Такой я. Такая ты

Он видит ее больше года спустя на рынке Зауна: тонкая фигура, зелёный плащ с накинутым на голову капюшоном, выбившаяся из-под него синяя прядь, которую она тут же заправляет и отворачивается. Взгляд выхватывает её точёный профиль смазано, лишь на секунду, но Экко всего прошибает узнаванием. Он замирает, не зная, верить ли своим глазам, и девушка растворяется в толпе. Экко пытается её отыскать, вглядывается в лица прохожих, но не находит. Возможно, собственное воображение водит его за нос, но вспыхнувшая надежда отказывается гаснуть. Что, если это она, правда она? Экко, впрочем, понятия не имеет, что будет тогда делать или говорить, он просто хочет её найти. Возвращается к прилавку, у которого она стояла, спрашивает седовласую старушку: — Извините, а вы не могли бы описать девушку в зеленом плаще? Она рядом стояла, кажется, интересовалась у вас… — он с недоумением смотрит на стоящие в вазах скромные букеты, — цветами? — Да, купила незабудки, — кивает старушка. — Спешила, даже сдачу не взяла. — Так как она выглядела? — Прости, сынок, я плохо вижу. Да и не присматривалась. — Ладно, спасибо. Экко отступает, понимая, что больше от неё ничего не добьётся. Всё-таки обознался? Она не стала бы покупать цветы. Не стала бы? Приходит озарение. Если это и вправду она, то он знает, где её искать. Если нет, то… Ну ничего, бывает. Просто потерянное время. Ему почти не больно. Он знает, — верит, — что она жива. Сначала, конечно, надежды не было, но они с Кейтлин, Вай и добровольцами всё равно осмотрели каждый камень, заглянули в каждую щель обломков хексврат. Нашли Вандера — то, что от него осталось, — но не её. Не её. Экко видит ту самую девушку с рынка, сидящую в высокой траве перед маленьким мемориалом, посвященным такой же маленькой девочке. Облегченный выдох не удаётся сдержать. — Привет, — говорит он, не зная, что ещё сказать. Девушка хмыкает, не поворачивая головы; отвечает знакомым низким голосом: — Привет, Экко. Виснет молчание. Над головой Пау… Джинкс или кем она себя сейчас считает, шелестят листья яблони. — Ты здесь лишний, если не доходит. Мы, вообще-то, разговариваем. Экко смотрит на камень. На гладкой стороне только имя. «Иша». Рядом — разрисованная яркими красками каска, проржавевшая из-за дождей; свежие полевые цветы и маленькая коробка, в которой кто-то жужжит. Они установили небольшой мемориал за несколько дней до битвы, с которой могли не вернуться. Джинкс и не вернулась… до сегодня. — Я не стану вам мешать. Я просто рад убедиться, что ты мне не привиделась. — Точно? — Она всё-таки поворачивается к нему, капюшон спадает с головы. Её волосы короткие, не достают до плеч, отдельные пряди справа по-прежнему выкрашены в зелёный и ярко-розовый, но цвет яркий, свежий. Лицо обветренное, чуть загоревшее. Взгляд пурпурных глаз тяжёлый и уставший. — Глюки тоже умеют разговаривать. Громко. Она всегда это делает: выбивает землю из-под ног других, потому что сама ее не чувствует. Экко сглатывает и говорит: — Точно. Он в моменты особенно острой тоски даже хочет, чтобы мёртвые с ним говорили. Он скучает. Но в голове всегда лишь собственные мысли. — Вандер и Силко теперь вместе. Ты ведь и их захочешь навестить? В ее глазах яркими кометами вспыхивают живые эмоции: интерес пополам с недоверием. — Вместе? Экко облизывает пересохшие губы. — Да. Мы поставили им монументы рядом. Тяжёлое решение для него, для Вай и подавно, но в конечном счёте они решили, что так будет правильно. Когда-то Вандер и Силко были ближе, чем друзья, когда-то мечтали привести Заун к процветанию. Вместе у них получилось бы, Экко видел собственными глазами насколько хорошо. Но их «вместе» здесь и теперь — лишь два монумента рядом. — Вы ненавидели Силко, — холодно замечает она. — Да. И до сих пор… Всё сложно. Но он, другой он, сказал — и показал — как важно прощение, как многое могут изменить вовремя сказанные слова. И я решил, что могу его простить, пусть это ничего, в общем-то, уже не меняет. Она знает о мире, в котором множества трагедий получилось избежать, а Заун процветает. Знает с его слов и считает ещё большим сумасшедшим, чем сама, ведь он от этого отказался. Может, Джинкс и права, но он не жалеет, не представляет, что мог бы поступить иначе, хранит только бережно в памяти воспоминания оттуда, как самую большую драгоценность. — Для меня меняет, — тихо, на грани слышимости говорит она и отворачивается. — Да, я навещу их. Спасибо. Не совсем понятно, за что именно. С ней сложно, сложно даже подобрать слова. Поэтому Экко просто предлагает: — Можем пойти вместе. — Ладно. Экко отходит в сторону, чтобы оставить её с Ишей наедине, как и обещал, смотрит издалека, как колышется на ветру зелёный плащ, как она жестикулирует, рассказывая что-то невидимой собеседнице. Ему жаль, что он знает Ишу только с чужих слов. Жаль, что она ещё одна жертва, которую не вернуть. Смерть маленького ребёнка всегда самая большая трагедия. Они идут к Вандеру и Силко большую часть пути молча, хотя вопросов у Экко очень много. У нее должно быть тоже, но она ни о чем не спрашивает, поглядывает только на него украдкой. Он тоже. Иногда они пересекаются взглядами, и становится по-дурацки неловко. Как будто вовсе не они успели побывать друг для друга почти всем: друзьями, врагами, союзниками и даже возлюбленными (о последнем Джинкс не знает, он не решился рассказать, чтобы не усложнять и без того сложное). Экко первым нарушает молчание между ними. — И надолго ты вернулась? — Возможно. Не говори пока Вай. — Сама знаешь, она читает меня, как открытую книгу. — Ну, так захлопнись, — с нотками агрессии припечатывает Джинкс. — Ты ведь расскажешь ей? — Как буду готова. Он вздыхает, не хочет врать Вай, да ещё и по такому поводу, но всё же соглашается: — Ладно, я постараюсь. — Спустя короткую паузу спрашивает: — Что с тобой произошло, когда ты упала? Почему не давала о себе знать? Она кривит губы, поправляет капюшон на голове, как будто желая заслониться. От него или от всего мира в целом. — Я не знала, захочу ли остаться. Экко с сожалением опускает взгляд, понимая: она говорит не о месте, не о людях. О себе. О своей жизни. В дни, когда они собирали ополчение и готовились, он старался не оставлять ее одну, отвлекал хлопотами, историями, планами. Что угодно, лишь бы она не оставалась наедине со своей пустотой. Тогда это было несложно, все неслись навстречу неизбежному. Экко боялся того, что с ней будет потом, если оно для них настанет. Не вернётся ли она в то ужасное, сломленное состояние, в котором он её нашёл после возвращения из временной аномалии? Джинкс, какой он видит ее сейчас, полна грусти, но не всепожирающего отчаяния. В ней что-то изменилось, но так сходу и не поймёшь, что именно. Экко думает, что эти перемены к лучшему, иначе она бы не шла сейчас рядом с ним. — Вандер меня оттолкнул, — говорит Джинкс, когда они стоят напротив двух памятников рядом. — А? — Экко переводит взгляд с портрета Вандера, высеченного на камне, на её хмурое лицо. — Вандер меня оттолкнул, я попала в боковую вентиляцию: вот что там произошло. — Она вздыхает, обхватывает себя руками в защитном жесте. — Я не знаю, почему. Не знаю, о чём он думал в последний момент. Иногда — нет, часто — я злюсь на него за это его решение. — Он боролся за тебя и Вай до самого конца, — с пониманием говорит Экко. В пурпурных глазах блестят слёзы, которые она тут же смаргивает. — Да. И я спрашиваю себя: а боролись ли мы достаточно сильно за него? — Вы сделали всё, что могли. Некоторые вещи невозможно изменить, какими бы ужасными и несправедливыми они ни были. — Сказал мальчик, сломавший время, — поддевает она. — У Z-привода были свои ограничения. — Были? — Его я тоже сломал. Она цокает языком, но говорит с одобрением, как будто: — Как разрушительно. — Оно того стоило. — Экко всё-таки решается, осторожно притягивает её к себе за плечи и обнимает. — Я рад, что ты жива. Что ты вернулась. Джинкс неловко застывает в его объятиях, а затем расслабляется, тихо выдыхает и кладёт ладони ему на спину чуть ниже лопаток. Утыкается подбородком в плечо. Он чувствует её тепло и запах, сердце грохочет в груди. Только сейчас в полной мере накатывает осознание: вернулась, правда вернулась! Она отстраняется, растеряно поднимает на него глаза — бездонные колодцы, переливающиеся светло-фиолетовым мерцанием. Он вообще-то должен ненавидеть этот цвет, но ненавидит лишь его причину. — Экко, я… Многого не жди, ладно? Экко кивает. Он, по правде, и не знает, чего ждать. Джинкс трёт шею рукой, снова глядя на монументы Силко и Вандера, и говорит: — В детстве я пыталась быть такой, какой хотела видеть меня сестра. Потом стала такой, какой меня хотел видеть Силко. Я всё ещё мало понимаю, какой сама хочу быть. — Уверен, ты разберёшься. — Взялся же ты на мою голову, — усмехается она, — со своей верой. — Мы росли вместе. От меня так просто не отделаешься. Позже он предлагает ей пойти на базу поджигателей. Говорит: «Ты же знаешь, тебя там примут». Уже приняли однажды, в суматохе надвигающейся войны, ради общей мечты — свободного Зауна. Мечта теперь реальность, во многом благодаря ей, — и это, конечно, не забыто. В городе стоит памятник: тощая девушка с косами до шиколоток, поднимающая вверх развевающийся флаг. За руку она держит маленькую девочку в смешной каске с нарисованными заячьими ушами. «Большие толстые герои» высечено на постаменте. Инициатива Севики. Экко не сомневается, что Джинкс оценит надпись, когда увидит. Ещё думает: она заплачет. Джинкс отказывается: «Знаю, но так не должно быть».

***

Джинкс знает, где его искать, но не приходит, никак не даёт о себе знать. Она ему ничего не обещала, но он всё равно надеется, что она не покинула город так же внезапно, как и появилась. И что он не сходит с ума. «Глюки умеют разговаривать. Громко», — вспоминает он и тут же злится. «Да ла-а-адно, — мысленно передразнивает её Экко, — будь ты моим глюком, являлась бы чаще, потому что я хочу. Это тебе настоящей нет дела до моих желаний». А потом он узнаёт, что «Последнюю каплю», точнее, то, что от неё осталось после пожара, выкупили и отправили под снос. Он не спрашивает больше ничего, решает сам сходить посмотреть, что к чему. Днём Экко занят. После войны Заун обрёл независимость, но проблем остаётся ещё много, в том числе с экологией. Поджигатели теперь без шуток озеленители. Новая миссия — делать родной дом чище и лучше, — ему нравится куда больше. Увиденное в другой реальности вдохновляет: всё возможно. Вечером он срывается к месту, где стояла «Последняя капля». Покрытого копотью мрачного здания действительно больше нет, рабочие разбирают строительный мусор. Среди них он видит Джинкс, всю в пыли, с грязным пятном на щеке, тянущую к телеге металлический лист размером с неё саму. Экко подхватывает её ношу с другого конца, помогая нести. — Твоя затея? — Ага. — Ну, и что тут будет? — Построим что-то новое, — отвечает Джинкс, встречаясь с ним взглядом. Экко улыбается краешком губ. — Звучит хорошо. Она хмыкает. Вытирает руки о свои и без того перепачканные розовые штаны. — Ну, хуже чертовых развалин уж точно не будет. За пренебрежением слышится много боли. Чёртовы развалины — совершенно особенное место, как для города в целом, так и для них обоих в частности, особенно для неё. Но времена «Последней капли» безвозвратно ушли. Хорошие — со смертью Вандера, плохие — со смертью Силко. Экко остаётся помогать. Джинкс тут же задирает нос: «Мне не нужна благотворительность». «Значит, будешь должна», — отвечает он и немного забавляется с того, какая красноречиво раздосадованная мина появляется на её лице. Помощь ему и в самом деле пригодится, но только если она сама захочет её оказать. На следующий вечер, когда он приходит, застаёт Вай. Они с Джинкс уже явно успели проораться друг другу в лицо, а потому не разговаривают, обе красные от злости. Крайним, конечно же, оказывается Экко. Особенно бесится Вай, которая быстро понимает, что он узнал о возвращении Джинкс раньше, чем она, но умолчал. Он тут же предсказуемо огребает, уходит взвинченный раньше обычного, чтобы дать сестрам побыть наедине. Надеется, что это хорошая идея. За несколько дней накал между ними спадает, они втроём всё ещё переругиваются, но в основном из-за мелочей и рабочих моментов. Времени у Экко хватает теперь только на сон, и это так правильно и хорошо — вырубаться от усталости, не думая вообще ни о чём. Мысли наедине часто становятся невыносимыми. На месте мрачной и громоздкой «Последней капли» вырастает пёстрый развлекательный центр высотой в три этажа: на первом запланирован магазин игрушек, на втором комната страха со всякими выпрыгивающими уродцами и зеркальными обманками, на третьем тир и секретная комнатушка «для своих», которая самой первой наполняется меблировкой: диваном, столиком и минибаром. Экко нравится видеть, как Джинкс горит идеями, нравится снова работать вместе. Увлечённая и энергичная, напоминает себя же из другой реальности, вот только она напрочь лишена лёгкости даже в радостные моменты. Он, наверное, и сам такой: даже когда смеётся, грусть занозой всё равно сидит в сердце. В той прекрасной вселенной, где ему выпало увидеть живыми столько важных, родных людей, он каждую секунду ощущал себя чужеродным телом в слаженном едином организме: невозможно взять и притвориться, что боль, которую ты пережил — не твоя и случилась не с тобой, как бы ни был велик соблазн закрыть глаза и отрицать. Невозможно целовать нежную, влюблённую, желанную девушку, не видя в ней отражение той, которую едва не убил. Которая едва не убила его. Иногда они устраивают свободные вечера, чтобы просто пообщаться. Сначала он, Джинкс, Вай. Потом к ним, по свободе, присоединяется Севика. Времени у неё теперь немного, с окончанием войны она входит в совет Пилтовера, представляя интересы Зауна: одно из первых условий среди множества новых соглашений. Спустя несколько месяцев к их компании присоединяется Кейтлин. Они с Джинкс не ладят по миллиону очевидных и не совсем причин, но не скатываются в открытую вражду. Им, в общем-то, даже не обязательно общаться и хоть как-то пересекаться, но обе всё-таки стараются ради Вай. Экко рад, даже с учётом того, как часто приходится выслушивать жалобы Джинкс, когда поблизости нет её сестры. «Кейт такая образцовая пилтошка. Заносчивая жуть. Как и они все. Никогда бы не посмотрела в сторону хоть кого-нибудь из них. И что только Вай в ней нашла? Любовь — ужасно глупое чувство, правда?». «Правда, — отвечает Экко, разглядывая очаровательные веснушки на её вздёрнутом носу. — Очень-очень глупое». Сердце щемит. Они не говорят о поцелуе, случившемся на рассвете перед битвой. Может, и говорить не о чем. Поцелуй тот в моменте. Её лицо в его ладонях, пальцы чертят розовые полосы на бледных щеках в россыпи едва заметных веснушек. Прошлое и будущее меркнет. Не хочется думать ни о чём, а потянуться к чужим губам так естественно без единой мысли. Поцелуй короткий, почти целомудренный. Мягкое прикосновение губ к губам, её ладонь ложится ему на бок, мажет краской. После она долго смотрит на него, разглядывая его лицо, и кажется ещё более юной, чем на самом деле есть. На мгновение он снова видит перед собой девочку из детства. Но она выдыхает: «Пойдём, мальчик-спаситель, нас ждут великие дела» — и всё заканчивается. — Они обе такие занозы в задницах, — говорит Вай, когда Джинкс и Кейт проводят тест открывшегося тира, соревнуясь в стрельбе и ругаясь из-за выдуманных баллов: рассудить их добровольцев не нашлось, нервы дороже. — Ага, — соглашается Экко, разливая по бокалам лимонного цвета ликер, принесённый Кейт. Пилтоверская выпивка здорово отличается от заунской. Яркая, сладкая, коварная, так как выпить можно гораздо больше крепкого пойла, а голову сносит на раз. Из круглых бокалов торчат пёстрые пляжные зонтики, тоже пилтоверские причуды. Экко чокается с Вай, пьёт мелкими глотками, с дивана наблюдая, как Джинкс выделывается, стреляет в тире со спины, на звук, и ни разу не промахивается. О да, ещё какая заноза. Джинкс подмигивает, заметив, что он засмотрелся на неё. — Она тебе нравится? — раздаётся голос Вай над ухом. Экко делает усилие, чтобы проглотить ликёр, вставший в горле. — Девчонка, едва не подорвавшая меня вместе с собой? — переспрашивает он и опускает взгляд: нет никакого смысла врать Вай, себе и подавно. — Ну да, она мне очень нравится. Вай пихает его плечом, и он только чудом не проливает оставшееся в бокале себе на штаны. — Да я не против, — говорит она и, чуть подумав, добавляет: — Просто будьте осторожны, вы оба. Она гораздо уязвимее, чем может казаться. — Я знаю, — отвечает Экко. Она очень ранима. И взрывоопасна, как порох. Её первое, настоящее имя подходит ей, как ни одно другое.

***

Ещё через месяц развлекательный центр открывается, получив название «Сладость или гадость». Джинкс рада, но в ней ощущается тревожность, натянутый нерв. Поговорить не получается, она избегает серьёзности, на попытки настоять — злится. Наверное, боится, что у неё теперь появится больше свободного времени. Свободное время — худший враг, когда на душе огромный груз, с которым не хочешь оставаться наедине. Экко ещё как понимает. И поэтому напоминает: «Ты мне, вообще-то, задолжала». Она берётся за работу над проектом по глобальной реконструкции городской вентиляции сначала неохотно, не уверенная в том, что ей или кому-то ещё это нужно, но втягивается и наполняется азартом быстро, меняясь на глазах. Экко вспоминает слова Вандера-из-другой-реальности о том, что, работая над Z-приводом, Паудер стала по-настоящему живой. Он надеется, она продолжит исследования, перестав задвигать себя на задний план. Паудер в любой вселенной, должно быть, в первую очередь, гениальность, требующая выхода, на благо ли, на разрушение ли. Иначе жизнь для неё как мертвый покой, как вдох без выдоха. Днём Джинкс делает игрушки для магазина, а вечерами вместе с Экко зарывается в учебники, рисует схемы, проводит испытания в лаборатории. Чаще всего допоздна. Выливается это в накапливающуюся усталость и недосып. Экко думает, надо сбавить темп, позвать её погулять, чтобы развеяться. Все равно управление развлекательным центром она по большей части переложила на других людей, а он сумеет выкроить свободный день. Всем нужен отдых. Им и подавно. Экко сонно трёт глаза и замечает, что Джинкс уже спит сидя, положив голову на стопку учебников, как на подушку. Он осторожно касается её плеча: — Эй. Она отлипает от книг, сонно трёт глаза. Он предлагает неожиданно даже для себя: — Давай заночуешь у меня. У него теперь есть своё жильё в Зауне, хотя база остаётся вторым домом. Она сонно кивает, на левой щеке забавный отпечаток от книжного корешка. Экко легонько улыбается ей, заправляет синие взлохмаченные пряди за ухо, и, запоздало спохватившись, отдёргивает руку. Джинкс, кажется, само понятие личных границ не ведомо, но с ним она их выстроила. Они касаются друг друга осторожно, потому что, если позволить себе большее, то это и станет чем-то большим, особенным. Они оба не готовы. Или?.. Экко не уверен. Джинкс резко поднимается на ноги: — Пойдём. Он уступает ей свою кровать, сам занимает кушетку в соседней комнате. Засыпая, чувствует тоску. Им бы поговорить, нормально, по душам, но с ней так сложно, так сложно. Да и с ним непросто. Он столько лет задвигал свои чувства и желания в дальний ящик, что теперь страшно и странно пробовать их оттуда достать. Экко просыпается от холода, от которого не спасает тонкий плед. Быстро понимает, что сквозит из соседней комнаты. Сразу становится тревожно. Он торопливо натягивает штаны и заходит в свою спальню. Кровать пуста, окно открыто настежь, Джинкс сидит на подоконнике вполоборота, мертвенно бледная в свете луны. Похожая на призрака. Экко старается сильно не пялиться, потому что на Джинкс только белая футболка, которую он сам ей дал, и розовые микро-трусы. — Что случилось? — спрашивает он. — Кошмары, — отвечает Джинкс бесцветным голосом, — а я даже не спала. Она не в порядке. И никогда не будет. Он и так это знал, но всё равно становится горько. Экко закрывает окно и привлекает её к себе за плечи, чтобы хоть немного согреть. Она вся дрожит, возможно, не только от холода. Спрыгивает с подоконника и обхватывает его руками неуклюже с размаху, словно в попытке удержаться. Её волосы пахнут краской и лаком. Запах кажется родным, напоминает о детстве: они часто разрисовывали игрушки вместе. Он с трудом сдерживается, чтобы не уткнуться носом в её синие пряди. Сглатывает: — Иди в кровать, я принесу ещё одно одеяло, тебе нужно согреться. Она не отпускает, удерживает его на месте. — Экко. — Что? — Давай переспим, — просит она так просто и без эмоций, словно предлагает за хлебом вместе сходить. Короткий нервный смешок вырывается против воли, так это всё нелепо. — Нет. — Я думала, ты меня хочешь. — Хочу, — честно и немного обречённо отвечает он. — Тогда в чём дело? — злится она и пытается поддеть: — По-мужски проблемы? Экко раздражённо цокает языком и подталкивает её в спину к кровати: — Ты расстроенная. Не в себе. Так что нет, я этим не воспользуюсь. — Я всегда не в себе, с добрым утром! — она забирается на кровать с ногами, обхватывает острые колени руками. Экко роется в шкафу в поисках ещё одного одеяла, чтобы она быстрее согрелась. По идее, мерцание должно давать ей повышенную устойчивость к болезням, по факту — он не знает. Её случай к тому же не самый обычный. — Не хочешь — предложу кому-нибудь другому. Более сговорчивые легко найдутся. Слова бьют больно, наотмашь. Экко выдёргивает одеяло из стопки в шкафу и резко разворачивается, открывает рот, чтобы нагрубить, но останавливается. Джинкс смотрит выжидающе. Ей очень плохо, и она хочет, чтобы стало ещё хуже. Экко смыкает зубы. Он не пойдёт на поводу. Нет. — Нет, — повторяет он вслух, вглядывается в её бледное уставшее лицо и припечатывает: — Ты не будешь никого искать. Она молчит. Он видит по глазам, что абсолютно прав. Ей не нужен никто другой. Как и ему не нужна другая. Они могли бы танцевать вместе, но вместо этого танцуют вокруг друг друга. Не решаются. Не понимают, сделать ли им шаг вперёд или два назад. Экко накрывает ее голые ноги сначала одним одеялом, затем другим. — Мне уйти? — спрашивает он в повисшей тишине. Она качает головой, протягивает ему одно из одеял, молча предлагая лечь рядом, а затем просит: — Расскажи что-нибудь хорошее. О Силко и Вандере вместе. Как сказку перед сном. Конечно, она уже слышала не раз, но он понимает, почему ей хочется услышать снова. Экко рассказывает о другой их жизни, стараясь описать как можно ярче, подробнее, чтобы и она увидела всё под сомкнутыми веками. Ему жаль, что отпущенного времени там было слишком мало. Хочется вернуться и набрать огромную пригоршню воспоминаний, сколько вообще возможно в себе уместить, чтобы потом принести их ей. Слушай, — смотри, — ты там такая счастливая, без голосов мертвецов в голове, без кошмаров во снах и наяву. Глаза твои — синева летнего неба, и в них столько жизни, столько эмоций! У тебя два заботливых, любящих отца. Друзья, тобою восхищающиеся. И мёртвая сестра, как ни ужасно… (только поэтому тот мир и ощущается хоть сколько-то реальным и правдивым, наверное, не бывает ничего совершенного, не бывает, чтобы сердца совсем не разбивались). А ещё есть МЫ. О последнем он по-прежнему умалчивает, хотя думает: «Надо, надо всё-таки сказать». Не знает, когда и с чего начать. Их жизнь могла быть такой же, выпади им другая карта. Не без горечи, но легче и лучше. С возможностью обнять близких людей, которых здесь они потеряли навсегда. Экко вспоминает Бензо, его огромные руки у себя на спине, запах бумаги и древесины, исходящий от фартука… На глаза наворачиваются слёзы. Он вытирает их украдкой, затем косится на Джинкс: она спит, лицо спокойное, расслабленное; губы чуть приоткрыты. Трогательно беззащитная, невозможно красивая. Он встаёт и, не удержавшись, наклоняется, целует, едва касаясь, в лоб. «Наша жизнь вот такая, — говорит он себе, — и в ней тоже есть за что бороться».

***

Джинкс снова и снова остаётся у него ночевать. В его жилище постепенно появляются её вещи. Одежда на отдельной полке, зубная щётка в ванной, заколки и резинки на прикроватной тумбочке. Они это не обсуждают, как будто ничего особенного не происходит. Экко думает: она устала от одиночества. Он тоже ещё как устал. Об их личной жизни быстро распространяются сплетни, Вай однажды интересуется, не съехались ли они. Экко пожимает плечами и спрашивает о её совместной жизни с Кейтлин, чтобы перевести тему разговора. Вай легко подловить: она любит говорить о своей девушке, аж светиться начинает. Экко замечает, что она мимоходом делится опытом, как не убить друг друга в быту из-за раздражающих мелочей. Всё-таки решила, что он и Джинкс живут вместе, как пара. Его забавляет, что Вай думает, будто им помогут советы: они наделают миллион своих, совсем других ошибок, он уверен. В один из вечеров он застаёт Джинкс на кухне, пьющей один из разноцветных ликёров, что приносила Кейтлин. — Будешь? — спрашивает она. Он не хочет, но почти физически ощущает её грусть, поэтому кивает и садится напротив. Она стучит механическим пальцем по этикетке. — Называется «Горечь или сладость». — Джинкс взбалтывает содержимое бутылки. — Вкус зависит от того, как размешать, каждый раз получается разным. — Прямо как наша жизнь. — Ага. — Она наливает ему в стакан. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает он, сделав несколько глотков: действительно, и горько, и сладко, непонятно даже что преобладает. Она качает головой. — Хочешь секрет? — Давай. — Я рада, что у Вай есть Кейтлин, что в её жизни появился кто-то особенный, кто-то, кто приносит хорошее. Она этого заслуживает. — Я тоже рад за них, — говорит Экко, не понимая, к чему она клонит. Да, он выслушал тысячу и одну жалобу на Кейтлин, но не такая уж и великая тайна, что большая часть претензий — из вредности. Джинкс в глубине души уважительно относится к выбору Вай, иначе и не пыталась бы с её девушкой хоть как-то контактировать, несмотря на все сложности. — Теперь я хочу твой секрет. Он приподнимает брови. «Зашибись, мы так, вообще-то, не договаривались». Впрочем, Джинкс правила, как обычно, не писаны. — Любой? — Не-а. Один конкретный. Уверена, я и так его знаю, — Джинкс морщится болезненно, но в следующую секунду в ней просыпается театральность, и она откидывается на спинку стула, склоняет голову набок и заговорщическим тоном выясняет: — Скажи… М-м, твой «очень особенный человек», как ты однажды сказал, кто он? — Это ты. Экко и сам удивляется тому, как легко — на коротком выдохе — даётся признание. Джинкс смотрит на него так, словно он воткнул в неё нож, тяжело роняет руку на стол. Экко хочет успокаивающе коснуться её пальцев, но она тут же отдёргивает руку, опрокинутый стакан летит на пол и разбивается. Джинкс резко встаёт из-за стола: — Не я. Лучшая версия меня. Хорошая, правильная, не разрушающая всё, к чему прикоснётся. И я правда рада, что она существует хоть где-то, как будто это искупает хоть что-то, — чушь! — но я — не она. Ни сейчас, ни потом. Никогда! Даже если очень захочу, а я почти захотела, потому что ты… — она обвинительно наставляет на него указательный палец. — Из-за тебя… В общем, ты… Джинкс замолкает, недоговаривая, сверлит злым взглядом и как будто бы и сама до конца не понимает, в чём конкретно хочет его обвинить. Зато Экко прекрасно понимает и заключает вместо неё: — Я особенный для тебя. Джинкс вспыхивает: — Ну и наглость. — Зато правда. Я всё думал, как тебе объяснить… — Экко вздыхает. — Пойдём в спальню, я тебе кое-что покажу. Выражение её лица становится насмешливым и смущённым одновременно. На щеках румянец проступает всё отчётливее. Надо же, а он ведь даже не подумал, как двусмысленно его просьба может прозвучать. — Это совершенно точно не то, о чём ты сейчас подумала, — уверяет Экко и, взяв за руку, заводит в спальню. Он подходит к зеркалу на двери платяного шкафа. Обнимает Джинкс за плечи и ставит впереди себя. Чуть наклоняется, чтобы их лица оказались рядом. Её зрачки горят фиолетовым в сером вечернем освещении, он не включает свет: ему хочется, чтобы она видела их обоих в точности такими, какими они есть. И мерцание в глазах — часть её, как и татуировки, шрамы, всё остальное. Она хмурится: — Если это какая-то шутка… — Нет, смотри и слушай. — Экко прочищает горло. — Я много об этом думал. Наши ошибки, потери, травмы — то, с чем приходится жить. Они делают нас нами. Как и всё хорошее, конечно. Невозможно от этого частично или полностью отказаться, невозможно прожить чужую жизнь. В зеркале ты нас видишь сейчас такими, какими мы есть, со всем багажом, который мы тащим и будем вынуждены тащить и дальше. Вот такой я. — Он тычет пальцем в собственное отражение в зеркале. — Вот такая ты. Это то, что мы имеем, то, какими мы есть. И я хочу, чтобы бы знала: вот такой я люблю такую вот тебя. Тебе не нужно становиться «лучшей версией себя», ты для меня и так особенная. И всегда была. Виснет тишина. Экко кажется, они оба не дышат, и собственное сердце стучит оглушительно. Джинкс вглядывается в отражение какое-то время, не моргая, затем выдыхает: «Не повезло же тебе» и разворачивается к нему. Он не успевает никак среагировать, поцелуй прилетает в губы резко, как удар. Не похожий совсем на их первый ни в этой вселенной, ни в другой: голодный, нетерпеливый, напористый. Она проникает языком в его рот, прижимается к нему всем своим тощим телом. Экко рефлекторно обнимает её, суматошно гладит по спине. На вкус она тот самый горько-сладкий ликер. И объятия её огонь и порох, потому что он сгорает мгновенно. Когда лёгкие начинают гореть от недостатка кислорода, она разрывает поцелуй, учащённо дышит, не отстраняясь. Её руки лежат на его шее, она наверняка чувствует его ускорившийся пульс. Когда-то подобное у него наверняка вызвало бы стресс, но сейчас рядом с ней Экко ощущает себя спокойно. Это не совсем нормально, если учесть, что её проблемы с головой никуда не делись, но кто сказал, что у него самого их нет? — Экко. — Что? — Давай переспим, — в её голосе слышится улыбка. Экко смеётся: в этот раз паззл сложился правильно, как будто. — Да, давай. Её руки скользят с шеи ему на грудь, замирают, а в следующую секунду толчок — и он отлетает на несколько шагов, с размаху приземляется на кровать. Джинкс усмехается, самодовольно глядя сверху вниз. Ей нравится напоминать, какая сила скрывается в её хрупком с виду теле, нравится устраивать представления. Она снимает с себя обтягивающий белый топ, следом стаскивает штаны и бельё. Экко разглядывает, не скрывая восхищения, её маленькую, почти плоскую грудь с крупными ореолами сосков; узор татуировки, которую наконец видит почти целиком: синие клубы дыма, вьющиеся справа от плеча вниз, по руке и ребрам, расползаются, переходят на низ живота и даже немного захватывают лобок, обвивают правую ногу и останавливаются чуть выше колена. Интересная у татуировщика работа была, однако. Он тут же отмахивается от укола абсолютно идиотской в своей неуместности ревности. — Ты красивее всего, что я видел, — искренне говорит Экко. О да. Она настолько же прекрасна, насколько смертоносна, и он годами думал, что однажды её красота убьёт его абсолютно буквально. Худшей пыткой было каждый раз видеть, как расцвела, повзрослев, подруга детства, и напоминать себе, что за совершенной оболочкой всё давно сгнило, извратилось до неузнавания. Как же сильно он ошибался. — Ну, ещё бы ты сказал что-то другое, — голос Джинкс звучит немного неестественно, как будто она пытается скрыть то ли неуверенность, то ли смущение. Она садится к нему на колени лицом к лицу, заглядывает в глаза. — Всё в порядке? — спрашивает Экко. — Ты точно хочешь? — Ну, конечно, хочу, глупый, — говорит она с мягкой улыбкой, и он не чувствует неискренности, только волнение. Она кончиками пальцев гладит его по щеке, нежно целует, прижимаясь разгорячённым обнажённым телом. От близости с ней — её запаха, её тепла, её вкуса на его губах, — возбуждение накатывает остро, до дрожи. Джинкс улавливает, качает бёдрами, потираясь о его вставший член сквозь ткань штанов. У Экко не получается сдержать стон, и она самодовольно смеётся, треплет его по дредам, собранным в пучок: — Какой хороший мальчик. Он хмыкает, позволяет стащить с себя футболку, а затем ловит за обе руки и подминает под себя, прижимая к кровати. Она замирает, смотрит на него непривычно мягко и открыто. Экко наклоняется, целует медленно, тягуче, рукой скользит по линии талии вниз, к округлости бедра, сжимает, закидывает ногу себе за спину. Ему хочется её всю изучить, заласкать. Она отзывается, запрокидывает голову, подставляя под поцелуи шею. Он пытается понять, как ей больше нравится, по дыханию, по отклику тела. У него практически нет опыта, во многом из-за неё, как ни иронично. Годы противостояния слишком изматывали, чтобы желание заняться личной жизнью могло появиться хотя бы в зародыше; а после её падения с хексврат пришло чувство опустошающей потери, и он тем более не смог. И вот они здесь. В этой точке. Живые. Она одобрительно стонет, когда он прихватывает нежную кожу губами так, словно хочет себе кусок (наверное, и вправду хочет). «Ты заставила нас думать, что умерла». Экко не злится, но воспоминание жалит. На белой шее появляется красная отметина. Он прибавляет к ней ещё несколько, спускаясь ниже, к ключицам. Ему нравится вкус её кожи, а ещё в этом есть что-то собственническое… Не в плане выставлять напоказ — все вокруг и без того решили, что они вместе. А в плане желания оставить что-то, что напомнит утром им обоим: эта ночь — эта близость — действительно была. Он легонько прикусывает ключицу, спускается ниже, поцелуями покрывает её грудь, по очереди посасывает соски. Джинкс под ним расслабленная и дрожащая, выгибающаяся навстречу; она — что-то нереальное. И никого и никогда он не смог бы желать сильнее, чем её. — Экко, — его имя звучит как стон. От возбуждения рассудок плавится. Он опускается ниже, целует впалый живот. Джинкс снова хрипло выдыхает его имя, а затем сжимает пальцами плечо. — Подожди. Он останавливается. Вскидывает голову, чтобы посмотреть на неё, понять, всё ли в порядке. Джинкс приподнимается на локтях. Она вся красная, несколько синих прядей прилипли к взмокшему лбу, глаза горят возбуждением. — Слишком нежничаешь, — говорит она в противовес тому, насколько разомлевшей и довольной выглядит. — Не похоже, чтобы тебе не нравилось, — удивляется Экко. — Не зазнавайся, — она толкает его в плечо, побуждая сесть. — Просто давай уже перейдём к главному. — Ты уверена? Мы куда-то спешим? Не то чтобы он против. Он очень-очень даже за. Не железный, всё же. Но чувствует: опять она что-то себе надумала. Не может по лицу прочитать, что именно, и стоит ли беспокоиться на этот счёт. — Ага. И я хочу быть сверху, — припечатывает Джинкс с вызовом, явно ожидая, что он будет оспаривать. Она встаёт с кровати, смотрит сверху вниз, как будто в доказательство своих намерений. Экко пожимает плечами. Это вообще-то горячо. Даже очень-очень горячо. Почему он должен быть против? — Отлично. Мне достанется лучший вид. Малиновым становится не только её лицо, но и шея, и уши. Экко коротко смеётся. — Снимай уже штаны, — приказывает она и отводит взгляд. Экко повинуется, встаёт и стаскивает с себя оставшуюся одежду, поглядывая украдкой на Джинкс. Она делает предельно серьёзное лицо и всё ещё избегает смотреть прямо на него. Он и сам волнуется, чего уж там. С теорией у него, конечно, порядок, да и от друзей наслушался больше, чем в принципе хотел знать о их личной жизни, но это всё не то. У них будет свой опыт. Хочется верить, что хороший. Он постарается. Экко осторожно берёт её за руку. Джинкс отмирает, смотрит на него взволновано, прикусив губу. Ему нравится, насколько она открыта сейчас перед ним, и это не только про тело. Он ободряюще улыбается ей, ложится на кровать, увлекая за собой. Джинкс нависает над ним, наклоняется, целует долго и глубоко. Волосы щекочут лицо. Затем Джинкс выпрямляется, упираясь коленями в кровать по обе стороны от него. Он открыто любуется ею. У неё довольно женственная, гармоничная фигура, несмотря на худобу, близкую к истощению: узкие плечи, тонюсенькая талия, не широкие, но приятной округлости бёдра. На белой коже плеч россыпь золотых веснушек. Она с таким же откровенным интересом разглядывает, проводит рукой, ласково очерчивая мышцы его груди и живота, затем заводит назад. Пальцы смыкаются на члене. Джинкс направляет его рукой в себя и медленно насаживается. В ней тесно, влажно и невыносимо хорошо, Экко жмурится, не сдержав стон. Джинкс замирает. Он кладёт ей руку на бедро, улавливает напряжение мышц и снова смотрит на неё. С удивлением отмечает болезненный излом бровей, побледневшие щёки, плотно сжатые губы. Секунду он ничего не понимает, а затем… Ну, это как удар в колокол. Экко вздрагивает от переполнившего его возмущения: — Издеваешься?! Почему не сказала?! — Я не думала, что это важно, — бормочет она слегка пристыжено. — Не думала, — передразнивает он, качая головой. — Кто ещё глупый? Она вскидывает голову, сердито сверкнув глазами: — Ты правда собираешься отчитывать меня вот прямо сейчас? Он вздыхает. Чертит пальцами бессмысленные узоры на её бедре. Мысли путаются. — Ладно, прости. У меня это тоже впервые. Но я думал… Был уверен… — Экко сам себя обрывает. — Сказала бы, мы бы так не торопились. Сильно больно? — Терпимо. Она ладонью упирается ему в грудь, приподнимается так, что его член почти выскальзывает, и снова опускается. Лицо у неё трогательно-сосредоточенное, губа закушена, но гримасы боли больше нет. Экко придерживает её за бёдра, чуть притормаживая. — Не спеши. — Я знаю, что делаю, — отрезает она. Теперь уже Экко прикусывает губу, чтобы не съязвить. Знает она, ага… Джинкс продолжает двигаться, и становится не до иронии. Вообще ни до чего, кроме неё. Он смотрит, как розовеют её щёки, как вздымается маленькая аккуратная грудь, как плавно покачиваются её бёдра — и его уносит, уносит, уносит… Экко ловит её за руку, подносит к губам, мягко целует по очереди пальцы: и живые, и металлический. Джинкс выдыхает его имя нежно и чуть потеряно, Экко тут же проигрывает желанию ощутить её ближе, полнее; осторожно тянет на себя. Она послушно подаётся вперёд, её грудь соприкасается с его. Он встречается с ней взглядом, оказавшись под занавесом синих волос. Горячий выдох опаляет его щёку. Они сталкиваются губами хаотично, Экко хватает её за ягодицы, помогает двигаться, задаёт темп. Старается не торопиться, но ему быстро срывает крышу от хриплых стонов, жара её тела, того, какая она податливая и нежная в его руках. Ритм суматошный, похожий на безумие. Они уже не столько целуются, сколько загнанно дышат друг другу в губы. Жар становится невыносимым, плавит всё тело. Экко едва успевает снять с себя Джинкс: оргазм наступает резко и оглушительно. Ему кажется, в нём не осталось ничего, кроме сладкой истомы и звона в ушах. Джинкс ложится рядом, целует в плечо и прижимается к его боку, разгоряченная и влажная от пота. Экко кажется, они так рискуют прилипнуть друг к другу абсолютно буквально. Ну и пусть, ему всё нравится. Экко обнимает её, гладит по спине, ощущая совершенно незнакомую лёгкость. Какое-то время они молчат, выравнивая дыхание. Сердце всё ещё стучит, как бешенное. Нужно нагреть воду, чтобы искупаться, но Экко не может заставить себя выпустить Джинкс из объятий. Она вдруг тихо смеётся. — Что? — Экко поворачивает голову к ней. — В книгах всё как-то по-другому. Неудивительно, потому что они совершенно дурацкие. — Что за книги? — Любовная чушь в мягких обложках. Когда мне было лет четырнадцать, я стащила несколько таких у Севики. Мне стало любопытно, ну и позлить её хотелось. Экко прыскает, затем спохватывается: — Погоди. У Севики? Серьёзно? — Ага. Её маленький смешной секрет. Я бы с удовольствием его разболтала, но кто бы мне поверил? Экко пытается представить суровую Севику за чтением глупенького дамского романа, и смеётся, не сдержавшись. — Никто. Абсолютно никто. Впрочем, четырнадцатилетнюю Джинкс за таким занятием он тоже представить не может. Она тогда, казалось, состояла исключительно из худшего, что вообще могло с ней случиться. Жестокости, ярости, безумия, так и не прожитого горя. Когда, глядя на него с холодным презрением, она сказала, что Паудер мертва, есть только Джинкс, Проклятье, и её место рядом с Силко, — он поверил, потому что она сама верила каждому сказанному слову. Решил, девочка из детства умерла в ту страшную ночь, что и остальные его близкие. Решил, что всех потерял — и её тоже. Иначе как объяснить, что она сама, добровольно, выбрала сторону предателя и негодяя, лишившего их всего? А правда в том, что Паудер никогда не умирала, но сломалась, а Силко единственный, кто оказался рядом в момент, когда вся её жизнь рухнула. И он действительно был ей отцом… — О чём задумался? — спрашивает она. — Мне понравилось то, что ты поделилась чем-то таким о своём прошлом. Я думаю… Мы могли бы говорить об этом. — О том, чем мы занимались, когда не пытались друг друга убить? — она хмыкает, проводит ногтем указательного пальца по его груди. — Ага, обязательно обсудим. — Хорошо, что мы пытались плохо, — замечает Экко и нежно целует в губы, не давая думать ни себе, ни ей о том, насколько близко они на самом деле были от непоправимого. Утром они пьют чай на кухне. На Джинкс его футболка, сползшая с левого плеча, волосы заплетены в две небрежные короткие косички, шея в пятнах засосов. Она смешно морщит нос, когда надпивает из чашки: не любит травяной сбор из ромашки и мелиссы, а только такой и остался. Покачивает босой ногой, сидя на табуретке. Экко смотрит — и не может насмотреться, в груди тесно от нахлынувших чувств. — Ты пялишься, — замечает она с усмешкой. — Ага, — отвечает он и, не отрывая от неё взгляда, задумчиво проводит пальцем по краю горячей кружки. — Я всё хотел рассказать… В той — другой — вселенной мы были вместе. Как пара. Джинкс никак не меняется в лице, буднично интересуется: — Почему говоришь об этом только сейчас? — Боялся усложнить и без того сложное. Ещё думал, что ты накрутишь себя, сравнивая с собой же из другой вселенной. Но тут ты преуспела и так. Джинкс издаёт невесёлый смешок. — Я давно догадалась. Ты всё ещё худший лгун из всех, кого я знаю, а планка не так чтобы высока. Где-то на мизинец от пола, — она демонстративно оттопыривает указанный палец. — Ладно, — говорит Экко, хмурясь: могла бы хоть намекнуть, а не делать из него дурака каждый раз, когда он неуклюже обходил тему их отношений в другой вселенной. — А ещё это логично. — Что? — В той вселенной мы выросли вместе. Зачем мне выбирать кого-то другого, когда у меня был ты? — Говоришь так, как будто тебе было просто лень сходить за другим парнем, — подтрунивает он, на самом деле ощущая себя счастливым из-за её слов. Она широко — с издёвкой — улыбается: — Действительно. Зачем делать лишние телодвижения ради какого-то там парня? Он фыркает, а затем серьёзнеет, глядя ей в глаза, говорит: — Я бы тоже выбрал только тебя. Совершенно очевидное. Это и так произошло в другой жизни, которую он случайно подсмотрел, как в замочную скважину. Но на душе становится легче от того, что наконец сказано вслух. «Я и так выбираю только тебя» — Переезжай ко мне, — просит он. На лице Джинкс появляется смятение. — Я… Подумаю? Экко кивает. Он не собирается давить. В следующую встречу с Кейтлин и Вай, Джинкс берёт его за руку, переплетает их пальцы — и это уже как официальное заявление. Вай тепло улыбается им обоим.