Венок из увядших роз

Если бы кто-то всего год назад сказал Гарри, что он безнадёжно влюбится в юную версию Волан-де-Морта, он бы только рассмеялся в лицо этому неудачному пророку. А потом, скорее всего, добавил бы парочку проклятий. Но сейчас… Сейчас он сидел напротив шестнадцатилетнего Тома Марволо Реддла, который щурился так хитро и нежно, словно был уверен в своей победе. Гарри мог только самоуничижительно улыбаться, прекрасно осознавая, в какую ловушку угодил. Какого чёрта он вообще тогда сорвался? Почему позволил себе эту вспышку гнева, которая привела к тому, что Комната Времени в Отделе Тайн рухнула, а он — Мальчик-Который-Всё-Никак-Не-Помрёт — оказался отброшен в прошлое? Прямо в золотую эпоху молодого Тома Реддла. В самые истоки его империи. И теперь Гарри приходилось расплачиваться за свою опрометчивость. О, как же он мучился, изобретая себе новую личность — он стал Гарри Эвансом, беженцем из Германии, спасавшимся от тирании Грин-де-Вальда. Ему удалось убедить директора Дипета, что он достоин места в Хогвартсе. Но зачем он это сделал? Почему не попытался просто скрыться, затаиться, переждать? Наверное, по дурости. В тот момент он даже не знал, куда податься, и поэтому сделал то, что делал всегда — бросился в омут с головой. Но теперь он расплачивался за свою гриффиндорскую импульсивность сполна. Ах! Он умудрился попасть на Слизерин. Прямо в объятия змей. Прямо в тенёта Тома Реддла. И ведь в глазах окружающих Том Реддл был идеальным. Безупречный староста, пай-мальчик, само воплощение прилежности и порядочности. Учителя восхищались им, студенты стремились подражать. Даже Дипет, казалось, видел в нём будущее магической Британии. И это невыносимо бесило Гарри. Потому что он-то знал правду. Видел её, как язвительный шрам на собственной коже. Но что он мог с этим поделать? Ничего. Хотя это не мешало ему пытаться. Каждый раз, когда он замечал, как Том плетёт свои нити, завоёвывая людей в свою искусную паутину, в Гарри вспыхивало упрямое желание хоть немного испортить ему жизнь. Это было бесполезно, обречённо, но… он всё равно продолжал. Только жаль, что тогда он не мог просто убить Реддла. Да, искушение было огромным. Однако ещё с третьего курса, благодаря Гермионе, Гарри знал, что игры со временем — не шутка. Они всегда заканчивались плохо. Неважно, насколько велик соблазн изменить прошлое — последствия неизменно догоняли тебя, разбивая вдребезги все надежды. Так что он стиснул зубы и не сделал этого. И, как оказалось, совершил очередную ошибку. Потому что Том начал им интересоваться. Не как очередной пешкой в своей игре, не как временным союзником или соперником. Нет, его интерес был куда глубже. Он видел в Гарри того, кто сумел прорваться сквозь его идеальную фальшь, кто знал его настоящего. Но хуже того — он видел в нём сильного боевого мага. И с этого момента началась их игра. Игра в кошки-мышки. Правда, со временем становилось всё сложнее понять, кто в этой игре кот, а кто — мышь. На удивление Том Реддл был настойчивым. Гарри почти физически ощущал его внимание — изучающее, цепкое, проникающее под кожу. Том то и дело пытался заговорить с ним, вывести на разговор, выяснить, кто он и что скрывает за своей непроницаемой маской. А Гарри только и делал, что избегал его. Не всегда удачно. Каждый раз, когда он пытался свернуть с дороги, Том неизменно оказывался впереди, будто предугадывал его шаги. Гарри тратил время на поиски способов вернуться в будущее, в свою эпоху, но пока что каждый найденный вариант оказывался тупиком. А Реддл… Он был вездесущ. И раздражающе настойчив. Они ссорились, дуэлировали, обменивались колкими репликами в коридорах. Однажды сцепились прямо на занятии, и только железное терпение профессора Слагхорна спасло их от отработки. Но со временем и драки, и ссоры стали казаться… утомительными. Их война перешла в стадию холодной, когда уже не хотелось тратить силы на удары. И тогда случилось это. День был по-летнему тёплым. Гарри, в кои-то веки не пытавшийся избегать общества, сидел на залитой солнцем лужайке перед замком, когда тень заслонила свет. — Ты выглядишь скучающим, — раздался знакомый голос. Гарри не стал смотреть вверх. Он и так знал, кто перед ним. — А ты выглядишь… раздражающе живым, — буркнул он, не открывая глаз. Том усмехнулся — тихо, коротко. — Я подумал, что тебе стоит приукрасить свой образ, — почти лениво заметил он. Гарри не успел среагировать. Что-то мягко коснулось его волос, и он, вздрогнув, резко открыл глаза. Венок. Из красных роз. Том стоял перед ним, слегка наклонив голову, и разглядывал его с чем-то вроде задумчивого одобрения. — Тебе идёт, — сказал он спокойно. Гарри смотрел на него, не зная, что сказать. Сердце билось слишком быстро. Руки дрогнули — хотел было сбросить этот дурацкий венок, но… не сделал этого. Не сорвал. Не сжёг. Не выбросил. А потом уже стало поздно. Со временем что-то изменилось. Едва заметно, почти неуловимо. Шаг за шагом, взгляд за взглядом, слово за словом. Харизма Тома, его плавные, завораживающие движения, его странный, опасный флирт — всё это медленно, но верно растапливало лёд в сердце Гарри. Хотя, если уж быть честным, не только Гарри был жертвой этого странного, ненормального притяжения. Иногда Том смотрел на него иначе. С какой-то нежностью, неуловимой, мимолётной. Словно испытывал что-то… хрупкое. Нечто новое. Нечто непривычно приятное. Они и не заметили, когда их вечные перепалки переросли во что-то совсем другое. Вначале это были просто схватки за власть — поцелуи, в которых решалось, кто сегодня главный. Чья воля сильнее. Кто подчинится первым. Но со временем Гарри начал тонуть. Слишком глубоко. Слишком сладко. Он хотел верить, что всё это — не просто игра. Что где-то за маской, за холодным блеском ума и безупречной улыбкой есть тот, кто способен любить. Кто способен измениться. Он даже почти поверил. Почти. А потом умерла Миртл Уоррен. Все говорили, что её загрыз акромантул — зверь, которого держал в тайне Хагрид. Все сочувствовали, но быстро забыли. Но Гарри знал правду. Знал, что это не был акромантул. Знал, кто открыл Тайную комнату. Знал, кто выпустил василиска. Кто искал бессмертие и в попытке создать крестраж отдал чужую жизнь, даже не дрогнув. Знал… но всё равно отчаянно пытался убедить себя, что это не так. Он окончательно понял, что всё кончено, когда встретился с Томом после смерти Миртл. Тот улыбался. Говорил правильные вещи. Притворялся «нормальным». Но его глаза… В них больше не было ничего. Ни той живой искры, ни интереса, ни притяжения, которое заставляло Гарри сгорать изнутри. Только холодная, бездонная пустота. И тогда Гарри вспомнил всё, что читал о крестражах. О том, как они рвут душу, оставляя от человека лишь оболочку. Перед ним уже не было того Тома, которого он полюбил. Спасение пришло неожиданно. Гарри нашёл способ вернуться. Домой. В свою эпоху. К друзьям. Он не знал, правильно ли поступает. Не был уверен, что не трусит. Но что ещё ему оставалось? Он просто ушёл. Не сказав Томy ни слова. Он вернулся в Гриффиндорскую башню и, не раздеваясь, рухнул на кровать. В руках был венок. Тот самый, из красных роз. Теперь они увяли, почернели, стали сухими и хрупкими, как его собственные мечты. Он медленно разжал пальцы, позволяя венку упасть на подушку. В комнате было тихо. Никто не знал, что он пережил. Никто не понимал. Одна-единственная слеза скатилась по его щеке, оставляя после себя жгучий след. Он должен был убить Тома. Нет. Тома Марволо Реддла больше не существовало. Он умер окончательно в тот момент, когда Гарри ушел, не оставив после себя ничего. Остался только Волан-де-Морт.