот порядок – просто страх перед конечностью. Люди не хотят признавать, что однажды их не станет. Не хотят мириться с тем, что больше не увидят тех, кто им дорог. Он чуть наклонился вперед, его голос стал тише, но жёстче. – И платят вам, чтобы вы поддерживали эту иллюзию. Эммрик покачал головой, едва заметно вздохнув – будто не впервые слышал подобное. – А если ушедшим есть что сказать? – он подался вперед, в голосе зазвучал живой интерес. – Вы сами признались, что никогда не видели души. Так с чего вы решили, что её нет? – Я видел, как люди умирают, – буднично ответил Луканис. – Видел, как гаснет свет в глазах, слышал, как сердце перестаёт биться. Ничего не остаётся. Никаких призрачных силуэтов, никаких голосов. Никакой романтики. Только пустая оболочка, труп, который со временем сгниёт. Что же тогда зовёте вы душой? – Энергию, что движет нами, – голос мага стал мягче, теплее. Это была не просто теория, это было знание, которое он ощущал кожей, дыханием, самой сутью. – Наши мысли, память, ощущения – это не просто вспышки в нервной системе. Это поток, который не исчезает с разложением плоти. Я могу вернуть его, дать возможность договорить, закрыть последнюю главу жизни. – Или открыть ту, что следовало бы оставить закрытой. – Луканис скрестил руки на груди, уголки губ дрогнули в тени усмешки. – Какова гарантия, что вы возвращаете именно нужного человека, а не призываете тварь из Тени? – Опыт. Практика. Знание. – Эммрик улыбнулся легко, но в этой легкости таилось едва уловимое самодовольство. – Это звучит так же убедительно, как "поверь мне, я знаю, что делаю". – Иногда знание приходит только через опыт, – некромант скользнул по нему внимательным взглядом. – Но я понимаю ваше сомнение. Это естественно. Вы просто никогда не ощущали этого сами. – И вряд ли испытаю. – А если бы я предложил Вам убедиться лично? Луканис приподнял бровь, как если бы услышал нечто одновременно забавное и подозрительное. – Вы хотите меня убить? – со смехом поинтересовался он. Маг ответил мягким, почти беззаботным смехом, но в глубине его глаз сверкнул тот самый лукавый блеск, который Ворон уже знал слишком хорошо. – Временно, мой дорогой. Всего лишь на мгновение. Луканис покачал головой, улыбаясь. Это было до боли похоже на Эммрика – предлагать вещи, звучащие одновременно как приглашение в увлекательное путешествие и потенциальное самоубийство. – И каким образом? – он намеренно зацепился за скептицизм, словно за нить, ведущую обратно в привычный, пусть и жестокий, но понятный мир. – Это ритуал, используемый крайне редко, – мягко пояснил Эммрик. В его голосе прозвучала та отточенная терпеливость, с которой объясняют очевидное упрямым ученикам. – В некромантии есть техника, позволяющая временно отделить душу от тела. Своего рода ритуал погребения с усопшим. Его применяют, чтобы разыскать потерянные души в Тени, если смерть настигла их слишком быстро. Или чтобы… – он склонился чуть ближе, понижая голос до почти доверительного шёпота, – убедить скептиков. – О, спасибо за заботу, – усмехнулся Луканис. – Должен признать, заманчиво. Но, боюсь, риск слишком высок. – Как и в любом деле, которым вы зарабатываете на жизнь. – Эммрик вернул ему усмешку. – Разумеется, время от времени встречались случаи, когда душа не возвращалась. Луканис взглянул на него внимательнее. – Как мило. Это должно меня успокоить? – Такое случалось только если связь с телом была слишком слаба, – Эммрик откинулся назад, задумчиво касаясь колец. – Если человек при жизни уже был… надломлен. Ворон молча наблюдал за ним, обдумывая каждое слово. Связь души и тела… Можно ли назвать его человеком, который с этим не в ладах? Он жил – упрямо, жадно, несмотря ни на что. Несмотря на пытки, на год в клетке, на голос в голове, что не умолкал ни на миг. Он дрался, цеплялся за жизнь, сжимая её в кулаке, и уж точно не был из тех, кто сдаётся. – И как это предотвратить? – все же уточнил он. Эммрик чуть склонил голову, его тонкие губы тронула лёгкая улыбка – то ли дразнящая, то ли просто довольная. – Можно усилить связь с телом. Есть проверенный метод... привязка на основе физического контакта. Грубо говоря, телесное взаимодействие делает переход менее опасным. Луканис вскинул бровь, медленно наклоняясь вперёд. – То есть, если я правильно понимаю, Вы предлагаете мне заняться с Вами сексом в научных целях? Некромант кивнул. Даже не моргнув. – В рамках исключительно прагматичного подхода, друг мой. – Разумеется, – протянул Ворон. –  Как и все, что касается смерти, некромантии и, теперь оказывается, секса. Вы когда-нибудь говорите о чем-то просто ради удовольствия? – Как-то обсуждал нюансы изготовления ледяного вина с одним орлейским виноделом, – невозмутимо ответил Эммрик. – Но, боюсь, для него это все же была научная дискуссия. Луканис тихо засмеялся, глядя на его серьезное лицо – и на уголок губ, едва заметно дрогнувший от сдерживаемого смеха. А потом наклонился чуть ближе. – Я не бываю снизу, – вкрадчиво предупредил он. – Мне не принципиально, – тонко улыбнулся некромант. Некоторое время они смотрели друг на друга, словно выжидая, кто первым подаст признаки хоть какой-то серьёзности. Луканис слегка склонил голову, взглядом цепляясь за лицо мага – за его спокойствие, за лёгкий блеск в глазах, за эту вечную невозмутимость, в которой всегда было что-то чересчур расчётливое. Он первым отвёл взгляд, шумно выдыхая. – Вы меня убьёте, Эммрик. В буквальном смысле. – Но ведь всего лишь на мгновение, – мягко напомнил тот. – И под моим чутким контролем. – Ох уж эти морталитаси… – Луканис покачал головой, складывая руки на груди. – Когда и где? – Через два дня, – ответил Эммрик после небольшой паузы, будто взвешивая в уме все возможные варианты. – Новолуние как нельзя лучше. Границы между Тенью и нашим миром стабильны, без лишних возмущений. Это минимизирует риски. Да и тело в этот период менее восприимчиво к внешнему воздействию. Луканис не смог удержаться от улыбки. В мире, где морталитаси превращают мумификацию в искусство, лунные фазы, вероятно, влияют даже на расписание их чаепитий. – А место? – Луканис скользнул взглядом по полумраку комнаты, явно оценивая, но потом покачал головой. – Не думаю, что стоит проводить ритуалы здесь. Маг задумчиво провёл пальцами по браслету на запястье, словно проверяя что-то в уме, а затем мягко улыбнулся. – Думаю, мой дом в Неварре подойдёт. Разумеется, не на Маяке, – лёгкое движение кисти, как бы сметающее саму идею. – Здесь, как Вы верно подметили, с уединением сложно. Там же будет и защита, и нужная атмосфера. Луканис хмыкнул. – Как приятно, когда о тебе заботятся. Эммрик только улыбнулся в ответ – так, словно забота никогда и не была его истинной целью.

~~~

Луканис бывал в столице Неварры и прежде – по делу, разумеется. Как он давно уже понял, не существует такого города, площади или святого холма, где не прятались бы мерзавцы, вполне достойные стать объектом для контракта. Эммрик жил в хорошо знакомом ему районе, поэтому Ворон пришел даже чуть раньше назначенного времени. Он подошёл к дому из серого камня – серпентинита, плотного и тяжёлого, с мягким блеском в прожилках. Забор, обрамляющий участок, порос плющом, уже налившимся багрянцем осени. И даже эта лёгкая небрежность, казалось бы, случайная, на деле оказалась намеренной: каждая лоза была аккуратно подстрижена и подвязана так, чтобы солнца хватало всем. Луканис заметил это сразу – по свежим срезам и ровным натяжениям садовой нити. Отчасти поэтому он и не беспокоился о предстоящем ритуале. Эммрик был профессионалом – во всем, за что бы ни брался, если его скрупулёзные руки вступали в дело. Стук в дверь растворился в тишине ненадолго – не прошло и минуты, как хозяин дома распахнул её, встречая гостя с неизменно вежливой улыбкой. – Здравствуйте, Эммрик, – поприветствовал Луканис. Его взгляд выхватил россыпь еще не высохших капель воды на шее некроманта, очевидно после ванны. – Я не слишком рано? – От вашего взгляда ничего не скроется, друг мой, – с теплотой отозвался тот, вытирая влагу и отступая в сторону, жестом приглашая внутрь. – Вы как раз вовремя. Я успел всё подготовить. Ворон кивнул и зашел в дом. Привычка заставила его осмотреть мага – тот был одет иначе, чем Луканис привык его видеть на Маяке: просторная серая рубашка, с закатанными рукавами, мягкие домашние брюки и почти полное отсутствие украшений, столь любимых Эммриком. Этот наряд не был похож на церемониальный, скорее на тот, что было легко снять при желании. Но особенно его внимание привлекли браслеты – не те, что обычно. Их было много – тонкие, выполненные из теплого золота, одинаковые как на подбор. В них были инкрустированы небольшие тёмно-лиловые камни, на первый взгляд напоминающие чароит. Между ними – небольшие круглые вставки, каждая из которых при движении издавала почти неслышный звон, точно миниатюрный колокольчик. Они выглядели, как часть ритуала – Луканис был практически уверен, что так оно и есть. Внутри дом был именно таким, каким он и представлял себе: просторным, с высокими потолками, до которых тянулись стеллажи, уставленные книгами и, на первый взгляд, абсолютно ненужными безделушками. Но если приглядеться – тут и там Ворон безошибочно узнавал почерк какого-нибудь всемирно известного мастера или реликвии ушедшей эпохи. Например, за той небольшой картиной с вроде бы обычной пасторалью Виаго безуспешно охотился последние пять лет.  Повезло, что морталитаси обладали доступом к сильным защитным заклинаниям – иначе, пока Эммрик просвещал команду относительно Тени, его дом давно бы растащили по камушку. Луканис, как ни странно, привык даже к большей роскоши – той, что, впрочем, никто бы не посмел унести из дома Делламорте с головой на плечах. – Вы подготовились, как я просил? – спросил маг, шагая по просторному коридору. Луканис шел рядом, отстранённо разглядывая убранство дома, но вопрос заставил его хмыкнуть. – Сутки не есть, выспаться как следует и вымыть тело? – уточнил он, хотя прекрасно помнил условия. – Верно, – кивнул Эммрик, отворяя дверь в комнату. – Боюсь, со вторым пунктом возникли некоторые трудности, – с долей иронии ответил он. Маг понимающе улыбнулся, не сказав ни слова – как будто понимал, что так и будет, и рассчитывал на это. – Прошу. За дверью оказалась спальня. Она мало напоминала место для сна – сейчас это была ритуальная комната, выверенная до мелочей. Разве что вместо алтаря – широкая кровать, идеально заправленная тёмным покрывалом, без единой складки. Ни подушек, ни лишних деталей. Но всё же – кровать. Луканис медленно выдохнул, обернувшись к нему. – Вы, похоже, действительно всё продумали. Эммрик только скользнул по нему взглядом, полный спокойной уверенности. – Разумеется. На полу – свечи, что маг разжёг по щелчку пальцев, странноватым неестественным пламенем. Они были выставлены в чёткий геометрический круг – несколько десятков огоньков, образующих ритуальную схему, казавшуюся одновременно древней и неуловимо личной. Пламя отражалось в лакированных досках пола, мерцая и колышась при каждом движении воздуха, вызванном проходящими мимо людьми. На прикроватных тумбах – благовония в уже разожжённых курильницах, испускающие едва заметные дымные столбики. Ладан, мирра и что-то ещё – аромат, напоминающий о спокойном прошлом, которого у него практически никогда не было. Рядом с одной из курильниц стояла чаша с жидкостью светло-фиолетового оттенка – даже в покое она едва заметно светилась. А рядом с ней – флакон с гранёными стенками, наполненный полупрозрачным маслом, в котором мягко мерцала золотая пыль. – Если вы готовы приступить, – произнёс Эммрик, подхватывая флакон и разогревая его в ладонях, – я предлагаю вам прилечь. Луканис ещё раз медленно окинул взглядом комнату. Ни кинжалов, ни игл, ни костяных орудий. Никаких завораживающих символов или мрачных ритуальных предметов, которыми другие маги так любили окружать себя, соприкасаясь со смертью. Ни угрозы. Ни напоминаний. Всё чисто. Всё – под контролем. Только они двое. И тело – как единственный инструмент. – Прежде, разумеется, прошу раздеться, – добавил Эммрик с академическим спокойствием, словно озвучивал формальность перед началом лекции. Луканис скользнул по нему взглядом, чувствуя неуместное веселье. – Разумеется. Он не спешил. Раздевался с той же уверенностью в себе, с какой делал это сотни раз прежде, – без спешки, предельно осознанно. Он знал, как выглядит его тело: выточенное годами тренировок, сильное, пригодное и для убийства, и для соблазнения. Он знал, как правильно стоять в свете, как позволить ткани скользить по коже, создавая нужный эффект – не прилагая усилий, просто потому что так было правильно. Не ради игры. Не ради соблазна. Просто потому, что знал: его будут видеть. Всегда кто-то видел – партнёры, заказчики, любовники. Его тело всегда было инструментом. И аргументом. Рубашка упала на спинку кресла, следом – брюки и бельё. Он оголился не медленно, но выразительно. Не нарочно – по привычке. И только тогда, когда остался обнажённым, внутри что-то дрогнуло. Не смущение – осознание, что он почти забыл, что играет не тот сценарий не с тем зрителем. Тот почти не смотрел на Луканиса – по крайней мере, не как на тело, обнажённое в мягком свете. Во взгляде мага не было ни оценки, ни желания. Только покой и сосредоточенность. Это расслабляло. Хоть здесь можно было отпустить контроль. – Вы хотите, чтобы я объяснял вам каждое своё действие? – спросил некромант, в тот момент, когда обнажённая кожа коснулась гладкого, почти холодного шёлка. – Я доверяю вам, Эммрик. Но был бы признателен, – ответил Луканис, вытягиваясь ровно по центру кровати. Некромант довольно улыбнулся. Он любил говорить – особенно для тех ушей, что умели слушать, улавливая каждый оттенок голоса, каждую смысловую нить. Потому они и проводили иногда вечера на Маяке вдвоём, без суеты, за бокалом терпкого вина. Ткань была прохладной, плотной – будто уже вбирала в себя ожидание ритуала и магии. Луканис позволил себе глубокий вдох, выравнивая дыхание. Почти незаметный, едва ощутимый мандраж внутри – от грядущей неизвестности, от необходимости сдаться процессу. – Прекрасно, – негромко заметил Эммрик, отступая на пару шагов, словно сверяя картину перед началом работы. Его взгляд скользил по телу Луканиса – не задерживаясь, не облачаясь в плоть мужского интереса. Считывал. Выверял линии, изгибы, пропорции. Смотрел не как мужчина, не как партнёр, а как мастер, сравнивающий с внутренней схемой. Ворон не отвёл взгляда, не закрылся, позволил видеть. Эммрик занял место сбоку и открыл флакон с маслом – в воздухе разлился густой аромат, неуловимо знакомый. Он капнул немного на ладонь, разогрел, растирая между пальцами, и, не поднимая взгляда, произнёс: – По традиции это масло используют для ритуального бальзамирования. Луканис наблюдал, как некромант двигается – размеренно, сосредоточенно, но с той естественностью движений, что приходит с годами опыта. Пальцы мага медленно провели линию над сосудистой дугой шеи, ещё не касаясь, а только намечая маршрут. – Его состав активирует кожу, делает её восприимчивой к потокам. Так магия ложится ровнее. Луканис повернул голову чуть в сторону, следуя движению, но не теряя расслабленности. – Как интересно, – отозвался он. – То есть вы собираетесь подготовить меня… как тело? – Не как тело, – мягко поправил Эммрик. – Как сосуд. Луканис отметил, как на пальцах некроманта остался густой золотой блеск, как масло собиралось в живые, светящиеся разводы. – Неужели неваррцам настолько нравится золото? – поддразнил он. Маг позволил себе короткий смешок, первый с начала их встречи, именно в тот момент, когда его ладони коснулись кожи – у основания шеи, с обеих сторон, одновременно. – Честно говоря, – начал он, чуть нажимая, проводя вверх к подъязычным мышцам, – есть множество разновидностей. – Это – для знатных господ. В основном. – Польщён, – заметил Луканис, и, хотя голос его остался ровным, дыхание стало глубже. Эммрик капнул еще масла, разогревая его в ладонях, и произнёс, теперь уже мягче, теплее, почти ласково: – Для вас я подготовил всё лучшего качества. Пока Ворон размышлял о том, что подобная забота, возможно, излишня, но всё же удивительно приятна, пальцы Эммрика уже двигались дальше. От шеи – к ключицам, следуя изгибу мышц, скользя медленно, но уверенно. Движения – точные, обволакивающие, слишком правильные, чтобы в них не было чего-то большего, чем просто касание. От такого прикосновения хотелось прикрыть глаза – инстинкт убийцы протестовал, не позволяя так легко обнажать уязвимые места. Но Луканис подавил его. Сознательно. Он разрешил себе быть доступным. Эммрик не торопился, словно давая возможность привыкнуть, подстроиться под ритм. – И не стоит благодарности, – произнёс он спустя небольшую паузу. Его глубокий голос звучал ближе, чем был на самом деле. – В этом есть и моя… субъективность. Ведь кто станет отрицать: тело, покрытое лёгким сиянием золота, становится немного… привлекательнее? Луканис выдохнул короткое "хмм", неохотно признавая в этом логику. Действительно, в самом начале они договорились – это будет исследование, ритуал. Обоюдное, телесное, требующее участия. Ни чувств, ни ревности – только интерес. И манера его проведения подразумевала не холодное равнодушие, а скорее осознанное, даже уважительное одобрение. Никто не притворялся, что удовольствие не предусмотрено. Маг просто готовил почву. И делал это, как всё остальное – безупречно. – Здесь начинаются верхние входы потока, – негромко произнёс Эммрик. Ладони его скользнули выше, едва касаясь кожи за ушами, где она была особенно тонкой и чувствительной. – На шее и за ушами – старейшие точки восприятия. Через них душа принимает дыхание. Он провёл пальцами вверх, вдоль мышцы, обогнул основание черепа, касаясь почти ласково, затем скользнул вниз – по шее, к ключицам, двигаясь неспешно, будто вписывал в тело направление. Мышцы под ладонями поддавались не сразу. Их нужно было разогреть, сделать податливыми. Пальцы мага двигались ниже – вдоль ключиц, к груди, очерчивая спиральные узоры, будто масло стоило наносить в особом, сакральном порядке. Оно ложилось мягкими золотистыми мазками, оставляя после себя не просто тепло, но чувство... принадлежности. – Грудина, ямка, трапеции… – продолжал Эммрик, с каждым прикосновением вдыхая в точки имя и жизнь, задерживаясь на долю секунды, прежде чем двинуться дальше. – Эти узлы хранят остаточные эмоциональные спазмы. В обычной практике их обходят. Но для ритуала… это первый замок, который мы снимаем. Луканис вздохнул глубже – неосознанно, ощущая едва заметный укол в месте нажима. Некромант работал методично, от центра груди к бокам, по дугам рёбер, затем ниже – к солнечному сплетению. Кожа под маслом становилась горячей, не просто от прикосновения, а будто изнутри. – У большинства магов здесь зажим, – продолжал Эммрик, уже ближе к животу, вылив на него масла прямо на него. – Привычка держать себя. Закрываться. Пусть вы и не маг, я чувствую это и в вас, дорогой. Сейчас чуть потянет. Он провёл пальцами по центру живота – от грудины до пупка, мягко, но уверенно, как будто собирал волны энергии в одну линию. Мышцы под кожей крупно дрогнули – по инерции тренированного тела, привыкшего к точке усилия в центре. Плотная мускулатура поддалась только после второго касания, заставляя мага едва заметно напрячь руки. Луканис снова ощутил это странное – тепло, зародившееся в грудной клетке, спускающееся ниже, собираясь в плотное, тугое ядро под ладонью. – Это место… – заговорил Эммрик, проводя линию, – зовется узлом Эскаврии. Пальцы обвели пупок, задержавшись на мгновение, затем плавно надавили ниже, ощущая плотность ткани под кожей. – Центр памяти плоти, – его голос прозвучал низко, бархатно, заставляя кровь быстрей бежать по венам. – Там, где оседает эхо эмоций, тех, что не успели стать словами – оставшись следами. В ритуалах выхода через тело он определяет, останется ли душа внутри или решит вырваться наружу. Он не спрашивал, чувствует ли Луканис, потому знал это наверняка. Жар внизу живота собирался, густел, закипал под кожей. Пульсация становилась глубже, дыхание – насыщеннее, словно само тело подчинялось этому ритму, не ожидая разрешения. Эммрик разнёс масло от середины к бокам, давая возможность привыкнуть, отступая на мгновение. Ладони двигались ровно, с выверенным, точным нажимом, будто разгадывали напряжённые линии мышц, едва поддающиеся под его прикосновениями. Тело, закованное в привычку быть готовым к бою, не сдавалось сразу. Но масло обволакивало, смягчало грани, делало кожу восприимчивее. Флакон в тонких пальцах наклонился, выпуская тягучую струю масла – от подвздошной кости вниз, вдоль мускула, задевая мельчайшие нервные окончания. Оно растекалось неспешно, прокладывая путь по ложбинкам рельефа, собираясь у колена едва заметной тёплой каплей. Луканис прикрыл глаза, стараясь расслабиться. Ладонь Эммрика пошла вслед за маслом – от колена вдоль внутренней стороны бёдер вверх, медленно, с чуть большим нажимом, чем прежде – словно проверяя эластичность тканей, будто настраивал инструмент на нужную частоту. Затем – с другой стороны. Всё – в равномерном, ритуальном движении. Он остановился чуть ниже паха, но даже этого оказалось достаточно. Тело Ворона отозвалось мгновенно – не толчком, не резким импульсом, привычно сдержанное в рамках дисциплины. Но даже в этих рамках оно отзывалось первыми волнами возбуждения, становилось осязаемым, живым. Член стал тяжелее, наливаясь. Эммрик, казалось, не заметил. Или заметил – но не сделал из этого событие, достойного своего внимания. Луканис, не открывая глаз, произнёс ровно, как будто между прочим: – Все морталитаси делают такой хороший массаж? Пальцы мага задержались на коже – на миг, не дольше, будто обдумывая вопрос. Или, возможно, дразня. – Друг мой, – с мягкой укоризной произнёс он, – как можно низводить бальзамирование до массажа? Лёгкий смешок. Новая волна тепла, разлитая под ладонями. – Хотя, – признал он после паузы, – я действительно умею делать отменный массаж. Луканис едва заметно кивнул, словно фиксируя это как полезный факт на будущее. – Впредь могу ли я обращаться к вам, когда мои плечи будут затекать? Эммрик хмыкнул. Самодовольство в его голосе было лёгким, почти неощутимым, но безошибочно узнаваемым – оттенок, который он позволял себе в строго определённых случаях. – Разумеется. Я только рад практике. Ворон не успел ответить. Теплые ладони скользнули выше, с уверенностью, от которой все внутри сжималось, коснулись паха. Эммрик не торопился: он обводил, давил мягко, обходил главное – будто его искусство было в том числе в работе с самим возбуждением. Он касался члена так, словно это была лишь живая материя, где пряталась энергия, требующая высвобождения. Луканис открыл глаза, скользнул взглядом вниз. Да. Тяжесть в паху обрела окончательную форму – твердую, весомую. Каждое движение, каждое касание только усиливало это напряжение, сужая границы, за которыми оставалась лишь неизбежность. Но он не отвёл глаз. – Порог энергии, – произнёс маг, проводя пальцами по основанию члена, невесомо, едва касаясь, снизу-вверх. Тело Ворона непроизвольно дернулось. – Здесь проходит нижний выброс энергии, – Эммрик говорил ровно, с тем же вниманием, что и всегда, будто рассуждая вслух. – Его задача – подхватить восходящий поток и направить его вверх, к диафрагме. Он коснулся второй рукой чуть выше, у лобка, затем – лёгким нажимом обозначил направление вверх, вдоль живота. – Большинство теряют его в момент пика, – он провел подушечкой большого пальца по чувствительной головке. – Наша цель – поймать его вовремя. Еще масло, теперь на пах – густой, тяжёлой струёй. Руки Эммрика опустились уверенно, с правильным нажимом. Там, где нужно сильнее – он давил. Где нужно меньше – едва касался. Будто это не было лаской, а лишь частью чего-то, о чем они условились. Ворон чувствовал, как шум в голове нарастает, как запах благовоний становится плотнее, как лёгкий звон браслетов на запястьях Эммрика совпадает с ударами сердца. Тело напряглось от пяток до шеи, он едва заметно вжался в кровать, стремясь отвести бёдра – не от страха, а чтобы не поддаться до конца. – Эммрик, – выдохнул он низко, будто боялся нарушить равновесие, – погодите. Руки мага остановились. Одно лёгкое движение – и он отпустил, без борьбы, без лишних эмоций. Просто убрал ладони и выпрямился, позволяя Луканису вернуть себе контроль и сбитое дыхание. – Прекрасно. Теперь я понял ваше тело лучше, мой дорогой, – голос Эммрика звучал ровно, будто он отметил для себя нечто важное. Он встал с кровати и начал расстёгивать рубашку, неспешно, без лишней театральности, одну пуговицу за другой. – Я отмерю ровно столько, сколько нужно для ритуала. Луканис моргнул, глубже вдохнув. Оргазм отступил, но не исчез. Он остался внутри, тяжелой пульсацией внизу живота, сдержанной, но не рассеявшейся, как запертая сила, которая ждала возможности вырваться наружу. Кожа под маслом начала приятно покалывать – едва ощутимо, как от слабой магической волны, что растекалась изнутри, просачиваясь в каждую пору. Это было странное ощущение: мягкое, тягучее, почти уютное, но с подступающим жаром, не физическим, а тем, что шёл изнутри, будто тело готовилось к чему-то большему. На его запястьях остались только браслеты – на которые Ворон обратил внимание на входе. Узкие литые полосы чистого золота с крошечными вставками, без лишнего орнамента, без кричащего великолепия. Чистая функциональность, знак принадлежности к ордену. Церемониальные, как и следовало ожидать. – Так и знал, что они особенные, – негромко пробормотал он. – Впервые за долгое время – да, – отозвался Эммрик, проверяя подвижность запястья. Браслеты мягко звенели, с глубоким, почти осязаемым ритмом. – Они создают нужный фон, направляют поток, фиксируют ритм. Иногда входят в резонанс с дыханием. Это не просто украшения, а работающие инструменты. В ритуале – особенно в таком – всё, что звучит, должно звучать правильно. – Музыка смерти? – Музыка порядка, – поправил маг с лёгким акцентом на слово. Он потянулся к тумбе, взял приготовленную чашу с краской, кисть с тонким гибким ворсом. Провернул её в пальцах, ощущая вес, словно взвешивал не инструмент, а сам жест, который предстояло совершить. А затем, плавно и уверенно, перекинул ногу через бедро Луканиса, усаживаясь сверху, чуть ниже паха. Их члены не соприкасались, но границы чувствовались – смещённый центр тяжести, тепло кожи, напряжение, не успевшее утихнуть. Это было исключительной точностью движения – как вызывающий баланс, как намёк, от которого невозможно отстраниться. Маг посмотрел на него сверху, придирчиво склонив голову – как художник смотрит на полотно перед последним слоем. Луканис лежал спокойно, но это спокойствие было обманчивым – внутри всё ещё отдавало слабой дрожью, напоминанием о крае, на котором он только что побывал. – Что теперь? – спросил Ворон, пытаясь избавиться от хриплости в голосе и вернуть хоть немного собранности. Процесс оказался куда более завораживающим, чем он мог себе представить. – Сейчас мы нанесём краску, крайне подверженную влиянию магии, – начал некромант почти академическим тоном, взмахивая кистью над его телом. – Даже тончайшие потоки души чувствуют её, если её правильно напитать. Он слегка взболтал кистью краску, и та вспыхнула мягким, глубинным светом. Внутри все отозвалось предвкушением касания – неважно, кисти или пальцев. – Мы нарисуем не просто знаки, а атлас. Карту для выхода. И для возвращения. Он говорил спокойно и каждый звук приятным весом ложился на мысли Луканиса. Всё в нём – голос, поза, уверенность – не оставляло сомнений: Эммрик контролировал процесс, не теряя сосредоточенности ни на мгновение. Его обнажённое тело будто светилось в отблесках свечей, запах благовоний становился насыщеннее, и в этой картине не было места суете, только выверенному намерению. А под кожей Луканиса – тонкая дрожь, затаённый жар, ещё не остывшая искра. И он знал, что Эммрик чувствует это. Ворон чуть приподнял подбородок, расправляя плечи. – Приступайте, профессор. Губы Эммрика позволили себе тень улыбки. Обращение в такой момент не обескураживало – напротив, только подчёркивало доверие между ними. Он поднял кисть – медленно, как лезвие, примеряющееся к коже, – и задержал на мгновение. Дыхание Луканиса тоже застыло в груди. И только когда первая капля краски легла точно в центр солнечного сплетения, легкие снова шумно впустили воздух. Прохлада растеклась по разгорячённой коже, как яд, пробуждающий нервы, – холодный, острый, живой. – Это будет опорная точка, – произнёс маг ровно, не отвлекаясь. – Центр карты. Отсюда душа начнёт движение, если всё пойдёт, как нужно. Он повёл кистью вверх, вдоль грудины, отмеряя путь с хирургической точностью. Линия насыщенным пурпуром тянулась за кистью, ложась точно между мышцами, повторяя их рельеф. Тело отзывалось едва ощутимой дрожью. Луканис стиснул челюсть, но всё равно не удержал хриплого, сдавленного звука. Странная, сладкая боль скручивалась внутри, сжимала живот, тянула ниже – туда, где становилось уже невыносимо жарко. Эммрик уловил это движение. – В разогретом состоянии вы будете чувствовать это особенно ярко, – сказал он, как будто лишь констатируя очевидное. – Эта краска – как пульс, застывший на коже. Не сопротивляйтесь. Просто наблюдайте. Он наклонился ближе. Кисть легла на шею – прямо под кадык. Линия потянулась вверх, вдоль гортани, к бороде медленным, близким до интимности движением. Некромант не касался его – и это сводило с ума. Кисть опустилась ниже, к ключице, скользнула по ней, потом вниз – по внутренней стороне руки, вдоль вен. Ворон чувствовал, как затихшее намного напряжение снова собирается внизу живота. Каждый мазок остро откликался в теле – на коже, в мышцах, в паху. От прикосновений к предплечьям у него бежали мурашки. От мазка под коленом – поджимались пальцы на ногах. Когда кисть скользнула вдоль паха, по внутренней поверхности бедра, он едва не выгнулся, желая полноценного прикосновения. Краска легла туда, где кожа уже была влажной от пота и возбуждения – и впиталась, как будто стала частью его тела. – Дышите глубже, – напомнил Эммрик, – и не двигайтесь. Если линия прервётся, мне придётся всё начать сначала. Он провёл полукруг под тазом, оставляя огненный след вдоль чувствительных тканей. Кисть скользила там, где и без того всё горело от возбуждения. Ворс ощущался почти как как живое прикосновение, влажное, оставляющее после себя прохладу, как если бы маг провел там языком. Луканис застонал – сдержанно, глухо, – не от боли, а от невыносимого удовольствия. От того, как сладко было подчиниться, позволить другому мужчине рисовать на нём, как на алтаре. Фиолетовые линии ложились поверх золотистого масла, будто магические татуировки, струились по коже. Теперь всё его тело выглядело как единая схема – мерцающая в тусклом свете, живая, ритуально упорядоченная. Кисть поднялась выше, провела заключительный мазок по нижней части живота – там, где пульсация становилась почти невыносимой. – Паховые точки всегда сильнее всего реагируют. Через них проходят два из четырёх телесных потоков, – тихо сказал Эммрик, набирая еще краски. – Именно поэтому они – последние. Последние прикосновения – мучительно медленные. Обжигающая линия легла между тазовыми костями, рядом с пахом, почти касаясь. Последний мазок – чёткая точка у основания. Член дернулся, оставив каплю смазки на животе. Если бы Эммрик произнёс хоть слово. Если бы прикоснулся хоть пальцем – Луканис бы кончил прямо сейчас. Исполнив свою роль и расчертив последнюю линию, кисть мягко опустилась обратно в чашу. Тело перед ним было покорно и открыто, как свиток, на котором уже написано всё – осталось только прочесть. Воздух в комнате стал теплее. Или, возможно, это сами лёгкие разогрелись, мгновенно распаляя каждый вдох. Масло покрывало кожу равномерным, золотым слоем, ложась так гладко, что казалось – одно неверное движение, и оно потечёт, сорвётся вниз, скатится каплей по рёбрам. Где бы ни остановился взгляд, везде оно лежало, как драгоценная вуаль, подчёркивая рельеф, игру мышц, провоцируемую тяжелым дыханием. Мышцы подрагивали, непроизвольно, будто тело пыталось приспособиться к новой системе координат, невидимой, но уже встроенной в него. Магия пронизывала кожу тонкими, древними токами, не спеша пока раскрывать всю силу. Луканис чуть приподнял бровь, не произнося ни слова, но намерение вопроса – что дальше? – было настолько очевидным, что Эммрик ответил раньше, чем тот открыл рот: – Дальше… приступим к ритуалу, мой дорогой, – произнёс он, и в его голосе собранность пересекалась с мягкостью, точно касание горячих пальцев по разогретой коже. Он повернул ладони вверх – браслеты на запястьях глухо прозвенели, будто обрядовое напоминание. Казалось, даже воздух замер, прислушиваясь, правильно ли расставлены силы. Магия поддалась незамедлительно – откликнулась, потянулась, зеленоватым шлейфом обвивая пальцы некроманта, сплетаясь между костяшками. В глазах вспыхнул тот же магнетический нечеловеческий свет – хотя Луканис мог поклясться, что они всегда были карими. Всё в Вороне отзывалось на этот ритуал: кожа горела от масла, болезненно тянуло возбуждением в паху, а взгляд цеплялся за каждый миллиметр тела мага – разогретого, гладкого, почти прозрачного в свете свечей. Эммрик приподнялся, опираясь на его бёдра. Ладонью направил твёрдую, налитую плоть Луканиса точно в себя – и начал опускаться. Осторожно, но уверенно, он принимал его медленно, по сантиметру, как будто впускал не другого мужчину, а заклинание. Чужое становилось своим, сливаясь в одно целое. Он не останавливался, пока его бёдра не прижались плотно к горячей коже Луканиса. Мир сузился – до крепко сжатых кулаков, до головокружительной плотности, от которой перехватывало дыхание. Внутри было туго, жарко, почти невыносимо – и прекрасно. Некромант оказался подготовленным. Разумеется. Он не стал бы пренебрегать даже малейшей деталью – не говоря уже о столь важной. Но несмотря на всю расчётливость, в нём пылало нечто большее. Он не издал ни звука. Только глаза вспыхнули – ярче, как будто поток энергии пронзил его насквозь и прошёл в Луканиса. А потом пошёл обратно, по замкнутому кругу. – Всё хорошо. Постарайтесь расслабиться, – сказал он, опуская взгляд. Луканис постарался. Прикрыл глаза, глубоко вдохнул, сосредотачиваясь, не позволяя себе утонуть в ощущениях. Всё это было частью ритуала – и он не мог позволить себе потерять контроль. Некромант задержал дыхание на миг, наполняя грудь, а затем начал читать заклинание. Слова, поначалу шёпотом, заструились в воздухе, как ритуальный дым. Слоги древние, вибрирующие, проникающие глубже, отзывались в самом теле, в костях, в крови. Они не были обращены к Луканису – скорее, к миру, к тканям реальности, что натягивались между жизнью и смертью. Он не начал двигался сразу. Луканис чувствовал, как он медленно, послушно принимает его, привыкает к наполненности, к возбужденной плоти внутри. Он чувствовал, как напрягаются мышцы вокруг, как сердце мага задаёт ритм, как поток крови гонит желание по венам. Эммрик скользнул ладонью по его груди, по мерцающим линиям – не то проверяя схему, не то сам ища опоры. Первый толчок – лёгкий, едва уловимый, пробный, но от него внутри будто всё сжалось. Не избежать, не отменить. Только идти дальше. Второй – глубже, точнее. Движение бедер едва заметное, но для Луканиса это ощущалось почти невыносимо. Браслеты откликнулись, вплетаясь в ритуал, становясь частью произносимого заклинания. На третьем толчке Эммрик сорвался. Стон, сдавленный, глухой, вырвавшийся между строк. Член задел чувствительную точку внутри, и на миг маг потерял себя. Голова откинулась, губы приоткрылись, спина прогнулась. Но уже в следующую секунду он собрался. Выпрямился, нашёл равновесие. И тогда движения стали точными. Вымеренными. Как будто каждое – часть сложного узора, заранее прочерченного ритуалом. А всё тело Ворона стало алтарём, по которому проходила эта огненная, бесстыдная магия. Полупрозрачные пурпурно-зелёные волны дрожали в воздухе, тянулись спиралями, сходились в точках. Луканис чувствовал, как они проходят сквозь кожу, проникают внутрь, сплетаются с дыханием, откликаются на каждое движение – особенно на те, что происходили на нем. Звон браслетов становился громче. Они перезванивались с каждым толчком, сплетаясь со словами заклинания, с дыханием, с нарастающим напряжением. Он приоткрыл глаза – и увидел, как фиолетовые линии, до этого только мерцающие, вспыхнули ярким светом, почти как сияние полной луны, охватывая его тело. Тело, которое уже не принадлежало ему полностью. Зелёный свет в глазах некроманта стал глубже, расфокусированнее, как у человека, видящего не только этот мир. Чем дольше длился ритуал, тем ярче становилась эта странная, почти нестерпимая красота. Склонившись, некромант поймал его взгляд: – Дышите, – шепнул он, почти не слышно. – Сейчас начнёт тянуть вверх. Его ладонь опустилась к груди, нашла ритм сердца. Вторая – двинулась выше. По грудине, по ключице, к горлу. Плавно, с нажимом. Пальцы шли точно по тем же линиям, что он провёл краской. Как лезвие скальпеля, как будто вскрывая. Но не болью – а чем-то другим. А внизу – жар, напряжение, влажность. Скользящий ритм, от которого было трудно не застонать, только усиливался, и ощущать собственные движения внутри становилось почти до боли невыносимо. – Глубже, – повторил Эммрик, и это прозвучало не как просьба – как приказ. Луканис вскинул бёдра, коротко, на вдохе. И именно в этот момент маг сжал ладонь на его груди – ровно там, где сходились линии. Давление было мягким, но странным: не боль, но нечто близкое к ней. Как будто вся энергия тела вдруг стекалась в эту точку. Как будто тело стало слишком тесным, а под кожей вспыхнуло что-то чужое – большее, чем он мог в себе удержать. – Доверьтесь мне, – сказал некромант. Луканис кивнул. С трудом, но кивнул. А Эммрик продолжал двигаться – ровно, уверенно, глубоко. Насаживался до конца, без сбоя, без пощады, будто сам был сосудом для силы, не имеющей границ. Бёдра мягко, но неотвратимо накатывались сверху, удерживая тот же нестерпимый ритм, что лишал разума и воли. Вгонял глубже, интенсивнее, сильнее, сильнее – пока мышцы не начали сжиматься в ответ. Маг почувствовал это раньше, чем сам Луканис – судорожный толчок внутри, едва уловимый спазм бёдер, сдержанный, как последняя отчаянная попытка не сорваться. Но тело не могло лгать. Оно предавало. Кричало. Эммрик наклонился ближе, всем телом – зная, что делает. Зная, что этот миг – именно тот. Грань. Переход. – Выдох, – приказал он почти нежно. Луканис послушался. Последний воздух вышел из лёгких хрипом, обжигая горло, дрожью распадаясь на звуки. Тело уже знало – больше не получит. И в этот же миг пальцы некроманта сомкнулись на его горле до идеального давления. До той самой грани, когда воздух ещё есть – но уже недоступен. Когда контроль ещё жив – но секунду спустя исчезнет. Ворон знал наверняка, потому что сотни раз сжимал свои пальцы точно так же. Зелёные глаза напротив оставались спокойными, уверенными, неуязвимыми. Они не спрашивали – просто вели за собой, тянули в омут, из которого был шанс никогда не вернуться. Луканис смотрел в них – и не сопротивлялся. Ни единого движения против. Ни единой попытки вдохнуть. Ни малейшего страха. Кислород уходил, как песок сквозь пальцы, оставляя после себя только жгучее напряжение в лёгких. Всё тело сжалось в одной-единственной точке под ладонью Эммрика, и с каждым точным, безошибочным толчком этот огонь расползался всё шире – пробирался под кожу, к костям, к самому нутру, наполняя его нестерпимым жаром, будто изнутри его выжигало заклинание. Движения некроманта оставались теми же – плавными, размеренными, но в этом безупречном ритме чувствовалась хищная целеустремлённость, безжалостно ведущая его за грань. Всё слилось воедино – ритуально точное движение на его бедрах, ревущий гул крови в висках, дрожащая на пределе звенящая тишина, обволакивающая его сознание, пока оно не потеряло границы. Оргазм накрыл его ослепляющей вспышкой. Он пришёл в тот самый миг, когда кислорода не осталось, когда мышцы свело в конвульсии, когда тело выгнулось в последнем, отчаянном порыве – как будто он не кончал, а умирал. Но так и было. Взгляд потемнел, голову заполнила мёртвая, всепоглощающая тишина. Эммрик остался один. Воздух ещё хранил запах горячей кожи, соли и тонкие нити магии, но он уже начал меняться, наполняясь чем-то чужим. Маг ощущал это каждой клеткой.   Его бедра всё ещё обхватывали тело под ним – напряжённые в желании продолжать, не готовые разжаться. Внутри горячо разливалось низменное человеческое доказательство того, что только что происходило.  Ворон лежал без движения. Тихий, пустой. Его грудь больше не вздымалась. Под ладонью – ни единого удара. Кожа, недавно горевшая в поту, теперь остывала, бледнея. Но некромант знал – душа еще рядом. Время побежало, секунда за секундой, но граница между "здесь" и "там" ещё не сомкнулась. Воздух в комнате дрогнул. Магия, которая до этого лежала зелёными потоками, как призрачный туман, вдруг потемнела, потянулась лиловыми разводами. Это был не его цвет. Это был цвет Луканиса. Некромант замер – почувствовал чьё-то присутствие за плечом. Оно не несло угрозы, а было знакомым, без слов ощущалось как: "Я здесь." И магия требовательно зазвучала – тихо, вибрацией в браслетах, в запястьях, в солнечном сплетении, напоминая о времени, о долге. Эммрик поднял руки над телом Луканиса – ладони в разводах золота, губы чуть солёные от пота и дыхания заклинаний. Голос сорвался с губ низким, глубоким тембром, тем самым, которым призывают заблудшие души обратно. Он звал его по фамилии, горчащей смертью. И воздух дрогнул – на границе круга, за пределами свечей, захлопали крылья, хрипло прокаркал ворон. Не по-настоящему, нет – мысленно, будто крик на языке, что понимала только душа. Пространство сгустилось, стало вязким, тягучим, как воздух после грозы – пахнущим озоном и тревогой. И в самом центре груди, где фиолетовая краска уже начинала меркнуть, вспыхнул свет. Едва уловимый, как отблеск на старом серебре. Маг накрыл его ладонью – точно, уверенно, приглашая: возвращайся. Он замер. Не дышал. Слушал. И сердце ударило под его ладонью – внезапно, оглушающе болезненно. Словно изнутри кто-то с силой ударил в грудную клетку. Луканис распахнул глаза – на полном вдохе, дернувшись, будто его вытолкнули обратно в этот мир насильно. Легкие неприятно обдало жаром, словно отвергая воздух, будто тело уже приняло свою участь и противилось продолжению жизни. Следующий вдох дался ему с трудом. Кровь бежала неохотно, обжигая вены пламенем, настолько раскаленным, что оно было похоже на лед. Он вскинул взгляд, расфокусированный, беспокойный. Грудь тяжело вздымалась, кожа – покрытая потом, маслом, следами ритуала – казалась покрасневшей даже сквозь этот налёт. Всё было слишком живым, слишком настоящим. Тело вспоминало себя. – Дышите, – тихо сказал Эммрик. Он всё ещё был на нём. Всё ещё держал ладонь на груди, следил за биением сердца – как будто своим прикосновением мог удержать его в теле. Не отступал. Не позволял ускользнуть. Луканис попробовал вдохнуть глубже, закрыл глаза. И дыхание, тяжёлое, рваное, всё же пришло. – Вот так, – снова прозвучал спокойный, успокаивающий голос, с той глубокой уверенностью, которая удерживает на краю. – Вы все правильно делаете. – Я... видел нас со стороны, – хрипло прошептал Ворон. – Я был там... Пульс выравнивался. Грудь поднималась ровнее, мысли, пусть и ещё спутанные, медленно вплетались в привычную материю бытия. Сознание возвращалось, собираясь из обрывков ощущений и образов. И именно тогда, когда плоть вновь обрела первенство над духом, Луканис остро почувствовал жар над собой. Живой, плотный и горячий на его не до конца опавшей плоти. Эммрик все еще сидел на нем, напряженный, уставший до дрожи. По его бедрам стекала влага, а по напряженной плоти – тонкая нитка смазки, предательски выдавая желание. Его дыхание сбилось, и, странным образом, именно он сейчас выглядел более живым – живым до рези, до жжения в пальцах от необходимости прикоснуться. Луканиса тянуло. Безо всяких оговорок и оправданий. Его тянуло к чужому теплу, к этой истоме, к простому, человеческому и до одури приятному желанию снова слиться с чем-то живым, с кем-то, кто понимает его. Даже если это не было частью уговора. Даже если это – не должно было повториться. Он почувствовал, как возбуждение поднимается вновь. Член начал твердеть внутри хорошо растянутого тела мага, медленно, неумолимо, и рефлекс сработал – попытка отстраниться, отодвинуться, не причинить дискомфорта. Движение, задуманное как осторожный жест, лишь глубже вдавило его в мага. Эммрик, не ожидавший толчка, осел на нём с тихим, сорвавшимся со сжатых губ стоном. Внутри стало теснее, сжалось – так хорошо, так невыносимо реально. Руки Луканиса сами поднялись, завороженные, скользнули вверх, обхватили бёдра – крепко, жадно. Он провёл ладонями по напряжённым мышцам, чувствуя, как те вздрагивают от его прикосновений. Тело отчаянно просило большего. И если бы не этот глухой, сдавленный стон, вырвавшийся у некроманта, Ворон бы остановился. – Извините, – выдохнул он будто чужим голосом. Он не хотел извиняться. Он хотел вгрызаться, овладевать, застывать внутри до дрожи. – Мне прекратить? Эммрик дёрнулся, вздрогнув, как будто с трудом вернул себе остатки сознания. Ритуал выжал из него не меньше сил, чем из Луканиса. Но тело – о, тело было честнее. Оно жаждало. Оно пульсировало над ним, будто уговаривало, молило, искало разрядку. Каждый нерв под кожей мага пылал – он то и дело непроизвольно сжимался внутри, словно достаточно было ещё пары толчков, пары ласковых движений, чтобы он рухнул в бездну вместе с ним. В его глазах уже не было некромантской магии и магии в целом. Карие, как у самого Луканиса, они смотрели прямо в него – алчущие ровно того же, чего и сам Ворон. – Ни в коем случае, – ответил маг, позволяя себе расслабиться в чужих руках. Луканис выдохнул короткое «ох», будто удар пропустил. Желание вспыхнуло с новой силой, обжигая до костей. Он задержал движение в самой глубокой точке, сжав челюсти от того, как мало этого было – неприлично, до боли мало. Его пальцы вжались в талию мага, будто проверяя, выдержит ли. Затем – осторожно, насколько только позволяло состояние – он опрокинул Эммрика на спину. Он не мог больше бороться с этим. И, если уж быть честным, он даже не пытался. Его сдержанность была жалкой, показной, нужной лишь, чтобы не разрушить того, кого сейчас хотел довести до конца. Эммрик оказался подмят под него легко, будто это было ожидаемо с первой произнесённой формулы заклинания. Всё его тело отзывалось на каждое прикосновение. То, как он раздвинул ноги, как прикусил губу, как выгнулся, будто от боли или желания – было честнее всяких слов. Луканис медленно, с нажимом, вновь приставил себя ко входу, замер на миг. Даже от простого прикосновения его пробрала дрожь – от осознания того, насколько это безумно интимно, насколько тесно. Но ему нужно было больше. Ему нужно было ощутить каждый сантиметр этой горячей, обволакивающей плотности. Первый толчок выбил воздух из лёгких. Губы сжались в напряжённой линии, пальцы сильнее впились в бёдра мага. Боги. Это было слишком хорошо. Чересчур. Эммрик под ним судорожно выдохнул, вздрогнув всем телом. Казалось, его собственное желание настигло его так же резко, как и Луканиса. Он был настолько напряжён, настолько ждал этого, что было видно, как он подается навстречу в ожидании следующего движения. И Ворон не заставил его ждать. Он толкнулся снова, уже менее сдержанно, намеренно глубже, заставляя их обоих прочувствовать всё до последнего. – Создатель... – он сжал челюсти, удерживаясь от стона, который мог бы выдать, насколько сильно его пробрало. – Как приятно вы сжимаетесь... Слова сорвались, минуя разум. И почти сразу он захотел их забрать обратно. Стереть, замять, сделать вид, что не говорил этого, что это неуместно, не с ним. Но Эммрик лишь улыбнулся с теплотой, сквозь напряжённый выдох. – Всё хорошо, – ответил он тихо, между легкими толчками. – Продолжайте. Ваша душа пока не обрела вновь… оков, что были ей свойственны раньше. Оков? О, он и впрямь ничего такого не чувствовал. Ни телесных – удерживая человека, которого так уважал, за бедра и насаживая на себя с рвением, от которого перехватывало дыхание. Ни мысленных – наслаждение от горячей, влажной, живой плоти затмевало всё. Ни даже устных – потому что следующее признание вновь сорвалось с губ прежде, чем он успел обдумать его: – Ты так полон жизни… – Луканис судорожно втянул воздух, срываясь с привычного "вы" на то, что было ближе, роднее, – …что это почти невыносимо. Эммрик чуть нахмурился. Не от обращения, а от особенно глубокого, напористого толчка, пробежавшего по его нервам жаркой, почти болезненной вспышкой. Луканис почувствовал это – как внутри маг сжался крепче, а снаружи его тело, напротив, приняло его легче, как будто само просило продолжения. – Могу я…? – он хотел спросить об обращении, хотел убедиться, что это позволительно. Что в этот уязвимый для обоих момент он может быть ближе. Но маг не дал ему договорить. – Можете. Луканис застыл на мгновение, а затем толкнулся вперед сильнее, плотно прижимаясь пахом к горячему телу под собой. Ему будто дали карт-бланш, и он не собирался его упускать. Не тогда, когда ему позволяли взять всё. Когда тело под ним было мягким, податливым, отвечающим на каждое движение – и его можно было брать, брать снова, грубее, жаднее. – Могу я поцеловать тебя? – хрипло уточнил он, почти не замечая, как его собственный голос ломается от желания. Ответом была слабая, но определённая улыбка. Эммрик и сам едва сдерживался, его дыхание сбивалось, его тело выгибалось навстречу, требуя большего, приближая себя к разрядке. – Да. Прошу вас. Он опустился к нему медленно, проживая этот момент, будто впервые за долгое время ему было разрешено что-то большее, чем просто телесное удовольствие. Может быть, даже коснуться души, в существование которой он ещё час назад не верил. И когда их губы сомкнулись в глубокий, влажный, по-настоящему голодный поцелуй – Луканис осознал, что это стало его окончательным падением. Он целовал его так, словно ритуал всё ещё продолжался, словно этот поцелуй – не менее важная часть таинства, чем их сплетённые тела. Словно вкус некроманта на его языке был последним, что он хотел бы почувствовать перед гибелью. Он тянулся ближе, смелее, ловил его дыхание, впивался, глушил собственные и чужие стоны, выжимая каждую крупицу удовольствия из этого момента. Эммрик сжимал его плечи сильнее, ногтями впиваясь в кожу, не желая отпускать. Ворон и сам чувствовал это – знал, что маг, возможно, любил сантименты, нежность, размеренность, но сейчас они оба жаждали другого. Влажные губы, жадные толчки, смятое дыхание, и вся эта беспорядочная, неряшливая чувственность – всё складывалось в единую, неудержимую потребность довести это до конца. Ещё пару движений — и он уже почти не мог сдерживаться. Под ним Эммрик выгнулся, принимая его до конца, с силой сжав мышцы внутри. Горячо. Тесно. Почти до боли — приятной, раскрывающей. Дыхание сперло и Луканис не сразу осознал, что снова забыл как дышать. Он вжимался в Эммрика всем телом, чувствуя, как живот скользит по размазанным остаткам масла и краски, по вспотевшей коже. Толкнулся глубже. Ещё. И еще. Ворон наклонился, обхватил ладонью его член — твёрдый, влажный от смазки — и сжал, проводя пальцами по всей длине, чуть подкручивая у головки. Эммрик охнул, бёдра дёрнулись навстречу, а внутри всё сжалось так резко, что Луканис застонал, почти сорвавшись. Казалось, в этой новой жизни, в её начале, было что-то почти священное. Нематериальное — и такое плотское одновременно. — Ещё… — сорвалось с губ Эммрика так хрипло, что у Луканиса подкосились бы колени, если бы он стоял. И он почувствовал это — дрожь под пальцами, судорожные выдохи, беспорядочные, почти бессмысленные, слова. Маг содрогнулся, тело выгнулось, вытягивая из Ворона последние остатки самоконтроля. Он сжал чужие бёдра, вошел до конца, вновь наполняя его — глубоко, горячо, с таким протяжным стоном, будто выдохнул саму смерть из лёгких. — Эммрик…

~~~

Магия ритуала медленно отступала, растворяясь в воздухе, будто нечто невидимое и древнее наконец насытилось и отступило, позволив им остаться наедине с тишиной и собственными мыслями. Осталась только истома. Сердце Луканиса билось ровно, спокойно, как никогда раньше. Он не сразу заметил, что Эммрик смотрит. Глаза мага были спокойны, ясны, и только уголки губ дрожали от сдерживаемой улыбки – не насмешки, а скорее... профессионального интереса. – Вы… в порядке? – спросил маг осторожно, почти нежно. – Я понимаю, вы только что вернулись к жизни, но… я всё же не могу удержаться. Вы что-нибудь видели? Там? Луканис коротко усмехнулся, закрывая глаза и запрокидывая голову назад. – Сначала душ. Потом кофе. А потом – всё, что хотите. – Прекрасная последовательность, – рассмеялся Эммрик, садясь и безуспешно пытаясь привести волосы в порядок. Кожа его была вся перепачкана пигментами и прочими следами ритуала – и не только ритуала. И всё же он не спешил прикрываться, бесстыдно потягиваясь и разминая мышцы, как если бы находился один. Луканис поднялся на локте, откинув прилипшие пряди со лба. – А в ответ я хочу услышать, как убить кого-то... окончательно. Так, чтобы ни одна душа не вернулась. Эммрик оживился почти мгновенно. Он по инерции выпрямил спину, взгляд его заблестел. В этом не было ни тени шока – только искренний интерес, как у учёного, которому наконец задали нужный вопрос. – Ах, вы об этом, – сказал он с тем самым мягким, вкрадчивым тоном, в котором всегда пряталась опасность. – Есть пара способов... – Способов, – уточнил Луканис, чуть прищурившись, – не предполагающих секса в качестве ритуального компонента. Эммрик изобразил оскорблённую задумчивость. – Тогда... один. И тот – чудовищно скучный. – Меня устроит, – усмехнулся Луканис, откидываясь на покрывало. – Главное, чтобы работало. – О, уверяю вас, работает. Но я всё равно расскажу и про второй. В образовательных целях. – С подробностями? Эммрик улыбнулся широко, невинно, как будто они обсуждали чайный сорт. – С иллюстрациями. – Договорились, – кивнул Ворон. – Только сначала – кофе. Без него у меня отмирает мотивация. – Боже, и вы ещё меня считаете избалованным, – отозвался Эммрик. – Идемте, пока я не передумал делиться секретами. Луканис встал вслед за ним. Оковы спали. Осталось только лёгкое ощущение свободы, как после успешного прыжка с высоты – когда воздух в лёгких, сердце в горле, а земля ещё далеко. И ни одному из них не хотелось разрушать это ощущение.