Rewrite the Stars

Солнце низко висело над горизонтом, заливая небо золотым куполом и приближаясь к закату. Парк был залит тёплым светом, отбрасывавшим длинные тени на поле, где Джун Хо, Ин Хо и Ын Чжон в очередной раз устроили хаотичный футбольный матч. Эшин тихо сидела на обветшалой скамейке, положив на колени раскрытый блокнот для рисования. Она с интересом смотрела на поле, пока Джун Хо кричал на Ын Чжон, чтобы та преградила путь для Ин Хо. — Да двигайся ты уже! Он сейчас проскочит мимо тебя! — рявкнул парень, и его голос задрожал от раздражения. Ын Чжон резко развернулась и уставилась на него: — Тогда, может быть, ты хоть раз в жизни попробуешь встать на защиту, гений! Они обменялись резкими выпадами: Джун Хо драматично и обвинительно указал пальцем, а девушка, не растерявшись, ответила ему оскорблениями. Пока они препирались, Ин Хо перешёл на бег трусцой и осуждающе посмотрел на брата. — Да, Джун Хо, — крикнул Ин Хо, качая головой. — Хватит на неё кричать. Если будешь так разговаривать с девушками, то останешься холостяком навсегда. Джун Хо крикнул в ответ что-то неразборчивое, вероятно, с сарказмом, а Ын Чжон просто закатила глаза, явно не обращая на это внимания. Эшин едва заметно ухмыльнулась про себя, приподняв уголки губ. Эта сцена была ей знакома: успокаивающий хаос, который всегда разворачивался одинаково, как в детских воспоминаниях. Затем в её мысли вмешался тихий голос. — Можно мне здесь сесть? Она обернулась и увидела Ки Хуна, который стоял рядом со скамейкой и вопросительно показывал на свободное место. — Конечно, — сказала она и подвинулась, чтобы он смог сесть. Он тихо пробормотал «спасибо» и сел, устремив взгляд на поле, где Джун Хо теперь переключился на Ин Хо. Эшин слегка откинулась назад и молчала, пока мужчина не заговорил снова. — Эшин-сси, — начал он неуверенным голосом. — Можно тебя кое о чём спросить? Она бросила на него косой взгляд. Его тон был осторожным, почти слишком вежливым. — Это немного личное, — добавил он, нервно сцепив руки. — Так что… пожалуйста, не думай, что обязана отвечать. Она приподняла бровь, слегка удивлённая его осторожностью. В наши дни она нечасто сталкивалась с такой мягкостью. Большинство людей задавали вопросы из любопытства. Ки Хун, похоже, спрашивал из искренней заботы. — Хорошо, — ответила она, заинтригованная. — Продолжай. Повисла короткая пауза. Ки Хун не сводил глаз с поля, как будто, если он посмотрит на неё, то вопрос станет ещё тяжелее. — Я всё думал об этом после нашего разговора в твоей машине... — медленно произнёс он. — Что случилось с тем человеком, с которым ты должна была встретиться... в том месте, о котором ты говорила раньше? В условленном месте? Эшин моргнула. Этот вопрос застал её врасплох не потому, что она чего-то не помнила, а потому, что она не ожидала, что кто-то поднимет эту тему. С тех пор прошло десять лет. Это воспоминание было погребено под слоями жизни, осталось нетронутым и намеренно невысказанным. Ки Хун, должно быть, почувствовал её нерешительность, потому что тут же добавил: — Ах, прости. Наверное, я перегнул палку. Но девушка лишь тихо рассмеялась, заправила волосы за ухо и покачала головой. — Нет, нет. Всё в порядке, — сказала она тихим, но ровным голосом. Её взгляд снова устремился на футбольное поле, хотя мысли уже были где-то далеко. — Хм… с чего бы мне начать? Она никому раньше не рассказывала эту историю, по крайней мере, не совсем полностью. И всё же что-то в спокойствии и искренности мужчины наводило на мысль, что, возможно, стоит наконец открыться и рассказать об этом. Эшин медленно выдохнула, как будто сдерживала дыхание годами. — Ну... — начала она, погружаясь в воспоминания. — Всё началось двадцать лет назад...    

***

  Когда Го Эшин впервые встретила Ким Хве Сона, им обоим было по двенадцать лет и они учились в выпускном классе начальной школы. Это было время, когда большинство детей наслаждались привычным укладом жизни, не подозревая, насколько скоротечными окажутся эти моменты. Эшин никогда не была из тех девочек, которые слишком громко смеются или носятся по детской площадке толпой. Она тихо плыла по течению, была спокойным наблюдателем на краю мира, а её альбом для рисования всегда был под рукой, как верный друг. Пока другие школьники делились секретами за перекусом или передавали друг другу записки, сложенные в крошечные треугольники, Эшин выражала свои мысли с помощью карандашных линий и акварельных пятен. Страницы её блокнота были заполнены сказочными пейзажами, фрагментами воображаемых миров, которые казались ей гораздо интереснее того, что происходило вокруг. На уроках она редко поднимала руку. Вместо этого она утыкалась в учебник, где на полях, словно цветы в трещинах, распускались крошечные рисунки. Не то чтобы она не любила людей, просто они были ей не нужны. Для Эшин одиночество было не страданием, а безмятежностью. Поэтому она оставалась незамеченной, словно фигура на заднем плане чужой картины. И она была вполне довольна таким положением. После уроков, когда классы пустели, а эхо смеха затихало в коридорах, Эшин часто оставалась в школе. Пока её одноклассники выбегали за ворота в объятия ожидающих их родителей, она тихо пробиралась к скамейке под старым деревом гинкго рядом со школьным двором. Там она сидела, болтая ногами, с альбомом для рисования на коленях и карандашом в руке. Она наблюдала за тем, как мир разворачивается перед ней в замедленной съёмке. Пчела изящно садится на одуванчик, её лапки покрыты золотистой пыльцой. Мимо проходит женщина с маленькой пушистой собачкой, которая лает на собственную тень. Силуэты матерей с ланчбоксами и отцов с рюкзаками детей. Эшин наблюдала за ними всеми, иногда запечатлевая их такими, какими она их видела, а иногда превращая обыденное в нечто фантастическое. Пчелы превращались в бронированные дирижабли, а собаки — в мифических зверей с крыльями и мерцающими хвостами. Проходившие мимо взрослые иногда останавливались и перешёптывались. Некоторые качали головами и с жалостью в голосе говорили, как грустно, что такая маленькая девочка сидит здесь одна и смотрит, как другие дети идут домой, где их ждёт горячий ужин и тёплые объятия. Некоторые, не зная её имени, предполагали, что с ней что-то не так. Но Эшин ничего этого не слышала. Точнее, ей было всё равно. Их слова не имели значения в мире, который она создавала на полях каждой страницы. В этом мире она никогда никого не ждала. Она отправлялась в приключения, летала по небу над городом на спине механического феникса или плавала с морскими драконами в подводных царствах света. Она не была той, кого бросили. Она была той, кто осталась, потому что ей было что рассказать. И в этой тишине после уроков, в которой другие видели одиночество, Эшин нашла убежище. Место, где никто не мог добраться до неё или погасить искру её воображения. Этот день был похож на любой другой. Девочка сидела под старым деревом гинкго, и его золотистые веерообразные листья тихо шелестели на вечернем ветру. Солнце уже садилось, заливая потрескавшийся асфальт детской площадки тёплым янтарным светом. Она устроилась в своём обычном уголке, положив на колени альбом для рисования и слегка постукивая карандашом по странице. Где-то неподалёку снова закричали мальчики. Их голоса становились громче от резкой энергии соперничества. Быстрый взгляд сказал ей все, что нужно было знать, они снова играли в эту игру. На пыльной земле была выцарапана арена, в грязи были нарисованы фигуры: круг, треугольник и квадрат. Они называли это "Игрой в кальмара". Игра в атаку и защиту, где правила были такими же хаотичными, как и сами мальчики. Пихаться, тащить, отбивать. Они с безрассудством бросились в игру, размахивая руками и ногами и разбрасывая грязь. Эшин не поняла, в чём суть соперничества. Она никогда этого не понимала. Однажды она услышала, что победитель будет признан «самым мужественным» среди них, как будто этот титул что-то значил в возрасте двенадцати лет. Она считала всё это нелепым и бессмысленным. Но, с другой стороны, они, вероятно, думали так же, когда она тихо рисовала под деревом. Итак, она, как обычно, проигнорировала их. Её карандаш обвёл едва заметные очертания парящего города, подвешенного на воздушных шарах и увитого лианами. В её воображении игровая площадка превратилась в джунгли, школьное здание — в полуразрушенные руины, заросшие плющом, а мальчики стали лишь фоновым шумом для её воображаемых приключений. Она не знала, как долго рисовала. Когда она погружалась в свой мир, время всегда словно замедлялось. Затем сквозь шум прорвался резкий голос. — Эй, осторожнее! Эшин едва успела поднять голову. Мимолётное движение, вспышка красного, а затем бум. Мяч врезался ей в руку, сбив альбом для рисования и карандаш с колен. Альбом с тихим стуком упал на землю, страницы раскрылись, а карандаш откатился на несколько метров. Эшин вздрогнула, но не заплакала. От удара в руке быстро разлилась боль, но её раздражало не это, а то, что ей помешали. Её мир в одно мгновение рухнул из-за такой глупости, как игра. Она прищурилась, глядя на группу мальчиков, застывших на месте посреди двора. Один из них подталкивал другого локтем. — Иди и забери его, — прошипел он тихим, но настойчивым голосом. Другой отпрянул, пробормотав: — Ни за что. Она страшная. Лицо Эшин слегка помрачнело, когда она встала и стряхнула пыль с альбома для рисования, осматривая испачканные страницы. Ничего не было испорчено, но момент был упущен. — Фу, хватит уже. Вы такие слабаки, — голос прервал нерешительное бормотание. Один из мальчиков шагнул вперёд, расталкивая остальных. Группа расступилась, пропуская его, более чем готовая позволить кому-то другому взять на себя риск. Он без колебаний подошёл к Эшин и, наклонившись, поднял мяч и её карандаш. Засунув мяч под мышку, он стряхнул пыль с карандаша, словно тот был хрупким, и протянул его ей. — Прости за это, — просто сказал он. Девочка настороженно посмотрела на него. Она молча взяла карандаш, но её взгляд был полон любопытства. Его же взгляд упал на раскрытый альбом для рисования, где на странице был изображён один из её незаконченных рисунков. Это был тот самый город, состоящий из облаков и башен, которые, казалось, парили в воздухе, удерживаемые лианами, за которые держались гигантские птицы. Он удивлённо приподнял брови: — Ого. Это ты нарисовала? Она ответила не сразу, не понимая, дразнит ли он её или действительно впечатлён. Он, похоже, заметил её нерешительность и быстро добавил: — Я серьёзно. Это действительно круто. В его голосе слышалась какая-то нервозность, как будто он не привык делать людям комплименты или боялся, что она его отошьет. — Кстати, меня зовут Ким Хве Сон, — сказал он с застенчивой улыбкой. — Я просто подумал, что твои рисунки... ну, знаешь, потрясающие. Эшин моргнула, всё ещё не зная, что ответить. Взрослые иногда хвалили её работы, но их слова всегда казались пустыми похвалами, призванными подбодрить, а не понять. Здесь всё было по-другому. Хве Сон посмотрел на её набросок и действительно увидел его. — Спасибо... — тихо сказала она. — Меня зовут Го Эшин. Хве Сон кивнул: — Приятно познакомиться, Эшин-а. Продолжай рисовать, хорошо? И с этими словами он развернулся и побежал обратно на поле, крича остальным, чтобы они подавали мяч ему. Его смех присоединился к шуму игры, лёгкий и беззаботный. Впервые за всё время Эшин не сразу вернулась к своему альбому для рисования. Её карандаш замер, но взгляд оставался прикованным к полю. К нему. Она смотрела, как Хве Сон с неистовой энергией бежит по грязи, а его голос, бесстрашный, громкий и свободный, разносится над остальными.   В следующий раз они встретились много лет спустя, и уже не были детьми. Старшая школа умела выжимать из юности всю сентиментальность. На смену игровым площадкам пришли бетонные, а беззаботные игры вроде «Игры в кальмара» и «Пряток» давно ушли в прошлое, погребённые под растущими ожиданиями и негласными социальными правилами. Мальчики теперь соревновались на футбольных полях или баскетбольных площадках. Их энергия направлялась на то, что считалось более подходящим для их возраста. Девочки же сосредоточились на учёбе, модных тенденциях в сфере красоты или социальной иерархии. Одни зацикливались на оценках, другие совершенствовали подводку для глаз, глядя в зеркало в туалете между уроками. В пятнадцать лет рисунки Эшин тоже изменились. Причудливые наброски драконов и крылатых существ превратились в более сложные работы: портреты, городские пейзажи, выразительные зарисовки света и тени. Теперь у её творчества была цель. Она рисовала не для себя. Она рисовала для своего будущего, формируя портфолио, которое, как она надеялась, откроет ей двери в художественный университет, где не было места шуму. Это был нетрадиционный путь, особенно в обществе, где «успех» часто измерялся поступлением в престижные университеты и стабильной карьерой. Родители были против. Они называли это хобби, из которого можно вырасти. Они предлагали ей заняться юриспруденцией, медициной или инженерным делом — чем угодно, только не «голодающим художником». Но Эшин продолжала рисовать, держа в руке карандаш, даже когда их протесты становились всё громче. Школьная иерархия также не проявляла милосердия к тем, кто не вписывался в её аккуратные рамки. Даже одетая в такую же тёмно-синюю форму, как и все остальные ученики, Эшин выделялась. Не только из-за своей природной красоты, но и потому, что она не притворялась той, кем не была. В то время как другие девочки сжимали в руках учебники или косметички, у Эшин под мышкой всегда был альбом, углы которого были потрёпаны, а края испачканы углём и краской. И за это она стала мишенью. Издевательства начались с малого: шёпота за спиной, косых взглядов, жестоких смешков, когда она проходила мимо. Но со временем всё стало серьёзнее. Иногда они проливали воду на её открытые страницы, превращая часы кропотливой работы в серые лужицы. В другой раз они вырвали страницу прямо из её альбома, когда она отвернулась. Однажды они выбросили целый альбом в мусорное ведро и смеялись, пока она стояла как вкопанная, глядя на свои мечты, смятые среди оберток от еды и использованных салфеток. Эшин никогда не реагировала, не плакала и не жаловалась на них. Если жаловаться, то станет только хуже. Она знала, как это работает. Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее они давят. Итак, она терпела. Молча. Она говорила себе одно и то же: Ещё несколько лет. Поступлю в художественный университет, и тогда всё это закончится. В начале нового семестра поначалу ничего не изменилось. Эшин вышла из внутреннего дворика, крепко прижимая к груди альбом для рисования. Послеполуденное солнце лилось в окна холла, отбрасывая длинные тени на пол коридора. Она всё ещё была погружена в рисунок, который только начала: спокойная композиция с ивой, склонившейся над водой. Резкий звук смеха вернул её к реальности. Она не ожидала, что её толкнут. Одна из девушек, проходя мимо, толкнула Эшин плечом, заставив её отшатнуться. Её альбом выскользнул из рук и заскользил по полированному полу, переворачивая страницы, пока не остановился. — Упс, — сказала девушка с притворной нежностью, самодовольная ухмылка скривила её губы. — Я тебя не заметила. Остальные захихикали, кружа вокруг неё, как стервятники, и шепча что-то жестокое так, чтобы их было слышно. Одна из них наклонилась, чтобы дотянуться до альбома, и кончиками пальцев задела страницы, словно собираясь порвать их просто ради забавы. — Ого, — пробормотала одна из них, — Всё ещё рисуешь эти странные картинки? Как мило. Эшин молчала, сохраняя невозмутимое выражение лица, хотя по шее у неё разливался румянец от унижения. Новый голос нарушил напряжённую тишину: — Чем вы там занимаетесь? Группа замерла. Ким Хве Сон стоял на краю образованного круга, лениво перекинув школьную сумку через плечо и недовольно хмурясь. Девушки переглянулись, их улыбки померкли. Одна из них неуверенно рассмеялась: — Расслабься, мы просто дурачились... — Ага, — сухо ответил Хве Сон, даже не взглянув на них. — Не стоит. Его тон не был агрессивным, но в нём чувствовалась сила, которая ясно давала понять, что он не будет повторять дважды. Несколько девушек неохотно пробормотали что-то и бросили на Эшин сердитые взгляды, после чего разошлись и скрылись в коридоре. Хве Сон опустился на колени и осторожно поднял альбом для рисования, стряхнул с него невидимую пыль и перевернул. Он с любопытством просмотрел страницу, а затем удивлённо поднял глаза. — Эшин? Она выпрямилась, отряхнула юбку и осторожно взяла у него альбом. — Да, это я. На мгновение воцарилась тишина, а затем он снова заговорил, и на его лбу появились морщины узнавания. — Меня зовут Хве Сон. Ким Хве Сон. Мы, э-э... познакомились очень давно. Под деревом. В начальной школе. Эшин моргнула, а затем тихо выдохнула: — Я помню. Парень усмехнулся: — Не знал, что в этом году мы учимся в одном классе. Твои рисунки стали намного лучше. Что-то в его улыбке обезоруживало. Это была не та самоуверенная улыбка, которую некоторые парни носят как броню, а тёплая и знакомая. С того дня что-то изменилось. Хве Сон никогда не афишировал это. Он не садился рядом с ней на занятиях и не провожал её до столовой. Но Эшин замечала, как он ненавязчиво держался рядом, как в коридоре становилось немного тише, когда он проходил мимо, как никто не беспокоил её, когда он был рядом. Когда кто-то «случайно» ронял её вещи со стола, Хве Сон первым протягивал их обратно, не говоря ни слова. Если шёпот становился резким или жестоким, он появлялся, прислонившись к стене или листая книгу, — достаточно близко, чтобы передать сообщение: Не стоит. Он никогда этого не разглашал, и она тоже. Их дружба развивалась постепенно, как чернила, медленно растекающиеся по бумаге. Эшин никогда не отталкивала Хве Сона. Она мало говорила, но слушала, и парень, похоже, не возражал против того, что она предпочитала молчание разговору. Более того, он, казалось, понимал это. Там, где другие заполнили бы паузы неловкой болтовнёй, Хве Сон позволял тишине царить между ними, как общему языку. В эти моменты тишины, когда они вместе занимались в библиотеке или обедали под деревьями, между ними происходило что-то невысказанное. Возможно, доверие. Это было своего рода понимание, которое не нужно было обозначать. В течение следующих двух лет они стали неотъемлемой частью жизни друг друга. Хве Сон замечал, когда у неё заканчивались карандаши, помнил её любимое лакомство и всегда занимал для неё место в библиотеке. Эшин, в свою очередь, стала с нетерпением ждать его компании. Она больше не закрывала свой альбом для рисования, когда он был рядом. Иногда она даже позволяла ему листать его. К выпускному классу их дружба стала чем-то тёплым и непринуждённым. Но по мере приближения вступительных экзаменов в университет и усиления стресса, окутавшего всё вокруг, даже самые обыденные дни казались тяжелее. Однажды в пятницу после занятий к её парте подошёл Хве Сон. В его глазах горел любопытный огонёк, а в руке он держал сложенный конверт. — Я видел, что в эти выходные в Сеуле будет специальная выставка, — небрежно сказал он, кладя конверт на ее стол. — Купил нам билеты. Эшин моргнула, немного растерявшись. Она взяла конверт и осторожно вскрыла его. Внутри лежали два толстых глянцевых пропуска с характерной эмблемой «Мир сквозь призму холста» — международной передвижной выставки, на которой представлены шедевры из знаковых музеев мира. У нее перехватило дыхание. — Это та самая галерея? — спросила она, поднимая на него взгляд, и в её голосе прозвучало недоверие. Хве Сон слегка нервно улыбнулся. — Да. Та самая. Я слышал, что они покажут «Империю света» Магритта. Оригинал, — он сделал паузу. — А не копия. Глаза Эшин расширились, когда она снова посмотрела на билеты, почти боясь, что они исчезнут. — Хве Сон... где ты вообще достал их? Это невозможно. Он одарил ее застенчивой улыбкой, кончики его ушей покраснели. — Потянул за кое-какие ниточки. Мой двоюродный брат работает в отделе планирования мероприятий. Хотя это было нелегко. Сначала девушка ничего не сказала. Она держала билеты в руке, как что-то хрупкое, и её пальцы касались выпуклых букв. Затем, не говоря ни слова, она встала и порывисто обняла его. Хве Сон застыл от неожиданности, но лишь на секунду. Он нежно обнял её, неуверенно, но тепло, и тихо рассмеялся ей в ухо. — Я думал, что ты будешь счастлива, — пробормотал он. Она отстранилась, её глаза сияли, а обычное спокойное выражение лица на мгновение сменилось чистой, неподдельной радостью. — Счастлива? — эхом отозвалась она, затаив дыхание. — Это всё, что я когда-либо мечтала увидеть. Даже когда была маленькой. Парень наблюдал за ней, застигнутый врасплох тем, какой сияющей она выглядела, когда отбрасывала бдительность. — Что ж, — сказал он, стараясь говорить небрежно. — Я подумал, что ты заслуживаешь увидеть своих кумиров вблизи. Тогда я заеду за тобой. В субботу утром? Она быстро кивнула, а затем кивнула медленнее, всё ещё не до конца придя в себя. — Да, — сказала она, прижав билеты к груди. — Я буду готова.   Посещение галереи началось под гул двигателя мотоцикла. Хве Сон ждал у жилого комплекса, где жила Эшин, оседлав свой мотоцикл и прижав шлем к груди. Ранний утренний свет отражался от окон, когда девушка подошла, плотно закутавшись в шарф. Она остановилась перед ним, нерешительно переводя взгляд с мотоцикла на него. — Ты в этом уверен? — спросила она, приподняв бровь. Парень ухмыльнулся и протянул ей второй шлем: — Поверь мне. Это самый быстрый способ преодолеть пробки в Сеуле, к тому же так гораздо веселее. Эшин неохотно взяла шлем, но улыбнулась, надевая его. Сев позади него, она на мгновение замялась, прежде чем обнять его за талию. Мотоцикл взревел, и они помчались навстречу свежему ветру, а город остался позади. К тому времени, как они добрались до музея, её волосы растрепались, а щёки раскраснелись от ветра. Но её глаза блестели от волнения. Как только они вошли в тихую галерею, всё остальное отошло на второй план. Здесь было прохладно, тихо и светло. Глаза Эшин расширились от удивления, когда они вошли в первый выставочный зал, где на холсте за холстом взору представали впечатляющие формы, созданные с помощью масла, чернил и красок. — Ого, — выдохнула она. Сама того не осознавая, она начала взволнованно говорить. Она рассказывала о технике рисования, о том, как художник накладывал свет, чтобы передать движение, или о том, как композиция затягивает взгляд по спирали. Она говорила о символизме, тоне, негативном пространстве. С каждой картиной, которую они рассматривали, у неё появлялось всё больше слов. В этом не было актёрской игры, только искренняя, неприкрытая страсть. Хве Сон всё это время оставался рядом с ней, тихо кивал и не сводил глаз с её лица и картин. Его взгляд был спокойным и тёплым, он внимательно слушал её объяснения. На середине второй галереи девушка внезапно остановилась. Она покраснела, осознав, что произошло. — О, прости. Я что-то разошлась, да? — Она смущённо опустила глаза. — Я не хотела так много говорить... Парень тихо усмехнулся и покачал головой. — Не извиняйся, — сказал он. — Ты оживляешься, когда говоришь об искусстве. Это... приятно видеть. Эшин посмотрела на него, застигнутая врасплох его словами. Она приоткрыла губы, словно собираясь что-то сказать, но ничего не вышло. Она лишь слегка улыбнулась, почти застенчиво, и кивнула. Они продолжили осматривать экспонаты, не торопясь. Эшин время от времени возобновляла свои комментарии, теперь более тихие, но всё ещё полные восхищения. Они шли дальше, пока не добрались до центральной части выставки. Империя Света. Картина одиноко стояла на стене, обитой бархатом, и была освещена прожектором, который, казалось, падал из ниоткуда. День и ночь сосуществовали в сюрреалистической тишине: голубое дневное небо над тёмной улицей, где на фоне ночи горел одинокий уличный фонарь. Эшин застыла, не сводя глаз с холста. Она вцепилась пальцами в ремень сумки, пытаясь постичь невероятную логику мира Магритта. Для неё это была не просто картина. Это было доказательство того, что противоречия могут быть прекрасны. Что парадокс может быть поэзией. Она долго молчала. Наконец Хве Сон нарушил молчание: — Эшин-а, я должен тебе кое-что сказать. Девушка медленно повернулась к нему. Её лицо всё ещё было озарено восхищением от картины. — Я... уезжаю за границу, — сказал он. — Меня приняли в университет в Штатах. Я уеду этой осенью. Я вернусь только через четыре года. Она моргнула, и это мгновение тяжким грузом легло ей на сердце. Её губы слегка приоткрылись, словно она хотела что-то спросить, но сначала не смогла произнести ни слова. — Четыре года? — наконец спросила она тихим голосом. Хве Сон кивнул, засунув руки в карманы пальто: — Да. Это хорошая возможность. Но... я не хотел уезжать, не сказав тебе. Тогда Эшин посмотрела на него в упор. Впервые она увидела в мальчике, который раньше подбирал её карандаши, мужчину, перед которым открывалось будущее. Они стояли в тишине галереи, окружённые произведениями искусства, которые преодолели океаны так же, как и преодолеет Хве Сон. — Тогда давай дадим друг другу обещание, — тихо сказала она. Парень слегка приподнял брови: — Обещание чего? — Давай встретимся снова, когда мы закончим университет, через четыре года, — она замялась. — Прямо здесь. В этой галерее. Он посмотрел на неё, и на его лице медленно появилась улыбка. — И когда мы встретимся, — сказал он. — Я надеюсь, что увижу твои работы, висящие в одном из этих залов. Она улыбнулась в ответ, и в её глазах читалась спокойная решимость: — Тогда тебе лучше сдержать своё обещание, Ким Хве Сон. Он молча протянул мизинец. И она сжала его своим.   Письмо с уведомлением о зачислении пришло серым дождливым днём. Эшин помнила, как целых пять минут смотрела на тему письма, прежде чем осмелилась его открыть. Когда она это сделала, у неё перехватило дыхание. Она поступила. Лучший художественный университет в Корее. Её мечта. Она не заплакала, по крайней мере сразу. Вместо этого она сидела в тишине, слушая тихий гул настольной лампы и размышляя. Затем, словно повинуясь инстинкту, она взяла телефон и написала единственному человеку, который безоговорочно верил в неё: Эшин: Я поступила. Прошло некоторое время, так как разница в часовых поясах была существенной, но спустя несколько часов Хве Сон ответил. Хве Сон: Я знал, что ты справишься. Я так горжусь тобой, Эшин. Это простое сообщение осталось с ней. В последующие годы оно служило ей путеводной звездой. Университет оказался именно таким, каким она его себе представляла и чего боялась. Сложным, изматывающим и в то же время воодушевляющим. Дни сливались с ночами, задания накапливались, сон стал редкой роскошью. Но несмотря на всё это, она рисовала. Чертила. Создавала. И где-то между критическими отзывами и испачканными кофе блокнотами она медленно отвоёвывала своё место. Они с Хве Соном поддерживали связь, хотя и нечасто. Их сообщения приходили, как времена года, разрозненные и короткие, но всегда долгожданные. Иногда это был мем, иногда — фотография нового изделия, над которым она работала. Его ответы были вдумчивыми и теплыми, в них всегда чувствовалась та тихая поддержка, которую она так хорошо помнила. И вот однажды февральским утром, за несколько недель до выпуска, это случилось. После занятий преподаватель отвёл её в сторону с редкой для него улыбкой на лице. Одна из её работ, "Невесомость", была отобрана для выставки в международной галерее в Сеуле. Той самой, которую она посещала с Хве Соном много лет назад. Той самой, от которой у неё замирало сердце. Как только она вышла на улицу, где сквозь деревья пробивались солнечные лучи, она отправила сообщение, дрожа от волнения. Эшин: Ты не поверишь. Одна из моих работ будет представлена в галерее xx ноября. В той самой галерее. В той, куда мы ходили в старших классах. Она ждала, сердце бешено колотилось, палец завис над кнопкой. В тот же вечер пришёл ответ. Хве Сон: Что??? Это потрясающе!! Я правда очень рад за тебя. Ты это заслужила, Эшин. Затем последовало ещё одно сообщение, почти как запоздалая мысль, но не совсем. Хве Сон: Кроме того… Я возвращаюсь в Корею. Так получилось, что я прилетаю за день до выставки. Эшин уставилась в свой телефон, и на неё волнами накатывали эмоции: восторг, недоверие... и что-то ещё более запутанное. Изменился ли он? Четыре года — это долгий срок. Он мог превратиться в кого-то, кого она с трудом узнала бы. Он мог стать утончённым и отстранённым или найти кого-то другого. Вопросы «а что, если» возникали один за другим, и их неопределённость кружила голову. Но она больше не была маленькой девочкой с альбомом для рисования. Той ночью, с бешено колотящимся сердцем, она отправила ещё одно сообщение. Эшин: Ты бы... хотел встретиться со мной там? В галерее. Как раньше? Ответ пришёл почти мгновенно. Хве Сон: Конечно. Ни за что бы не пропустил. Она смотрела на эти слова, пока экран не погас, и на её губах появилась лёгкая улыбка. Это было новое начало. Или, может быть, продолжение того, что на самом деле никогда не заканчивалось. На этот раз она сама будет ждать его в галерее. На стенах будут висеть её собственные работы.   Ноябрь пришел серым и безмолвным. В воздухе пахло приближающимся дождём, и Эшин стояла у входа в Сеульскую международную галерею, сжимая в руке ручку закрытого зонта. На ней было кремовое пальто и туфли на низком каблуке, о которых она тут же пожалела. Для ноября было слишком холодно, а для комфорта — слишком много надежд. Её волосы были наполовину собраны в хвост, как она делала в старших классах, когда хотела выглядеть немного «более собранной». Она снова взглянула на свой телефон. Хве Сон: Скоро буду. Заеду за кофе, чтобы взбодриться. Не могу дождаться встречи с тобой. Большой палец Эшин завис над экраном, пока она снова и снова перечитывала текст. Она старалась не выглядеть слишком нетерпеливой, но с самого утра её сердце бешено колотилось. Прошлой ночью она почти не спала. Её настоящие работы должны были быть выставлены. А Хве Сон... Хве Сон уже был в пути. Она изнывала от нетерпения. Мимо неё, входя в галерею, проходили люди — незнакомцы в элегантных пиджаках и шарфах, некоторые с зонтиками, другие с печатными программками выставки. Эшин не двигалась, она хотела увидеть его, как только он придёт. А потом пошёл дождь. Сначала моросящий дождь, от которого пыль на камнях под её ногами превратилась в туман. Затем размеренный ритм. Эшин раскрыла зонт, и над её головой зазвучали тихие капли. Она ждала, глядя на проезжающие машины, и каждая вспышка фар дарила проблеск надежды: может быть, этот, пока свет не исчезал за поворотом. Минуты тянулись как часы. Она переступила с ноги на ногу, скорее чтобы успокоить нервы, чем из-за дискомфорта. Её пальцы крепче сжали ручку зонта. Что она скажет, когда увидит его? «Привет, давно не виделись» — прозвучит слишком легкомысленно. Слишком непринуждённо. «Ты уже поел?» — это было слишком неловко. Слишком официально. Она подумала, что, может быть, стоит просто улыбнуться. Или спросить, не хочет ли он потом вместе пообедать. Они могли бы прогуляться по старой части города и поговорить, как раньше. Она бы рассказала ему о преподавателях, которые слишком сильно на неё давили, и о том, как она плакала из-за картины, которая никак не получалась. Может быть, она бы сказала ему, что скучала. Осознание этого разожгло в её груди маленький огонёк, согревающий её, несмотря на холод. Это чувство было с ней всегда, не так ли? Оно медленно росло из-за текстовых сообщений и воспоминаний, из-за того, что он верил в неё, когда никто другой не верил, и из-за того, что в его голосе её имя всегда звучало нежнее. Она тихо выдохнула, и её щёки заалели. Тогда... Сквозь завесу дождя и движущуюся толпу проступила фигура. Она бежала, спотыкаясь, в отчаянии. Мальчик, промокший с головы до ног, мчался по площади так, словно мир рушился у него под ногами. Его куртка прилипла к телу, насквозь пропиталась водой и бешено хлопала при каждом движении. У Эшин перехватило дыхание. Это был Ким Хве Джун, младший брат Хве Сона. Она инстинктивно сделала шаг вперёд, смущённая и обеспокоенная: — Хве Джун? Что ты... Но он не остановился. Подбежав к ней, он толкнул Эшин с такой силой, что она отшатнулась, едва удержавшись на ногах, а зонтик чуть не выпал из её рук. — Что?.. Хве Джун! — ахнула она. Часть её одежды промокла от дождя. — Что ты делаешь?! Его лицо было мокрым и искажённым от боли, волосы прилипли ко лбу, глаза покраснели и горели. Грудь вздымалась при каждом вдохе. — Это твоя вина! — закричал он хриплым голосом. Эшин замерла. Эти слова ударили её сильнее, чем толчок. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. — Ты... — Хве Джун сжал руки в кулаки. — Ты не понимаешь. Ему не нужно было спешить. Ему не нужно было садиться на этот мотоцикл так рано, но он сказал, что должен тебя увидеть. Он сказал, что обещал. Сердце Эшин упало. Её пальцы задрожали. — Хве Джун... — прошептала она, делая осторожный шаг навстречу. — О чём ты говоришь? Какое-то время мальчик просто стоял и смотрел на неё. Затем его лицо исказилось от боли и поражения. — Он попал в аварию, — тихо сказал он. — По дороге сюда. Его мотоцикл занесло на мокрой дороге... Он быстро заморгал, словно ему было больно произносить эти слова: — Из-за тебя мой хён сейчас в больнице. И это твоя вина, нуна. Мир перестал двигаться. Звуки клаксонов, шаги, шорох раскрывающихся зонтов вокруг неё — всё это слилось в оцепеневший, далёкий гул. Она почти не чувствовала холода, пока дождь стекал по её лицу и волосам. Руки Эшин задрожали. Она медленно, неосознанно разжала пальцы, и зонт с глухим стуком упал рядом с её ногой. Ей казалось, что всё внутри неё рушится. Каждая мысль, каждое проблеск надежды, за которые она цеплялась ещё несколько мгновений назад. Возможность снова увидеть Хве Сона, увидеть его улыбку, услышать его голос. Всё это исчезло, уступив место звенящей тишине. Перед глазами у неё всё поплыло, но не от слёз, а от того, что всё внутри неё начало рушиться. С её губ сорвался вздох. И дождь превратился в снег.  

***

  — В конце концов он не справился, — сказала Эшин, сжимая руки на коленях так сильно, что ногти впились острыми полумесяцами. — В тот день он умер. Слова повисли в воздухе, не решаясь сорваться с губ. Ки Хун ответил не сразу. Он просто сидел рядом с ней в тишине, не торопясь нарушить её. С поля доносились звуки смеха и крики. Приглушённый, обычный хаос: Джун Хо кричит на Ын Чжон, а Ин Хо гоняется за мячом. Жизнь продолжается, как и всегда. Эшин не плакала. Она не плакала уже много лет. Не потому, что не любила Хве Сона, а потому, что со временем горе перестало быть таким сильным. Оно вплелось в ткань её жизни приглушённой болью, которая, как по часам, возникала каждый ноябрь. Она смирилась с этим. По крайней мере, смирилась настолько, чтобы продолжать жить. Она тихо выдохнула, не сводя глаз с поля. — Прошло десять лет, — пробормотала она. — И всё же каждый раз, когда листья начинают золотиться, а в воздухе пахнет дождём, я вспоминаю тот день. Но... Она сделала паузу, а затем повернулась к мужчине и искренне улыбнулась. — ...Я рада, что встретила тебя. И остальных. Джун Хо, Ын Чжон, Ин Хо. Я не ожидала, что... — она запнулась, но продолжила. — Что смогу начать всё сначала. Но быть с вами... это как новая глава. Ки Хун тепло и понимающе посмотрел ей в глаза: — Я рад, что ты осталась. И спасибо тебе... за то, что рассказала мне свою историю. Подул прохладный свежий ветер. Солнце опустилось чуть ниже над горизонтом, залив поле янтарным светом. Где-то на поле Джун Хо споткнулся и выругался, а остальные расхохотались. Эшин посмотрела на них, на настоящее, на будущее. И на этот раз она позволила себе улыбнуться во весь рот. Прошлое всегда будет частью её жизни. Однако впервые за долгое время следующая страница не казалась такой тяжёлой.