Мой друг, мой нежный друг...

Родное село, с которым у Александра несомненно связано множество детских воспоминаний, сейчас служило скверным заточением его свободолюбивой музы, бьющейся, словно птица в клетке. Однако ж Пушкин не из тех, у кого быстро остывает племенная душа. Даже в ссылке он писал. Писал долго, усердно, забываясь в мечтах и грëзах о своём бурном прошлом. Скрежет пера по бумаге нисколько не раздражал, а наоборот напоминал поэту, зачем он рождëн. Пророк, говорящий устами самого Бога, обязан был донести до всего людского народа, насколько великолепна литература и её гении-творцы. Писательство – лучшая отдушина для Великого поэта, где его сердцу подвластны все созданные им миры и никто не вправе лишить в них Александра свободы. Единственное, что терзало и без того изувеченную сплетнями и осуждениями общества душу, – воспоминания о былой его дерзости. Молодой, пылкий и наглый Пушкин поставил на уши весь Петербург своей одарëнностью. Им восхищались, с упоением внимая каждому его слову до восхождения Николая I на престол. Теперь его любовные похождения, лицейские друзья, белые ночи, едкий запах алкоголя, игры в карты в местных пабах, чтение стихотворений, порой даже таких, которые нельзя сказать при светских дамах, – всë это могло лишь являться в бредовых сновидениях во время горячки или дневного сна, когда необъятная горесть захлëстывала поэта с головой, а он, подвластный своему сердцу, не способен был ей сопротивляться. В эту ночь Александру не спалось. Строчки нового произведения складывались сами собой, заставляя нервно ворочиться с одного бока на другой. Наконец он вскочил с мятых простыней, пытаясь в непроглядной темноте, окутавшей всё Михайловское село, найти свечу. Как только маленький дрожащий от сквозняка огонëк вспыхнул средь черноты, Пушкин, совершенно ногой, в пелене полудрëма, принялся черкать ещё незабытые строки: «Мой голос для тебя и ласковый и томный...» Поэт с трепетом творил, словно в чудном забвении под руководством своей музы и внезапно нагрянувшего вдохновения. Не раз бывало такое, когда Александр не спал ночами, пытаясь не поддаться соблазнительным чарам Морфея, дабы окончить начатое стихотворение. На сей раз его лирическая песнь посвящена была Пущину, «Первому и бесценному другу». Пушкин бы соврал, если бы сказал, что когда-то их связывали только дружеские узы. Стоило только вспомнить об их шалостях, как тотчас сердце неизбежно начинало биться в ритме скерцо, а пальцы выпускали дрожащее перо, которое падало на поверхность стола с приглушëнным стуком, дыхание предательски учащалось, и поэту казалось, что горло сдавил тяжкий груз вины за то, что он не смог той роковой ночью признаться Пущину в своей безграничной любви и преданности. Не посмел пойти против общества и его законов, оставив между ними глубокую пропасть, в коей сейчас покоилась их юношеская страсть. Друзья поневоле, исступлëнные болью.

***

Бледный свет тусклой луны проникал в окна Царско-Сельского Лицея, не давая юному Саше погрузиться в яркие сновидения, откуда он первоначально черпал вдохновение. Только-только дремота начала брать своё, как раздался тихий стук в дверь. Сердце Пушкина от испуга ушло в пятки, а в голове мгновенно вспыхнули самые разные мистические картинки, от коих делалось ещё страшнее. — Саш, - послышался вдруг тихий шëпот, — Саша! Голос Ивана Пущина Саша узнает всегда. Однако, что заставило его друга бродить по Лицею среди ночи? Знает же, чëрт побери, что их могут наказать, ежели застанут не в своих комнатах. Видимо, Пущину не хватило того случая с гоголь-моголем, и он решил окончательно разгневить Пилецкого-Урбановича, Куницына и остальных преподавателей, которые и так были не слишком благосклонны к Пушкину. Саша медленно поднялся с постели, весь потрëпанный и взъерошенный, в одном спальном одеянии, и на цыпочках подошëл к двери. Стоило ему только потянуть за ручку, как раздался протяжный скрип, отчего он с неприязнью поморщился. На пороге стоял Ваня, одетый в свою форму, пуговицы которой явно были застëгнуты впопыхах. Карие глаза его, словно две маленькие бездны, в коих Пушкин невольно тонул при каждой их встрече, блестели каким-то диким озорством; кудрявые волосы медным ручьëм разлились по макушке до самых ушей, придавая виду ещё большей неопрятности; движения были резкими и рваными, заставляя Сашу недоумевать и гадать над мотивами своего лучшего друга. Тот, не задерживаясь на пороге, толкнул Пушкина в комнату и бесцеремонно вошёл сам. Поведение Вани застало юношу врасплох. — Que se passe-t-il, mon cher ami? - прошептал юноша на французском, наблюдая, как Пущин достаëт из шкафа его одежду. — Саш, одевайся. - Ваня указал на постель, где теперь лежала лицейская форма, — На берегу всё скажу. Около Лицея протекала небольшая, слегка бурная речка, подле которой друзья иногда уединялись во время перерывов между занятиями, болтая друг с другом обо всём, что взбредëт в голову. Саша нередко рассказывал некоторые свои сочинения, которыми Пущин по-настоящему восхищался, называя юного поэта чистым гением. Как бы то ни было, они ни разу не покидали пределы своих комнат ночью. К тому же, чаще всего именно Пушкин был инициатором каких-то обескураженных идей, куда непременно втягивал Ваню. Сейчас же всё с точностью наоборот. Саша, не промолвив более и слова, стал переодеваться. Пущин, в свою очередь, спрятался в тени на другом конце комнаты, сделав вид, что отвернулся. На самом же деле он пристально наблюдал за каждым движением Пушкина. Как тот неспеша стягивает с себя клетчатую рубашку, заменяя её белоснежной блузой. Ах, одному только ему известно, насколько прекрасен Саша своим телом и, впрочем, не только им. Но он тут же себя одëрнул от подобных пошлых мыслей и пристыдил. Нет, пока что они друзья. Он ещё не сделал то, что задумал. Ещё через пару мгновений Пушкин надел брюки и застегнул их, но для этого понадобилось больше времени, нежели обычно, ведь глаза ещё были непривыкшими к кромешной темноте, даже с учëтом того, что в окно попадали просветы лунных лучей. — Оставляй так, - не вытерпел Пущин, хватая Сашу за руку. Юноши не стали надевать на себя обувь, дабы как можно тише ускользнуть из стен учебного учреждения, не попавшись в руки учителям. Они прокрались к выходу и, аккуратно приоткрыв дверь, вылезли через маленькую щель, чтобы скрип от неё был настолько тихим, насколько было возможно. Затем, совсем босые, парни зашагали по холодной траве, приятно щекочущей ноги. Полная луна сопровождала каждый их шаг, словно безмолвный надзиратель и сторож их покоя. Пушкин и Пущин, всё также держась за руки, дошли до речки. Её журчание благотворно действовало на обоих, приводя мысли и душу в порядок. Можно было смотреть на её течение часами, погружаясь в глубины своего сознания. Юноши осели совсем рядом с водой. Саша захотел было что-то сказать, но тут же был остановлен Ваней. — Саш... Скажи, кем ты меня считаешь? - на последних словах голос Пущина дрогнул, что окончательно ввело Пушкина в заблуждение. — Друг. Первый и бесценный, - ответил тот, а затем, подумав, добавил, — Мой нежный друг... Ваню словно облили ледяной водой из той самой речки. Сердце отозвалось в груди тупой болью, изнывало, ожидая абсолютно другого ответа от Саши. Тяжёлый вздох и попытка остановить самого себя от лишних слов и действий ни к чему не привела. Ване всё-таки хотелось верить, что они значат друг для друга нечто большее, чем лучшие друзья. Из раза в раз он ловил на себе многозначительные Сашины взгляды, не раз с каким-то особенным трепетом прикасались они друг к другу, уединялись ото всех на свете, да так, что даже Пилецкий-Урбанович подметил их близкую связь. Или, может, Пущин всё это себе надумал? Неужели для Саши всё это ничего не значило, и он считал это дружбой?.. — Ami?.. - на выдохе повторил Ваня теперь ненавистное ему слово. — Я чем-то тебя расстроил? - встревоженно спросил Пушкин, видя подавленность юноши и абсолютно не понимая, что к чему. Саша не любил оставаться в неведении, но сейчас это его нисколько не раздражало, а напротив, волновало. Вся череда событий, произошедшая меньше, чем за час, в принципе являлась сплошной странностью, закономерность которой Пушкин так и не смог разгадать. Слишком он юн и неумел для «науки страсти нежной». Ваня не ответил, лишь сократил расстояние между ними, аккуратно придвинувшись ближе. Запрокинув голову, он оглядел тëмный небосклон, усыпанный мериадой мерцающих звëзд. Саша поступил по примеру друга и уже через минуту ткнул указательным пальцем в небо со словами: «Смотри, Большая Медведица». Пущину хотелось сейчас только одного. Он окликнул Пушкина, и тот сразу же повернулся к нему лицом. — Дай-ка я тебе поправлю волосы, сher ami. Миг спустя Саша почувствовал на своей макушке тонкие пальцы друга, которые ласково поглаживали его кудрявую шевелюру. Затем Пущин приблизился к его лицу почти вплотную, до сих пор колеблясь, и всё-таки решился. Он плавно накрыл своими губами губы Саши. Тот не сопротивлялся, но и не поддавался навстречу. Мысли его смешались в кучу, и он не в силах был даже возмутиться сей наглости, которая почему-то ему нравилась. Сердце колотилось как бешеное, отчего к телу прилил поток окутывающего жара. Впервые Саша испытывает подобные ощущения, совершенно необыкновенные и приятные. Ошеломлëнный таким поступком, он продолжал неподвижно сидеть, не найдя себе воли даже прикрыть веки. Щëки его горели пунцовым пламенем, а руки подрагивали от волнения. Ваня целовал его трепетно, нежно, но безумно хотел ещё, скрывая порывы своей пылкости. Хотел переступить через ту тонкую грань, что мешала ему всё это время. Гармонию его чувств нельзя было описать простой симпатией, уж тем более дружеской. Теперь они не друзья. И вряд ли когда-то смогут ими стать вновь. Через несколько секунд Пущин отстранился. Поцелуй вышел смазанным и неуверенным. Юношеским. Парни смотрели друг на друга, и никто не решался первым сказать хоть что-то. Однако ж время неумолимо текло, ускользая от их взора; нужно было развеять туманную занавесу недопониманий и уйти по комнатам с ясной головой. — Иван, что Вы?.. - Саша не стал заканчивать свой вопрос, продолжение которого и без того было понятно обоим. Это «Вы» стало для Вани иглой с ядом, проникающим под кожу глубже и глубже и отравляя всё его нутро. Он стал нервно перебирать онемевшие пальцы. Глаза его бегали из стороны в сторону, ища где-то в округе успокоения. Похоже, надежды его не оправдались, но нужно было завершить начатое, а потому юноша сделал последний рывок, переступив через себя. — Саш, я... Je t'aime... После этих слов воцарилась гнетущая тишина. Лишь изредка был слышен шелест деревьев, покачивающихся на ветру, и отголоски ночных птиц. Каждый был занят своими чертями в голове: Ваня жалел, что признался в чувствах, терзающих его душу уже давно; Саша же наоборот пытался разобраться в том, что он испытывает по отношению к своему другу. Пущину не нужно было объснять, о какой именно любви он говорит, все стало на свои места благодаря трепетному поцелую. Окончательно поставив Пушкина в тупик, Ваня попытался открыться ему в полной мере. — Разве те прикосновения, взгляды, время, проведëнное наедине, ничего не значили для тебя? Я думал, что ты тоже испываешь ко мне что-то... Саша глубоко выдохнул, собираясь с мыслями. — Mon ami , но это ведь неправильно. Наверное, ты спутал любовь с какими-то другими чувствами. Ты слишком привязался ко мне, я так думаю. Мы ведь должны влюбляться в светских красавиц. Собственные слова резанули душу. Неправильно? Ему разве решать, что правильно, а что нет? Общество посчитало бы это неправильным. Осудило бы его и смешало с грязью вместе с Пущиным. Он не хотел этого и желал другу лишь счастья. Но чувства не обманешь. Ваня смотрел на юношу совершенно потерянным взглядом, выискивая хоть малейший намёк на то, что всё им сказанное – это гнусная ложь. Но на лице Саши читалась полная непоколебимость и даже уверенность в своих словах. Дальше всё, как в густом тумане. Парни распростились и с того момента отдалились друг от друга, но маломальскую дружбу сохранили. Она жива, и она ещё дышит.

***

Вспоминая себя юного и неопытного в делах любовных, Александр испытывал огромный стыд. Вина за проступок всё ещё давила на него, а он не знал, как от неё избавиться. И ведь Ивана он тоже любил... Любил и любит до сих пор, но не ответил в ту ночь взаимностью, посчитав, что так будет лучше для обоих. Под влиянием любовной тоски стихотворение было закончено. Глаза резво забегали по строчкам, перечитывая собственное творение:

Мой голос для тебя и ласковый и томный

Тревожит поздное молчанье ночи темной.

Близ ложа моего печальная свеча

Горит; мои стихи, сливаясь и журча,

Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.

Во тьме твои глаза блистают предо мною,

Мне улыбаются, и звуки слышу я:

Мой друг, мой нежный друг... люблю... твой я... твой я!..

То, что он не сказал когда-то Пущину сейчас вылилось из самых потаëнных уголков души в виде красивых поэтических строк. Если судьба ещё сведëт их, то он непременно зачитает своему нежному другу это стихотворение. А уж поймëт ли тот, что это пламенное признание в любви спустя долгие годы, оставалось лишь гадать. С тяжëлой головой поэт затушил свечу и улëгся в уже холодную постель, накрывшись тонким одеялом. Ночь явно не то время, когда стоит затрагивать такие болезненные воспоминания, отголоски которых и сейчас могут острыми осколками впиться в сердце. Однако ж дремота постепенно сморила Александра, несмотря на весь тягостный груз его прошлого, и он заснул крепким сном, где виделся ему до боли знакомый и родной образ.