Мои любимые

Все кончено. Враг повержен. Практически все кто сражался на стороне света и за свою жизнь живы. Практически..

***

Ацуши сегодня отпросился с работы пораньше, ведь у него были важные дела, и Фукудзава прекрасно знал и понимал своего работника, поэтому без лишних вопросов отпустил.  Для начала Ацуши зашел в свою маленькую квартирку. Оставил вещи и переоделся в более удобную и повседневную одежду: обычная черная футболка, штаны и сверху такой же черный плащ. Дорога ему предстояла далекая, но он все равно решил пройтись пешком. Ему нужно было о многом подумать. Выйдя из общежития Агентства, он сразу направился к выходу с территории.  Пока он шел, его мысли путались, сбивались, все никак не хотели выстроиться в единую систему. Как только в его голову приходила мысль, она тут же обрывалась, не успев нормально закончиться, оставляла после себя лишь ощущение мысли.  Он не могу спокойно думать, он все время отвлекался на посторонние вещи: то кот пробежит, то машина громко просигналит, или какой нибудь очередной велосипедист проедет опасно близко рядом с Накаджимой. Такая оживленность только на первой половине пути, дальше будет намного спокойнее и не так людно. Он это знал, ведь ходил туда уже не в первый раз, но каждый раз не мог себя заставить доделать начатое. Хотя кому это было нужно? Никому. Только Ацуши, не успевший сказать чего то очень-очень важного. Простого: «спасибо». А может и не только это, кто знает… Когда тротуара стало меньше, а проезжая часть шире, Накаджима зашел в маленький цветочный магазин. Он всегда брал один и тот же букет – четыре гвоздики. Банально конечно, но он просто не знал, какие цветы он любил. Он не успел спросить. Это осознание заставляло себя ещё больше винить и ненавидеть. Успев бы он поговорить или хотя бы наладить контакт, изменилось бы что нибудь? Может да, а может и нет. Сложно рассуждать, когда этого человека на чью могилу сейчас и шел Ацуши уже нет в живых.  Пройдя сквозь многочисленные ряда надгробий, Ацуши дошел до той самой, на которой было красивым каллиграфическим шрифтом выведено: «Акутагава Рюноскэ» Встав прям напротив, Ацуши положил цветы и начал сверлить взглядом эту надпись. Хотел ли он своим взглядом оживить мертвеца? Возможно, но за все бесчисленные разы, что он сюда приходил так и не получилось. Он приходил сюда часто. Сначала он плакал, очень много плакал. Потом истерики закончились, но слезы в глазах стояли, и он просто молчал. Сейчас же в глазах было лишь сожаление. Банальное сожаление о том как рано ушел из жизни человек, о том что он так и не смог добиться этого чертова признания, того что его сестра осталась одна, и главное для Ацуши – сожаление о том, что не смог стать ближе. Глупо отрицать что парня тянуло к своему недонапарнику. Его буквально пожирало любопытство. Акутагава заставил восхищаться и даже ровняться на себя бедного тигра. Сам того не осознавая, он переменял его привычки, его манеру поведения, даже мимику. Конечно это было не заметно, ведь все только начиналось. А потом у Ацуши забрали его. Того кого он искренне считал не просто сильным, а своей копией. Их тяжелые судьбы были практически идентичны, их тоска и страх по прошлому был один. Даже способы выжить были одинаковые: прокормить себя своей способностью, работая в организации. И да, то как они пытались избегать своего прошлого, то на каких сторонах баррикад находились были разные, но суть одна – они стремились стать лучше.  И вот сейчас Ацуши хотел это все наконец высказать, быть услышанным. И он знал, что его услышат, он всегда чувствует присутствие Акутагавы рядом с собой. Он буквально чувствует в себе частичку его души, как и его плащ на своих плечах, отданный ему тогда, в их последнюю миссию.  Наконец Накаджима открыл рот и из него полились слова. Сначала было сложно связать в единую мысль весь этот сумбур в его голове, но потом все пошло само, он даже не заметил как сел на корточки и по его щекам скатывались слезы. Именно сейчас он так нуждался в нем, но его не было, и это было страшно. Под конец своей исповеди он перестал чувствовать его, это и радовало и оставляло после себя пустое пространство. Но боли от этой пустоты не было. Его услышали.