Побеждая тьму, сотрясая ветер

Однажды нечто лёгкое и невесомое всколыхнуло пожелтевшие листья на деревьях, сорвав их своими порывами и пустив бесцельно кружиться в медленном незамысловатом танце. Так и появился ветер. Сначала он был не видим, но ощущался весьма явно и приятно холодил безмятежный воздух, просторы которого прежде не пересекало нечто настолько мощное и одновременно беспритязательное. Ветер, такой волевой и сильный, так спешно и гармонично сумел влился в окружающую среду, что почти сразу же стал ещё одной частью, фрагментом пазла в этой большой необъятной вселенной. Словно здесь ему и самое место.

***

Мало кто знает, но Венти претит фальшь, бесят наигранные улыбки, и выводит из себя извечная жизнерадостность. Как же тогда противно становится от самого себя, когда в очередной раз нехотя, но осознаёшь, что ты и являешься скоплением и генератором всего этого притворства и неживых эмоций. Мало кто знает, но при всей своей «открытости» и отзывчивости к людям и прочим существам, Венти по пальцам одной руки может пересчитать тех, кому доверяет и может испытывать настоящие, неподдельные эмоции. Мало кто знает, но посиделки в таверне и игры незамысловатых и лёгких песенок на лире — не весь его досуг. Иногда тревожные мысли накрывают с головой, а болезненное прошлое так и норовит догнать и заковать в путы травмирующих воспоминаний, заставляя слёзы беспрестанными потоками литься из глаз, а голову — разрывать страданиями, которым не видно конца. Даже леденящие душу кошмары способны прорваться в и без того беспокойные сны Анемо Архонта. Тогда, чтобы заглушить и притупить такие ненужные и неуместные сейчас чувства, Венти практикует медитацию. Лучше всего отдаться и прочувствовать свою стихию ему удаётся в Долине Ветров под кроной огромного дерева, которое ухитряется упрятать его не только от настойчивых солнечных лучей, но и посторонних глаз. Чтобы заткнуть гул голосов прошлого в своей голове, Венти садится в позу лотоса, прикрывает глаза, а ветер заботливо подхватывает его человеческое тело в воздух, заставляя воспарить и повиснуть в нескольких метрах от земли, полностью отдавшись своим ощущениям во время медитации. Сначала было сложно. Игнорировать темноту своей души и многочисленное множество болезненных шрамов и рубцов, которые осели внутри настолько глубоко, что никаким исцеляющим силам и кремам туда попросту не добраться. Было трудно, но Венти сцеплял зубы, хмурился сильнее и представлял, словно ветер сдувает и рассеивает тёмное нечто из его мыслей, души и сердца, оставляя там звенящую пустоту и шум порывов. Теперь ветряные потоки для него кажутся более живыми, осязаемыми и прочными, а ещё, спустя долгие годы почти беспрерывных медитаций, Венти открывает в себе давно задремавшую способность чувствовать свои ветра. Где бы они не были, в какой точке Тейвата не находились, он почувствует каждый виток. Будь то сквозняк, прогоняемый закрывающейся дверью гостеприимной фонтейнской кафешки, или же воющие голодной смертью и скорбью ветра в тёмных и густых лесах Снежной, что злостно поднимают в воздух снежные сугробы и потрошат их на тысячи мелких снежинок, кружащихся в пугающе-хаотичном танце; либо бесцельно парящие потоки, вьющиеся около сумерских торговых точек на базаре, приносящие с собой прохладу и лёгкий морозец утренней свежести. Эти ощущения пугают и одновременно завораживают. Уже несколько тысячелетий Венти не чувствовал такой силы внутри себя, предпочитая закопать, затоптать и спрятать всю свою настоящую мощь где-то глубоко-глубоко в себе, чтобы не вспоминать, не навредить и не применять, ведь его сила только на первый взгляд кажется такой простой и беззаботной, а на самом деле за этой самой беззаботностью и кроется настоящая разрушительная мощь, влекущая за собой хаос, вьюгу, или настоящее торнадо. Венти ужасается самой мысли, о том, что он может потерять контроль, поэтому нехотя, но пытается обуздать чувства своих ветров и попросту не сойти с ума от всего, что может одновременно чувствовать.

***

Резкий и точный взмах заостренного лезвия ощутимо разрезает воздух, фатально завершив свою последнюю атаку. Клыкастое чудовище даже не успевает издать последний в своей и без того непродолжительной жизни предсмертный вопль, ведь его отсеченная голова уже скатывается вниз по небольшому склону, пачкая вязкой тёмной кровью пожелтевшую траву и лепестки цветка-сахарка, который так некстати пророс в таком неподходящем месте. Мертвая туша, к которой крепилась уродливая голова, безжизненным грузом валится навзничь лишь спустя несколько секунд, а из тела тут же начинает клубами выходить сизый дым, постепенно темнея и приобретая плотность. Якша опасливо косится на учиненное им же бедствие, пытаясь за столь короткий срок определить степень опасности. Возможно, он чересчур поспешил, решив лишить жизни чудовище, прежде ему неизвестное. Однако когда новая опасность грозит Ли Юэ, Сяо просто не может оставаться в стороне, и единственный для него путь — умертвить это самое зло, не позволив его коварству забраться дальше и глубже, тем самым пресечь на корню даже малейшие попытки нанести вред кому-либо. Ветра, которые мерно циркулировали меж гор, становятся тяжелее, а порывы — интенсивнее, ведь каждый новый поток словно продирается сквозь этот осязаемый дым, стараясь его развеять, рассеять на мелкие кусочки и поглотить остатки осквернённого зла. Однако сейчас ветра словно поглощаются этим дымом, а туманная туча угрожающе начинает разрастаться и темнеть ещё сильнее. Сяо наблюдает за этим бесовством, высоко задрав голову. Он не понимает, что это такое, что ему следует с этим делать, и прежде, чем снова собирается предпринять попытку всё исправить, пустив в ход свои анемо-силы, слышит крик, доносящийся до подсознания из самых далёких глубин. Сяо безошибочно определяет, кому принадлежит эта разрывающая сердце мольба прекратить, и не тратя ни секунды, телепортируется, опасаясь на месте застать нечто ужасное.

***

Режущая боль застигает Венти врасплох посреди его выступления. Он, как и всегда, стоя на площади возле Собора и ласково окутанный тенью статуи Барбатоса, исполнял лёгкую песенку, прозванную «Утренний колышущийся бриз». Песня повествовала о бесстрашном страннике, что бороздил просторы буйных морей в поисках сокровенных тайн и глубинных сокровищ, и его путешествию всегда сопутствовала удача. То прекрасные Русалки нашёптывали истории Подводного Царства, то лодка совершенно случайно меняла курс, а после по счастливой случайности натыкалась на заброшенные руины, в которых ценных сокровищ и артефактов просто не счесть. Венти почти заканчивал, переходя к своей любимой части, как вдруг его внезапно что-то прошибло, а из лёгких на мгновение выбили весь воздух. Пальцы резко, рваными, и чуть дрожащими движениями прошлись по колышущимся струнам лиры, вмиг портя всю мелодичность и настроение композиции, а после Венти неестественно вздрогнул, и поддавшись боли, рухнул на колени, не в силах сопротивляться такому сильному напору. Он чувствовал, как всё внутри буквально жгло и пылало, хотя внешне тело оставалось пока что неизменным. Его внутренности скручивало до характерного хруста и медленно разрывало на части, растягивая каждый кусочек с каким-то особенным и жестоким наслаждением. В светлых, отливающих изумрудами и тёмной лазурью глазах, отражался настоящий шок, ужас, и полнейшее непонимание происходящего. Толпа из слушателей напряглась и неожиданно засуетилась, вмиг распознав, что с бардом приключилась беда, причём весьма серьёзная. Кто-то сдавленно охнул, кто-то постарался приблизиться, и проверить, всё ли в порядке, а кто-то предусмотрительно побежал в Собор за подмогой и возможным исцелением. Среди сборища слушателей прокатились обеспокоенные шепотки, но прежде, чем дать своему народу ещё один повод для беспокойства, Венти взял себя в руки, и едва ли не растворился в толпе, пуская все свои силы на то, чтобы исчезнуть максимально бесшумно и незаметно, не оставляя после себя следов. Он спешил к дереву. К месту, где найдёт своё исцеление. Венти чувствовал себя вновь ослабевшим, только на этот раз слабость возникла из-за невозможности противостоять, и он был вынужден добираться до дерева на своих двоих, хотя каждое его движение сопровождалось неимоверной болью, которая только нарастала и сковывала телодвижения. Венти не знал, что происходит, но чувствовал, как его ветрам нестерпимо больно. Где-то там, в горах Ли Юэ, его ветра пострадали и продолжают страдать, борясь с какой-то неизвестной растворяющейся и разъедающей сущностью, что не только смеет отравлять его потоки, а и безжалостно уничтожать их, топя в тёмных облаках смертоносного сгустка. Грудную клетку разрывает самый настоящий крик, и Венти падает на колени, не зная, за что ему ухватиться, ведь буквально всё тело прошибает дрожащей внутренней болью. Венти не слышит своих болезненных мольб о помощи. Не понимает, что его подсознание отчаянно зовёт и требует того, чьё присутствие хотя бы принесло покой и искоренило давящее чувство одиночества. Уши закладывает ощутимая пульсация, дрожь только усиливается, а глаза заливаются влагой. Венти уже не имеет и малейшего представления, где находится, и не знает, каким образом ему добраться до дерева. Кажется, вот-вот потеряет сознание от боли. Венти чувствует, он слышит, как его ветра на просторах Ли Юэ взывают о помощи и отчаянно борются до самого конца, не собираясь сдаваться. Однако потоков там мало, а тьмы — так много. Силы не равны. Чувство бессилия накрывает с головой. Становится ещё невыносимее от того, что Венти не до конца приспособился контролировать своё возросшее могущество, и теперь страдает, испытывая мучения, прежде похороненные после долгих изнурительных битв за свободу. Венти пытается ползти. Перед собой он видит лишь тьму, покрывшуюся опасливой рябью. Он снова кричит, и на этот раз от боли теряет сознание, проваливаясь в чернеющую бездну собственного подсознания. Именно в таком состоянии его находит Сяо. И впервые ощущает, как где-то внутри него что-то так же болезненно щемит. Его действия отточены и слажены. Донести Венти до дерева не составляет большого труда — тот на удивление лёгок и слишком слаб. Тело безвольной куклой висло на Сяо, не подавая никаких признаков жизни. И это, если и не пугало, то беспокоило до трясучки. Сяо не замечал, как у него дрожали руки, пока не убедился, что донёс Анемо Архонта до нужного места в целости и сохранности. Он боялся сделать что-то не так, причинить ещё больше боли, но больше этого его тревожил тот факт, что Барбатос так и не пришёл в себя. Сяо чувствовал, как слабое дыхание Венти слегка касается его покрывающейся мурашками кожи и напрягался ещё сильнее. Странные и такие неправильные ощущения будоражили разум, перемешивали мысли и препятствовали думать в более правильном и адекватном русле. Наконец оказавшись под деревом, у самых его корней, Сяо медленно и аккуратно опускает Венти на траву и отходит на безопасное расстояние, чтобы отыскать глазами какие-то внешние повреждения. Скользящий взгляд становится мрачнее. Сяо не замечает ушибов, ран, или крови, зато замечает, как стремительно быстро бледнеет кожа Барбатоса. Так, словно все цвета и жизнь медленно утекали, просачиваясь сквозь дрожащие пальцы. На одну только секунду адепт позволил себе дать слабину и испугаться. По-настоящему испугаться за то, что он застал смерть Анемо-Архонта. Однако Сяо быстро приходит в себя, и склоняется над Барбатосом, судорожно пытаясь выявить признаки жизни. Слабое, но мерное дыхание приятно обдаёт кожу щеки будоражащим теплом, а пальцы нащупывают стучащий пульс. Сяо разрешает себе с облегчением выдохнуть, но не расслабиться окончательно, ведь картина всё ещё плачевная. Он только надеется, что сила могучего дерева действительно целебна и прямо сейчас помогает Барбатосу держаться на плаву и не кануть в бездну. Однако пока что изменений никаких не происходит, только лоб вдруг начинает покрываться испариной, однако понять пока нелегко — хорошо ли это, или наоборот — плохо. Сяо мог бы снять свои перчатки и опробовать тыльной стороной ладони температуру, но он почему-то решает избрать несколько иной метод: наклонившись, аккуратно прикасается губами к взмокшему лбу, стараясь отмести нахлынувшие разом чувства, которые возникли так неожиданно и некстати, что Сяо и вовсе рискнул бы позабыть истинную цель этого прикосновения, которое было несколько интимным и более тесным, нежели просто контакт ладони со лбом. Венти находился так близко, а от него всё ещё исходил лёгкий и нежный запах белых сесилий со слабым привкусом одуванчикового вина на языке. Сяо честно старался сосредоточиться на температуре, но всякий раз его мысли сворачивали не туда, поэтому он поспешно убрал руку и отшатнулся от Венти как от прокаженного, искренне не понимая, почему присутствие Анемо Архонта в такой запредельной близости вызывает в нём больше чувств, чем должно. Подумать о подобной метаморфозе и немного осмыслить это Сяо не желает, занимая голову более важными вещами и действиями. Адепт спешит к озеру, попутно думая о том, что не помешало бы смочить прохладной влагой кожу Барбатоса. Быть может, станет легче. Не найдя нигде подходящей тряпки, Сяо без всякого сожаления отдирает лоскут от своего подобия накидки и опускает его в воду, наблюдая за потемнением ткани. Тем временем Венти хрипит, ворочается и хмурит тонкие брови. Любимое место действительно придало ему недостающих сил и помогло притупить боль, однако он всё ещё явственно чует, как его ветра страдают, поэтому не спешит покидать свой мир грёз и возвращаться в мир реальный, даже не подозревая, что находится сейчас не один. Сяо возвращается, неся в руках мокрую часть своего некогда целого одеяния и снова замирает, понимая, что именно ему и придётся ухаживать за Венти и дальше. Сглотнув, он в панике оглядывается, пытаясь где-то вдалеке или поблизости отыскать возможную подмогу, ведь адепты в лекари не годятся. Но вокруг, как и предполагалось, было тихо и безлюдно. Только в озере рыбы плескались, да кристальные бабочки летали, а их о помощи, увы, не попросишь. Сяо тяжело вздыхает, присаживаясь на корточки и вновь оказываясь в непозволительной близости. Он некоторое время смотрит на Венти, будто ждёт, что тот проснётся и будет в состоянии сделать всё сам, но ничего не происходит — глаза всё так же закрыты. Ничего не остаётся, кроме как приступить к задуманному: сквозь мокрую и чертовски тонкую ткань Сяо аккуратно прикасается сначала к щеке, а после ведёт вниз, к подбородку. Заботливо очерчивает мокрыми узорами линию губ, особое внимание уделив ямочке над верхней; скользит дальше, ко второй щеке; перебирается к вздёрнутому носику, трёт под глазами, смачивает виски и вытирает капли пота со лба. Наконец додумывается сложить ткань вдвое, чтобы уменьшить чувствительность своих пальцев, позволив им погрязнуть в прохладе озёрной воды, и снова повторяет те же движения, на сей раз с куда более ощутимым трепетом и гулко стучащим в груди сердцем. Венти мычит, но явно что-то одобрительное, ведь его лицо светлеет, а сам он заметно расслабляется. Словно его ветра нашли ещё один живительный источник, и ласково окутали своими вихрями. У Сяо широко распахнуты глаза и пересохло во рту, однако теперь он заворожённо рассматривает бездвижные черты такого знакомого, но с другой стороны — такого нового лица, будто бы заново изучая его особенности, и пытаясь запомнить, запечатлеть в своей памяти всё, что так подробно успел рассмотреть: трепещущие на ветру длинные и густые ресницы, уставшие от тысячелетней борьбы веки, едва заметные морщинки на лбу, теплеющие щёки, которые постепенно теряют свою бледность, приобретая здоровые цвета; уже узнаваемая ямочка, и наконец — губы — чуть розоватые, мягкие, слегка приоткрытые в беззвучной просьбе. Сяо громко сглатывает и наконец закончив с процедурой, отстраняется и нехотя отводит взгляд, напоследок подмечая, как по-другому выглядит и ощущается Барбатос, когда находится без сознания, а его рот не мелет всякую чепуху и не выдаёт с дюжину слов за одну только минуту. Сяо хмыкает. Сначала бессмысленная болтовня его раздражала, потом к ней неожиданно привыкаешь, а на замену раздражению приходит уже иное, более положительное чувство. И вот уже не понимаешь, но ждёшь следующей встречи с гораздо более явным нетерпением, желая услышать, как уже ставший родным голос расскажет о том, как прошёл день, и что успело приключиться со дня их последней случайной встречи. — Нелепость какая-то, — вслух говорит Сяо. Его несёт, и всё не туда. Он трясёт головой, словно пытаясь выгнать оттуда все ненужные мысли и позволяет наконец себе присесть рядом с Венти, но на достаточно отдалённом расстоянии, чтобы не допустить нового всплеска чужеродных ощущений. Чтобы следить за состоянием Барбатоса, ему не нужно соприкасаться с ним частями тел. Время текло медленно, солнце постепенно уходило за горизонт и вечерело. Венти так и не проснулся, но зато выглядел вполне здорово, а Сяо так и не сомкнул глаз, бдя и охраняя сон Анемо Архонта. Ему бы вернуться обратно, в Ли Юэ, на свой пост, ведь здесь, всё от него зависящее он уже сделал и помог, а благодарности ему не нужны, но несмотря на это, всё равно упрямо остаётся сидеть на месте и ждать окончательного пробуждения. Сяо знал и чувствовал, что Венти стало легче, и он обязательно проснётся, но что-то внутри него кричало о том, что он обязан остаться и убедиться, так сказать, лично.

***

Под деревом хорошо, тепло, уютно, и, можно сказать, умиротворяюще. Было в нём что-то чарующее, притягательное и отдающее невероятной силой. Силой, которой даже адепт воспротивиться не в состоянии, иначе и не объяснить того факта, что Сяо совершенно пропустил тот момент, когда на секундочку прикрыл уставшие глаза и уснул, прислонившись к коре. Сквозь сон, мерно окутывающий его подсознание, Сяо слышал колыбельную. Нежную, тихую и успокаивающую. Его черты заметно разгладились, ведь даже когда спал, он выглядел чересчур серьёзно и беспокойно, готовый в любую секунду подорваться и вступить в бой. Сяо был на чеку всегда, даже в те редкие моменты, когда ему удавалось подремать, потому что полноценным сном это назвать язык никак не повернётся, однако сейчас колыбельная его расслабляла и он даже начал видеть сон. Но это, на удивление, не был кошмар: Сяо блуждал по берегу, запуская босые ноги в тёплый песок. Вблизи шелестело море, пенились волны и доносился шум прибоя. А вокруг так и играла та самая колыбельная, заставляя губы разъехаться в ласковой улыбке. — Ехе. Колыбельная смолкает, и вместо неё Сяо слышит бархатистый смех, который трогает его до глубины души. Он оборачивается, и где-то далеко-далеко замечает изумрудное свечение и тонкий силуэт, стремительно к нему приближающийся. — Ахах-хах! Сяо открывает глаза. Моргает. Ещё раз, пытаясь сфокусировать взгляд. Видит перед собой довольного и улыбающегося Венти, который, к слову, смотрит не на него, а чуть вверх, но едва заметив копошение, обращает внимание на проснувшегося и невесомо трогает его за плечо, говоря: — Не двигайся, спугнёшь. Неизвестно почему, но Сяо подчиняется, так и замерев на месте, не смея пошевелиться, только смотреть. Смотреть за тем, как губы Венти снова озаряет трогательная улыбка и он смеётся, глядя снова туда, куда и раньше. — Что... — хрипит Сяо, подмечая, как по-странному хрупко и открыто звучит его заспанный голос. — Ты знал, что твоё сердце открытое и доброе? Сяо думает, что ослышался, поэтому снова в непонимании моргает, продолжая глядеть на Венти, который будто бы и не произносил ничего столь дикого и лживого, а наоборот — будничного и истинного. — Кристальные бабочки могут чувствовать наши души, Сяо, — ласково поясняет Венти, и прикоснувшись к волосам адепта, снимает с них сидящую бабочку, которая, трепыхнув тонкими сияющими крылышками, наконец срывается в полёт. — Она. Сидела на мне?.. Вместо ответа Сяо слышит нежный, словно трель флейты смех, и внутри вновь что-то невыносимо сжимается, и кровь приливает к ушам. — Теперь я точно знаю, что не ошибся в тебе, — огорошивает вдруг Венти, глядя на Сяо своими большими светящимися глазами, после добавляя чуть тише: — Спасибо. — За что?.. — срывается с губ глупый вопрос, но у Сяо блуждает ветер в голове, он не знает, что ответить, только сбежать вот хочет, но что-то так прочно удерживает его в этом плену, что он только и может, что зачарованно глядеть в ответ, да вопросы бессвязные задавать, лишь бы заглушить стук собственного сердца. — Ты спас меня, — легко отвечает Венти без тени озорства, говоря совершенно серьёзно. — Это моя работа, — машинально отзывается Сяо, совершенно не подумав, как это прозвучало. — Твоя работа — это спасать меня? — веселится Венти, а его лицо, кажется, светится радостью ещё пуще прежнего, а он льнёт ближе, обдавая лицо Сяо лёгким ветерком. — Тогда я готов попадать в передряги хоть каждый день! — Не шути так. Это серьёзно. — Конечно, я тоже серьёзно. — Словно стремясь доказать ту самую серьёзность своих слов, Венти опускает ладонь на бедро Сяо, поглаживая его большим пальцем. Странное доказательство. Странный порыв. Странный смысл, однако поразмыслить над этим чуть дольше не получается, потому что Сяо упорно продолжает гнуть свою линию, но уже не так остервенело, как прежде, ведь, кажется, его ногу отняло, и всё, что он может чувствовать — это лёгкие поглаживания, которые вызывают мурашки, заводят сердце в бешеный ритм и осушают горло. —Н-нам нужно выяснить, что могло так сильно н-навредить тебе, — едва связывая между собой слова в предложения, с трудом озвучивает Сяо, чувствуя, как его щёки и шею заливает красноречивый румянец. Сейчас думать о чём-то большем, чем о ладони на своём бедре у него едва ли получается. — Конечно выясним. — Легко соглашается Венти. — Обязательно выясним. А сейчас позволь мне спеть тебе снова.