Прикосновения

Темнота. Всеобъемлющая, поглощающая и жуткая. Она пугает. Всякий раз, желая освободиться от гнёта, когда становится совсем невыносимо, всегда обращаются к свету. Но вот что делать, когда такой возможности нет? Особенно когда не можешь избавиться от тьмы, просто открыв глаза, сколько ни старайся? Потому что когда их открываешь, не меняется абсолютно ничего. — Д-джонни? — У Кенши надломан голос и пальцы дрожат. А в звенящей тишине ему хотелось услышать что-то более успокаивающее и светлое, нежели свои голоса в голове. В палате настолько пахнет спиртом, что аж становится не по себе. Казалось, этот запах успел въесться даже в кожу, настолько он был вездесущ и непрогоняем. Атмосфера не располагала, и хотелось сбежать. Но Джонни выстоит. Не ради себя, ради него. — Я здесь. — Голос звучит чуть взволнованно, хотя его обладатель и старается скрыть это. Но тут и не нужно быть слепцом, чтобы увидеть, а вернее почувствовать, как Кейдж нервничает. Карие глаза жалостью наполняются всякий раз, стоит им взглянуть на Кенши. На то, что он потерял. — Пожалуйста, — просит Кенши, и на этом вздыхает, словно не в силах вымолвить и слова более. — Не могу. — Джонни понял. Он знает, о чем эта короткая просьба. Он хоть и выглядит чуть глуповатым и несерьёзным со стороны, но таковым на самом деле не является. — Это я виноват. Это я тебя уговорил поехать со мной. И какой итог? — голос надламывается, выдавая безысходность и скорбь. — Я отделался лишь несколькими царапинами и ссадинами, а ты... Какой же я идиот. — Джонни чувствует, как щипает в глазах, и по морде заехать себе очень хочется, да так, что руки дрожат. — Джонни... — Кенши протягивает руку не зная куда, просто вперёд, но спустя пару мгновений чувствует, как её хватают, отчаянно сжимая, тёплая рука Кейджа. — Так должно было случиться. Такова моя судьба. Сомневаюсь, что я сумел бы избежать её. Не сейчас, так позже. У Кенши монотонный тембр. Успокаивающий, несколько обволакивающий. Всякий раз, когда Джонни был взбешен и хотел разнести пару тройку стен, или лиц, его всегда успокаивал этот голос. Сильная и уверенная рука опускалась на плечо, чуть сжимая; контакт глаза в глаза и постоянно нужные слова, способные унять абсолютно любую степень злобы. И Джонни всегда успокаивался. Смиренно опускал плечи, кивал и усмирял дыхание. Порой он не представлял своей жизни без Кенши. Казалось, они всегда были вместе, причём везде. Если и есть, всё-таки, иные миры, то Не существовало такой вселенной, где бы они не были знакомы, в этом Джонни уверен. Вот и в этот раз Джонни немного успокоился. Возможно, Кенши дал ему ту соломинку, за которую можно ухватиться и не терзать себя до скончания веков. — Ты правда так думаешь? Кенши не знал. Правда, он понятия не имел, но, признаться, считал, что таки был способ избежать подобной судьбы и сохранить своё зрение. Где-нибудь в другой временной линии, или при других обстоятельствах в этой. Но вслух он об этом не сказал, чтобы не грузить Джонни тяжёлыми мыслями, и просто кивнул в подтверждение своих слов. — Что... Что я могу для тебя сделать? Проси что угодно. — Просто будь рядом. Сейчас именно тот момент, когда я сильнее всего нуждаюсь в друге.

***

И Джонни сдержал своё слово, продолжает это делать по сей день, и будет ещё столько же, пока не умрёт, ну или его не прогонят, ведь терпеть такой характер не всякому под силу. А Кенши терпел. Вот уже сколько лет подряд. Сегодня был день, когда нужно менять повязку. Кенши принципиально не хотел подпускать к себе кого-то незнакомого, даже медсестру, дипломированную, опытную специалистку, ведь никогда её не видел, и в силу своей тревожности, не был уверен, что однажды она не вздумает причинить ему вред. Глупо, возможно, но переломить себя и восполниться доверием к мед-сотрудникам ему так и не удалось. Научиться пришлось Джонни. Честно говоря, он и сам вызывался менять повязки, ведь чувствовал себя обязанным. Первые пробы были неловкими. При всей своей уверенности и даже некоторой массивности, Джонни чувствовал себя маленьким неумехой, страшась сделать что-то не так, хотя медсестра ему буквально разжевала все шаги, всё равно было страшно. Но Кенши как всегда успокаивал: словами, улыбкой и пленил своим безграничным доверием. И вот сейчас, сидя покорно на краешке кровати, он смотрит перед собой, слыша, как Джонни мельтешит, бубнит что-то себе под нос и наносит мазь на повязку. Кенши пытается представить, какое у того выражение лица, насколько сосредоточен взгляд и поджаты губы. Мешают ли отросшие волосы обзору, или Джонни успел их обстричь? Но вместо чётких образов он видит лишь темноту: непроглядную, чёрную, и все такую же угнетающую. Конечно, он потихоньку учится с этим жить, но уже знает наверняка, что к слепоте не привыкнет никогда. Это тяжело, когда лишаешься важного органа чувств. Тяжелее даётся осознание, что это навсегда. Ещё тяжелее, что из-за невозможности обновить свои данные о внешности человека и того, что окружает, Кенши начинает казаться, что он начинает забывать, а образы из прошлого предательски ускользают, не желая появляться. Опущенные веки обволакивает приятная прохлада от целебной мази. Как жаль, что она не способна восстановить зрение. — Во-о-от и готово! — Довольно заключает Джонни, закончив завязывать узелок на затылке. — Я отлучусь руки помыть, эта дрянь такая липкая. Кенши легонько кивает и напряжённо сжимает челюсти. В моменты, когда вокруг никого нет, и не слышно даже малейшего звука, накатывает тоска и мысли гнетущие приходят. Кенши понимал, что не может держать подле себя Джонни 24/7, ведь у него тоже есть своя жизнь, которая, в отличии от его собственной, соблазняет небывалыми перспективами. Но всякий раз, когда Кенши оставался один, даже на несколько минут, его снедала тоска. Словно всё стало на паузу и не приходило в движение до тех пор, пока вновь не объявится Джонни. Кенши знал, что на потере зрения ничего не закончено, есть масса людей, которым это не мешает жить и наслаждаться, но себя заставить он так и не мог. Возможно, для этого нужно несколько больше времени, и, наверное, терапия, если самостоятельно справиться не получается, но у Кенши не было ни сил, ни желания хоть как-то улучшать своё положение. Если бы не Джонни, вероятнее всего, всё сложилось бы куда хуже. Странно, наверное, считать смыслом своей жизни одного только друга, пускай и лучшего, но о большем Кенши запретил себе мечтать ещё много лет назад, когда мог ещё ясно и чётко видеть его улыбку, прищуренные усмехающиеся глаза, и неожиданно для себя понять, что ему очень хочется узнать, как ведёт себя Джонни, когда его целуют. — Я вернулся! — торжественно заявляет Джонни так, словно вернулся из кругосветного путешествия и покорил Эверест. Дважды. Кенши кивает и чувствует, как на кожу попадают капли прохладной воды. Джонни и не пытался избавиться от своей дурной привычки игнорировать полотенца и отряхивать руки после мытья, мотыляя ими туда-сюда, представляя, словно он ведёт изощренный бой с каким-то легендарным и непобедимым воином. Раньше, до судьбоносной аварии, Кенши это бесило и он не раз, и даже не два, на повышенных тонах настоятельно просил Джонни прекратить. Ну или хотя бы постараться направлять свою «вертушку» не в его сторону. Внимал ли кто-то его просьбам? Конечно же нет. И сейчас Кенши, как бы странно это не звучало, наслаждался этим, потому что чувства и ощущения — одно из того немногого, что у него осталось. И теперь капли воды, попадающие на открытые участки тела, действовали на него по-другому, чем в прошлой жизни. Закончив «сушить» свои руки, Джонни включает телевизор, параллельно спрашивая: — Итак, мистер привереда, что сегодня мы будем слушать? Да. Именно слушать. Продолжать их частые кино марафоны из прошлой жизни настоял именно Джонни. Буквально крикнул Кенши в лицо, что его не волнует, видит он, или нет, но фильмом можно наслаждаться и на слух, а помогать визуализировать картинку будет он, ведь «Кейджи отличные пересказчики. Я идеален во всём, чёрт подери!» А кем был Кенши, чтобы окончательно отказаться от дополнительных часов наедине с Джонни? К тому же разгоряченный шёпот, увлечённо и перебивчиво рассказывающий, что происходит на экране, пытаясь успеть, пока не начался какой-то экшен, вызывал неконтролируемые мурашки и дрожь по всему телу, ведь губы почти касались мочки уха, а дыхание, такое близкое и такое пылкое, будоражило разум. Ладно. Возможно, и в слепоте можно найти, скажем, позитивные стороны. — Пока что ничего. Мы можем поговорить? Конечно, вечер кино никуда не денется, но Кенши нужно было кое-о-чем поделиться, ведь держать в секрете свои страхи было уже невыносимо. — Без проблем! Кенши чувствует, как Джонни плюхается рядом с ним и наверняка его с любопытством рассматривает. Вздыхает. Молчит несколько долгих секунд, понимая, как тяжело Джонни усидеть на одном месте, ну или хотя бы держать рот закрытым, не заполняя пространство своей болтовней. И наконец говорит: — У меня проблемы. Мне кажется, я начинаю забывать. Черты лиц, изгибы, линии... А я... У меня нет... Возможности освежить память. — И что же... и меня уже не помнишь? — спрашивает едва ли не с детской обидой в голосе Джонни. Кенши молчит, формулируя ответ. — Я помню твой образ, но детали уже ускользают из моей памяти. Например, до потери зрения, я мог видеть все изменения, которые происходят с тобой: смену причёски, появление синяков, царапин и щетины, ровно как и их исчезновение; стал ли ты худее, или наоборот, набрал вес. Начали ли появляться у тебя морщины, знаешь… Джонни взглянул на Кенши с толикой жалости. Сколько пытался себя отучить от этого чувства, все равно ведь ничего не изменишь, только вот не получалось пока. Но голос так и остался непоколебим, наполнен оптимизмом. — Так, ну во-первых, я ещё не настолько стар, чтобы у меня появлялись морщины, — шутит Джонни, хотя знает, что таки есть несколько. — А во-вторых, ауч, Такахаши, моя гордость задета. То, что ты ослеп, не значит, что ты не можешь освежать свои образы обо мне. Помнишь ведь? Я отличный рассказчик. — Ох, теперь мне придётся выслушивать ещё и частые монологи о его Высочестве Джонни прекрасном? — хмыкает Кенши, поднимая уголок губ в полу улыбке. — Да-да, вот пожаловался на свою забывчивость, так теперь отдуваться будешь. Может быть теперь в твоих глазах я стану ещё большим красавчиком. — Ты никогда не переставал, — вырывается у Кенши и оба замирают на долю секунды: у Джонни расширяются глаза и улыбка нервная на губах расцветает, а Кенши бесстыдно краснеет, искренне надеясь, что этого не заметно, по крайней мере, не так очевидно. Когда Джонни так близко, разум, чёрт его дери, помутняется, а в итоге получается, что его потаенные мысли чудным образом приобретают голос и бездумно озвучиваются. — Т-точно, — хихикает Джонни, щуря глаза, но теперь совершенно по-другому на Кенши смотрит, отчаянно заставляя шестерёнки в своём мозгу безустанно крутиться, чтобы сгенерировать как минимум адекватный ответ. — Я ведь неотразим! — возвращая разговор в привычную стезю, отвечает Джонни, бесшумно сглатывая. Кенши молчит, а Джонни, мысленно ругая себя за дурость, жалеет о своей способности включать дурачка, ведь сейчас это было совсем некстати. — Кенши, дай мне руку. — Что? Зачем это? — Ты веришь мне? Запрещённый приём. Конечно же он верит, иначе Джонни бы здесь не сидел. Не отвечая, Кенши послушно протягивает руку, чувствуя себя абсолютно растерянно. Джонни аккуратно берёт его за запястье, прикладывая кончики пальцев к приоткрытым губам. Кенши вздрагивает, едва ли не одёргивая руку. Температура в помещении резко скакнула вверх. — Упс, пока рано, — хмыкает Джонни, и рука Кенши спешно перемещается на копну растрёпанных волос. — Что ты делаешь? — не выдерживает Кенши. — Трогай. — Что? — Кенши казалось, что ослышался, но его рука так и продолжала покоиться на макушке у Джонни, а он не осмеливался её убрать. — Знаешь, рассказчик из меня, конечно, хороший, но ничто так хорошо не опишет меня, как твои прикосновения. — Не понимаю… — А я думал до меня поздно доходит. Хорошо. Скажем так, я отдаю себя тебе под изучение. Трогай, щупай, прикасайся, изучай… В общем, делай всё, что потребуется, только не щекочи. Кенши таки убирает руку и даже отодвигается немного, поглаживая запястье в том месте, где его трогал Джонни. — Понятно. Струсил опять. — Кто струсил? Я струсил? — Но не я же! — хмыкает Джонни, мысленно удивляясь, что эта очевидная манипуляция работает. — Я тебе покажу! — Кенши, внезапно набравшийся смелости, вытягивает руку, желая прикоснуться, и сам того не ведая, случайно тыкает Джонни в глаз. — Ауч! А ты на редкость меткий, блин… — Чёрт, прости, прости. — У Кенши снова пыл подубавился и он притих. Не хватало ещё травмировать Джонни. — Всё хорошо, я в порядке, в порядке, — заверяет Джонни, не в силах смотреть на поникшего Кенши. Голос его смягчается, он улыбаясь, говорит: — Окей, давай начнём сначала. Я тебя направлю, а дальше сам разберёшься, хорошо? — Хорошо. — Хорошо, — повторяет Джонни, и вновь коснувшись запястья Кенши, устраивает его ладонь на макушке. — Зацени мою причёску. На этот раз Кенши смелеет и трогает, изучает, прислушивается к своим ощущениям, пытаясь передать картинку максимально чётко, словно он видит её наяву. Волосы оказались шелковистыми, чуть спутанными и коротко стриженными. — Всё-таки подстригся, — заключает Кенши, ощупывая грубые кончики отрастающих волос на затылке. Пальцы, так близки к шее, пускают по телу табун мурашек и Джонни вздрагивает. Кенши это чувствует. — Я что-то делаю не так? — Нет-нет, забей вообще. Просто прохладно здесь, немного дрожу. А вот у Кенши внутри разгорается пожар, и он, получив словесное разрешение, смело двигается дальше, аккуратно перемещая пальцы чуть ниже, ощупывая лоб и несколько проступающих складок. Ухмыляется. Он знал, что Кейдж солгал насчёт морщин! Тонкие брови, густые ресницы. Область вокруг глаз исследует аккуратно, не спеша, нащупывает мешки от бессонных ночей; трогает нос прямой и длинный. Кенши вспомнил, как в последний раз видел его слегка искривлённым после того, как Джонни нарвался на драку с весьма неприятными последствиями. Кожа мягкая, хотя и ощущается колкость щетины. Трогательная ямочка над губой и наконец — сами губы. Тонкие, но такие прекрасные, когда растягиваются в улыбке. Проводя пальцем по нижней части, Кенши вдруг ясно вспоминает, как заразительно мог улыбаться Джонни. Да голливудская улыбка просто плачет в сторонке. Сильный подбородок, чётко очерченная линия челюсти и маленький, едва ощутимый шрам подле шеи. Кенши останавливается, а Джонни, понимая молчаливый вопрос, отвечает: — Последствия аварии. Всё… в норме. Кенши кивает, продолжая. Рука касается шеи, ощупывает кадык, медленно опускаясь к впадинке у ключиц. Джонни хотел как-то разбавить образовавшееся молчание, чтобы не ощущать такого сильного напряжения, но впервые потерял дар речи. Ему просто ничего в голову не лезло, не говоря уже о том, чтобы произнести что-то вслух. Он просто замер, слово каменное изваяние, и борется с отчаянным и таким неожиданным желанием внезапно замурчать, потому что исследовательская операция Кенши потерпела некоторые изменения, или уже Джонни потихоньку сходит с ума, ведь чувствует, как прикосновения стали нежнее, но при этом несколько властнее. Шея всегда была его эрогенной зоной, и каждый раз, когда Кенши как-то по-особенному прикасался к оголённому участку его кожи, Джонни непроизвольно издавал тихий вздох, усиленно сдерживая себя, чтобы не застонать. А это было тяжело. По-хорошему, стоило бы это прекратить, нелепо отшутиться и перевести тему, но главная проблема заключалась в том, что Джонни не хотел это останавливать, и просто смиренно ждал, пока его шаткому терпению придёт конец и он взболтнёт что-то совершенно запредельное, после чего потом никакие отмашки не помогут. Дойдя до упругой подкачанной груди, Кенши благоразумно останавливается, и смотрит в упор, пытаясь угадать, какая смесь эмоций сейчас отображается на лице Джонни. Сегодня Кейдж надел рубашку, что удивило Кенши, ведь он представлял его в футболке. Ткань оказалась на редкость тонкая. Настолько, что прекрасно очерчивала и подчёркивала все рельефы. — Хочешь продолжить? — тихо спрашивает Джонни, с удивлением для себя отмечая, как это внезапно его голос слегка осел и приобрёл хрипотцу. Вот он — выбор. Отказаться, и гарантированно сохранить дружбу, и больше не повторять подобных экспериментов и наслаждаться кино марафонами, или рискнуть, и столкнуться с неизвестным? И Кенши делает этот выбор, предпочитая не думать о том, с какими последствиями он встретится. — Хочу. — Что ты сказал? — Джонни казалось, он просто ослышался. — Сказал, что хочу. — Повторяет Кенши. Ему стоило огромных усилий сохранять спокойствие. — Так получается ты…. Я тебе и правда…. — Давно, — со вздохом произносит Кенши, чувствуя, как в груди сильнее забилось сердце, будто-бы до этого оно и не колотилось как сумасшедшее, сгорая от близости, о которой и воображать было запрещено. — Давно, — повторяет торжествующе Джонни и пристально глядя на Кенши, пытается высмотреть в нём больше подтверждений его словам. — Тогда я могу тебя поцеловать? Кенши вздыхает. — Если ты сейчас же этого не сделаешь… Джонни дважды повторять не нужно. Он притягивает Кенши за ворот рубашки, впивается в его губы безумным поцелуем, закаладывая в него все те невысказанные слова и чувства: страх, волнение, предвкушение, наслаждение и наконец, любовь. Кенши отвечает не сразу, пытаясь привыкнуть и приноровиться к новым ощущениям. Губы у Джонни мягкие и податливые, а ещё чувств и страсти хоть отбавляй, ведь не успевает Кенши поцеловать Джонни в ответ, как чувствует чужие руки, блуждающие по его изворотливому телу. Мгновение, и губы Джонни уже исследуют его шею, бесстыдно опускаются ниже, выцеловывая ключицы, а после прокладывая дорожку к животу. Кенши абсолютно упустил тот ключевой момент, когда с него успели снять рубашку. Неужели чьи-то поцелуи и горячие прикосновения могут сотворить с ним такое? — Ты… решил… и меня изучить? — едва выговаривая слова и с трудом стараясь дышать как можно ровнее, выдыхает Кенши, расплываясь от многочисленных прикосновений и влажных поцелуев, пока в голове играет белый шум, и впервые вместо темноты он видит кое-что ещё. Джонни в ответ облизывает оголённый сосок и Кенши захлёбывается в собственных чувствах, впервые за долгие годы издав стон наслаждения. Здравая сторона его сознания шепчет остановиться, но эти слабые потуги успешно заглушаются бубнежем Джонни о том, какое у Кенши красивое тело, и какой он, чёрт возьми, прекрасный. Кенши бесцеремонно валят на кровать, тело мурашит, а по оголённым ногам пробегает холодок. — Я тебя убью, — рычит Кенши, и тут же прикладывает собственную руку ко рту, заглушая особенно громкий стон. Джонни ухмыляется. — Конечно. Как только кончишь.