on my last strength against you

Индро мог отметить все прелести женской красоты: милое личико, нежная линия плеч, мягкие груди, плавный изгиб бёдер. И с момента, как взял в руки оружие, он научился видеть опасного соперника: сильное туловище, мощные руки, крепкие ноги, хищный взгляд. Но он не знает, что именно испытывает сейчас. Он восхищается великолепной красотой? Он восхищается, но определенно не красотой. Красота это про мыльщиц, которые обхаживают его после особенно тяжелых дней. Он боится? Почему-то это чувство тоже скручивает что-то в животе, но вгоняет в жар, а не в холодный пот, как страх. Это жажда. Но похоть ли? Он смотрит на шею юного пана и это похоже на голод. Он придурок, без устали тычет на «его место» и трещит о своём дворянстве. И ведь вправду видно, что он голубых кровей — весь точеный, весь складный, весь правильный. В Скалице не было таких ни мужчин, ни женщин. Круглые лица, крупные черты лица. Все и всё в Скалице было из земли, пота, запаха травы и низменных слов и желаний. С этой стороны Пан Птачек на первый взгляд несильно отличился: любитель выпить и покутить, подраться и поохотиться, помять хорошую девку. Но дома никто не говорил на латыни, никто дома не всматривался в пустоту, будто ищет ответы на вопросы, которые Индро в жизни не сможет облечь хоть бы в блеклую мысль в своей голове. Клара красивая и веселая, и явно более приятная компания, чем Ян из Пиркштайна. Но ни с ней, ни с кем-либо ещё он бы никогда так не нежничал, как с шеей молодого пана. Ему так сильно хочется губами собрать капли воды, провести языком по выпирающим венам и кадыку, чтоб почувствовать мыльный вкус и слабую соль пота, хочется прочертить большими пальцами линию острой челюсти, прижаться лицом, ладонью почувствовать слабую юношескую щетину и… Чтоб этого не сделать, приходится удерживаться руками за деревянные края бадьи, а не за острые, сильные плечи. С Индро многое случилось за последнее время, но будто именно после сегодняшней ночи он никогда больше не будет тем человеком, которым считал себя раньше.

***

Он лишился дома, лишился семьи, лишился своего будущего и своей судьбы. А сейчас лишился и своего имени. Здесь он не Индржих, а брат Григорий. Все ждут от него покорности и смирения, и, в момент особенно сильной слабости, он верит будто впрямь способен покориться и смириться. В какой-то степени эта мысль приносит облегчение. В тишине церкви он словно впервые в жизни может поговорить с самим собой. К Григорию приходит знание, что все красоты, вся природа вокруг создана Творцом, пока не оставившим его Отцом, и он не может всё это теперь не возлюбить. Он прошёл длинный тернистый путь, даже научился неплохо читать и продолжает учиться писать. Разве такое мог он представить себе совсем недавно? Может, теперь он сможет догадаться и понять о чём далеком, неведанном мог размышлять Птачек. Он все ещё был нахалом и слишком много о себе думал в их последнюю встречу, но и Индро, и Григорий, смыкая глаза на подобии кровати в монашеской обители, мечтают о его насмешливом высоком голосе, забавных, зачастую обидных подколах и вздорных панских драмах на пустом месте. От постоянного недоедания у него должно быть уже мутится разум, но кажется, будто Ян один из немногих, кому до него есть дело. И, наверное, после случившегося со Скалицей, пан — самое близкое к другу, что у него имеется. В молитвах Григория, Птачек — ближний, за здоровье и благополучие которого он молится. После очередных дней, проведенных в отбывании наказаний за проступки в монастыре, Индро снится, что он идёт по бескрайним сгоревшим сухим полям и напиться может только прижавшись к чужой шее. Григорию стоило бы покаяться и исповедаться. Но разве это грех, если ему есть за кого молиться, за кого переживать, по кому скучать и кого желать защитить? Особенно если всё это притупляет желание мстить и искупаться в крови чертей, забравших у него дом и все, что было ему дорого.

***

Они делятся едой и кровом, общей целью, мыслями, мечтами и страхами. Ян заботится о нем, дерётся и проливает кровь за него, хотя так быть не должно. Индро без колебаний отдаст за него жизнь, его и желание, и обязанность — защищать своего пана, даже если и от его собственного безрассудства. Это были плохие пару дней, наполненные потом, кровью и дерьмом. Препирательство на позорном столбе, пока их закидывают помоями — неудивительное продолжение их приключения. Но Индржих не может остановить поднимающееся от груди раздражение от сумасбродного поведения своего друга. Он говорит всё что думает, как делал всегда, как Ян всегда ценил, но пан уходит. Хорошо. Пусть тупица прочувствует на себе всю тяжесть бытия человека, родившегося без серебряной ложки во рту. Холодными дождливыми ночами он за спасение чужой души молится, впервые с монастыря.

***

Как связать знакомое чувство опустошающего поражения с его другом, греховными мыслями по отношению к плоти своего пана и радостной улыбкой Яна, когда он на свадьбе кружит в танце молодую девушку, чьё лицо Индро не может даже запомнить и решить: хороша она собой или нет? Оставшись один, вдали от праздничной музыки, он жалеет, что недостаточно грамотен, чтоб вылить всю эту неведомую ранее тоску в чудные печальные стихи на незнакомом языке, которые ему иногда читал Птачек. Спустя лишь пару часов ему кажется, что всё же его способностей и запала хватит, чтоб сочинить хотя бы весёлую песнь о верном товарище, когда оный не раздумывая приходит на помощь.

***

В эти часы Индро разрывается от проклинания Бога и молитв к Нему. Каждый удар в церковный колокол бьет под дых сильнее вражеских кулаков. И не дай Бог, если колыбельной перед его новыми кошмарами и по совместительству последней песней Птачека окажется тот вздор, который он голосит, чтоб отвлечь охранника. Шею, к которой он мечтал прикоснуться всеми или нежными, или страстными способами (он так и не дал имя тому чувству, что его преследует), теперь натягивает грубая петля. Все, о чем мечтает Индро сейчас — чтоб у Яна не было плоти, дабы никто не мог его ранить. Он бы спрятал то бесформенное, чем Птачек станет в шелесте листьев на ветру, в утренней влаге, в жаре кузницы, в песнях птиц, в конце-то концов. Там, где ему место. Там, где он будет в безопасности. Там, где только Индржих будет знать, где искать. Ведь для него он уже там — во всем, что приносит счастье и радость, во всем хорошем, приятном и… красивом. Во всем, что Индро любит.

***

Он не может поверить, что ему правда это дозволено. Что сам Ян хочет этого не меньше. Касаться. Любить. Индро уже даже не помнит, о чем желал в тот день в купальне. Сейчас он мечтает о Яне — о каждой его части — каждом кусочке его кожи, каждом уголке его разума. Он хочет познать и вкусить это все, но одной лишь ночи перед боем и нависающей над их головами смертью непростительно мало для этого.

***

Может, и целой жизни бы оказалось мало? Если б только знать, что в конце им останутся лишь обязательства перед людьми, покров ночей, запертые комнаты или глухие леса и слишком короткие встречи наедине друг с другом.