Посмотрим, насколько тихим ты сможешь быть... Советник

—знаете, советник, заниматься такими непристойностями в храме самого совершенного владыки Шэньу – недопустимо, — раздаётся горячий шепот на ухо. — тем более, когда в нём так много людей. Не боитесь, что увидят? Мэй Няньцин не отвечал. Да и как бы он это сделал? Ведь его рот зажимает крепкая ладонь, не позволяя и звука издать. А в зале и правда достаточно много последователей небесного императора, что не очень-то и удивительно. Разгар дня, да и в храме Шэньу всегда много людей. В любое время. Благо, сейчас их никто не видит. Они находятся за углом в роскошном храме, где очень много места и точно есть где спрятаться от чужих глаз, так что их совсем не видно. Но вот стоит Мэй Няньцину "издать звук - как это услышат все. Уж очень плохо обернётся это для репутации уважаемого советника государства и наставника самого принца." Руки упираются в стену, царапают её. Одеяния задрали до спины, обнажая нижнюю часть. Ноги дрожат так, что кажется, что он вот-вот упадёт, но Цзюнь-У позаботился и об этом: он крепко сжимал его талию, вжимал своего бедного вассала в стену. Какое счастье встретить ненаглядного спустя 1200 лет. Глаза советника сводились к верху от каждого толчка. А эти толчки были частыми. Грубыми. Жёсткими. Словно его любимый бывший принц хотел отомстить за каждый грёбанный проведённый в одиночестве день, после того, как он его оставил. —вы должны быть благодарны мне за то, что я так любезно закрываю ваш рот рукой, иначе вы бы уже давно сдали себя. За этими словами следует грубый толчок, от которого раздаётся еле слышно мычание. Даже небесный владыка, что находился столь близко, еле смог расслышать этот жалкий звук. А на самом-то деле никакого риска и не было, ведь Цзюнь-У установил барьер, который не даёт услышать, что происходит в его пределах. Но разве это помешает им играть в эту разратную игру? Императору очень уж нравилось так издеваться над Мэй Няньцином, создавать иллюзию того, что их могут заметить. А советника это и заводило. Страх быть пойманным опьянял. Вдруг император замирает, до упора входя в поддатливое тело, от чего советник хнычет в ладонь и сильнее прогибается в спине, но тем самым лишь глубже принимает своего принца. Хотя, куда там глубже-то? —смотри-ка, — на губах Цзюнь-У расплылась улыбка. Он словно резко забыл о формальностях, переходя на "ты". Хотя, какие между ними могут быть формальности? — ты так и затягиваешь меня. Неужели настолько нравится? — медленный, но глубокий толчок. — ну ты не расстраивайся, мне придётся выйти. Но я не надолго, нет... Тихо хмыкнув, владыка отстраняется, разворачивается Мэй Няньцина лицом к себе, а после достаточно резко подхватывает его на руки. Советник вздрагивает, хватается за плечи Цзюнь-У, боясь упасть. Император, совершенно не церемонясь, сжимает бедра возлюбленного, резко входит и продолжает в том же темпе, в котором двигался до этого. Вассалу ведь это безумно нравится, зачем его жалеть? Да и кто жалеет предателей? Мэй Няньцин еле сдерживает громкий стон, жмурится, но после приоткрывает глаза, уголки которых становятся красными, где собирается влага — слёзы. Слёзы удовольствия, не иначе. С губ все же срываются тихие прерывистые звуки. Весь воздух из лёгких вышел с первым же толчком. —м-мой император... — тихо произносит тот, опуская голову на плечо Цзюнь-У и прикрывая глаза, от чего слёзы смачивают ресницы, склеивая их между собой. Какая красота. Рот приоткрыт, губы влажные, ярко-красные от множества поцелуев. Голову кружит от прилива духовной энергии. А ведь его ядро совсем слабое, и как он умудряется все это принять? Ему самому неясно. —посмотрим, насколько тихим ты сможешь быть... Советник.