Глинтвейн

      За окном густой неоновый свет спального района, где даже ночные улицы выдохлись от бесконечной суеты мегаполиса. Светофоры замирали на красном чуть дольше обычного, а окна высоток мерцали как случайные сигналы, делая весь город далёким и ненужным. В просторной квартире на последнем этаже строгий минимализм: стекло, металл, бетон. Всё идеально функционально, но безлико. Единственным огоньком был тусклый свет монитора, в отблеске которого сидел Чонгук в расстёгнутой рубашке, одной рукой он теребил её ворот. Челюсть подрагивала не от злости — от пустоты, той самой, что разрастается медленно и незаметно, пока не захлестнёт целиком.       Четыре месяца назад его партнёр — тот, с кем они делили сокрытые ритуалы, сказал, что хочет «нормальной жизни»: с омегой, домашним уютом и предсказуемостью. С тем, чего у них с Чонгуком никогда не было, потому что Чонгук не был омегой, был альфой — сильным, ярким, уверенным лидером, авторитетом на работе и в жизни. Но в сессии нуждался в ином: в чьей-то твёрдой руке на шее, в том, чтобы быть ведомым, связанным, наказанным, услышанным. Сломленным, но не разрушенным, напротив, собранным заново.       Сегодня впервые за четыре месяца не пошёл в спортзал, не залип на бесконечной конференции и не утонул в строчках кода. Вместо этого зашёл туда — на тот самый закрытый форум, защищённый многоступенчатой системой с доступом только по приглашению. Место, где альфы искали других альф ради подлинного контакта. Зарегистрировался под ником «JK.SUB» — оригинальность оставил на совещаниях, а потом полчаса листал профили, один за другим. Всё казалось либо картонным, либо театрально-переигранным, пока не наткнулся на анкету с заголовком: «Горечь, которую ты полюбишь». Имя: KTH. Возраст: 30. Роль: Дом. Ищет: Того, кто не боится быть слабым. Статус: Онлайн.         Фото не было, только абстрактный арт: горящее перо, тонущее в чернильной воде. Но описание отзывалось слишком точно — совпадало по возрасту, по роли, по искомому; даже сообщения KTH были язвительными, умными, безжалостными, в каждой строке сквозила жажда глубины и болезненная откровенность. Когда долго ждёшь, внешность перестаёт иметь значение. Порой доходило до абсурда: подошёл бы любой, лишь бы дал то, что было нужно. Чонгук выдохнул, и пальцы скользнули по клавиатуре.   JK.SUB: «Как долго ищешь?»   KTH: «Не ищу. Сами приходите»         И Чонгук… улыбнулся впервые за четыре месяца. Просто ещё не знал, что этот вечер изменит всё, и что сессия, которую только начал прокручивать в голове, ничто по сравнению с тем, что ждёт наяву. В прикосновении, которого ещё не было, но которое уже жгло. KTH искал подчинённого и, возможно, только что нашёл. В альфе, который умел становиться на колени и был готов быть настоящим вне офиса, вне внешнего мира, вне рутины.       О встрече договорились довольно быстро. Удивительно быстро, словно оба уже знали, что всё идёт именно к этому, и не нуждались в лишних церемониях. В переписке не было флирта, сбивчивых намёков или завуалированных фраз. Только факты, конкретика. Всё началось с Чонгука: писал коротко и чётко, как привык делать в рабочих чатах, заполняя техническое задание по управлению собственным телом. Указал ограничения, триггеры, предпочитаемые практики, уровень боли, степень контроля, доверия и границы. И, конечно, отдельно прописал то, чего категорически не приемлет.       А KTH... просто читал. Не перебивал. Не спорил. Не удивлялся. Иногда отвечал сдержанным: «понял», «принято», «учту». Ни тени иронии. Ни одной попытки «поиграть» в доминирование. Смущало. Потому что если раньше Чонгук сталкивался с доминантами, которые стремились «подстроить» под себя, торопились демонстрировать силу или, наоборот, мягко подталкивали к «расширению границ», то KTH просто молчал, не пытаясь раскрывать свои предпочтения. JK.SUB: «А ты? Что тебе важно?» KTH: «Позже» JK.SUB: «Почему позже?» KTH: «Потому что сейчас важен ты»       Мог бы насторожиться: любой другой на его месте, возможно, и насторожился бы. Но в этом «сейчас важен ты» было нечто обезоруживающее, будто KTH уже знал: желания не нуждаются в озвучке, они придут сами, когда наступит нужное время, когда Чонгук будет готов не к обсуждению, а к выполнению. И это не отпугивало — интриговало.       Да, с технической точки зрения был риск, он ничего не знал об этом человеке. Только ник, абстрактный арт и несколько сдержанных строк переписки. Но в этом было что-то знакомое, почти интуитивное: то самое ощущение, когда неосознанное вдруг совпадает с ожидаемым. И в отсутствие лучших вариантов, других собеседников или ясных ориентиров, Чонгуку оставалось только одно — попробовать.       Отправил адрес, а KTH в ответ точное время. Без смайлов, без «жду» или «до встречи», только координаты, дата и час, что отчего-то казалось чертовски правильным.  

🍷🍷🍷

      Очевидно, Чонгук нервничал: взял выходной у самого себя, умылся дважды за утро, смотрел на часы как полоумный. Выехал заранее и стоял возле отеля в богом забытом районе с яркой вывеской. Сам выбрал это место — был тут раньше, так спокойнее.       Интересно, как выглядит KTH? Хотя и сам Чонгук не спешил показываться, знал: тешить себя мечтами о мужчине-мечте не стоит, даже загадывать глупо. Никогда не был особенно придирчив к внешности альф на подобных встречах, даже до постоянного партнёра. О своих... предпочтениях догадался ещё лет в двадцать пять, когда один из сильных мира сего решил поставить на Чоне эксперимент, хотя первые звоночки по части влечения к альфам поступали ещё в школе.       — JK? — баритон прошёлся по ушной раковине сзади. Хотел было дёрнуться, но сильные руки с длинными красивыми пальцами — единственное, что успел заметить, тут же остановили.       — Не оборачивайся.       — Хорошо... — мурашки побежали по спине в ожидании новых призывов властным тоном. Подчиняться легко. Так и задумано ролями, которые сами для себя выбрали.       — Значит, не ошибся, — наклоняется ниже, вдыхая запах с шеи. — Интересно как... Гадал, что судьба мне подкинет, если решусь на встречу с тем, кого даже не видел. Повезло мне, JK. Ты безумно красивый. Сейчас сделаем так: ты идёшь прямо в отель, называешь мне номер, готовишься для меня. А лицом к лицу мы встретимся позже. Только если я позволю. Надеюсь, ты помнишь, о чём мы договаривались. Если понял — кивни.       Сделал, как просили. Даже вторую карту от номера протянул назад. Глаза чесались, хотелось обернуться и разглядеть своего нового доминанта, но правила есть правила. Вдохнул глубже, окончательно распадаясь в ощущениях: вино — дорогое, красное, сухое, с лёгкой нотой черной смородины, а у него самого гвоздика, корица, немного апельсиновой цедры. Интересно, об этом ли говорил KTH, когда втягивал запах у железы: глинтвейн?       Нервный ком предвкушения завязывался внизу живота. Переставляет ноги, будто на казнь идёт, хотя трясёт только от голоса, что остался позади. Втаскивается в номер, скидывая лакированные туфли. Привык к ним уже — привычка надевать перед выходом, при том, что большая часть гардероба состоит из куда менее привычных вариантов: оксфорды, броги, монки, лоферы, кроссовки, кеды... Чонгук мог бы ещё долго перечислять то, что покупал от скуки, но всё равно носил свои странно-чёрные лакированные офисные туфли. Стоили, правда, половину бюджета Кореи — по статусу положено. Но сейчас ведь не об этом…       Раздевается. В душ вроде не нужно, но нервы заставляют тело покрываться испариной. К чёрту. Идёт снова, подставляется под горячие капли, обтирает кожу, покрытую мурашками. Самое томное — ожидание. Кажется, KTH в этом хорош. Не показался сразу. Страшный? Имеет тотальные изъяны? По голосу показался уверенным, где-то даже дерзким, с явной склонностью к контролю. По росту, возможно, такой же. Не наклонялся ведь.       Судорожно выдыхает. Тревожность только нарастает. Хотелось бы сказать: «Чонгук, ты как минимум, босс крупной компании, как максимум — прирождённый лидер». Но не в постели. Не тогда, когда впереди сессия. Когда один, неизвестный пока альфа должен подавить, попробовать сделать то, о чём Чонгук мечтал каждый день. Дать ту самую порцию экстаза, что доведёт до конвульсий под властными приказами.       Прострация. Напрягать голову совершенно не хотелось. После душа даже не стал одеваться, лишь слегка вытерся, отбросил полотенце в сторону и подошёл к кровати. Всё было обговорено, значит, выполнит. Будет послушным.       Лениво передвигается на коленях по мягкому покрытию, садится прямо на ступни посередине кровати. Ожидание. Три минуты, а может, чуть дольше. И — щелчок. Едва уловимый писк замка, шероховатый звук открываемой двери. Тяжёлые шаги. Где-то сбоку — звук, карта от номера отлетает на стол.       Молчит. Дышит ровно. Не двигается. Даже не подумал бы повернуть голову, хотя любопытно до одури.       — Молодец, JK, — с явной насмешкой. — Хотел спросить заранее, но, видимо, запамятовал, — явно ухмыляется, прислонившись к деревянной поверхности рядом. Тон лениво-садистский. И от этого по позвоночнику снова пробегает дрожь. — Как тебя зовут? Можешь не отвечать. Наказания за это не будет.       — Чонгук, — шепчет едва слышно. Голос немного дрожит. От феромонов. От власти, скользящей в интонациях. — Как мне называть вас, господин?       — Тэхён, — хрипловато. Так, что хочется выгнуться от одного лишь тембра.       — Хорошо, Чонгук, — мягко повторяет. — Раз ты у меня такой умничка, подними на меня свои прекрасные чёрные глаза. Те самые, что я разглядел в толпе. Совершенно не похож на саба. Уверен, в обычной жизни ты полная противоположность.       Чонгук едва сглотнул, медленно устремляя взгляд прямо. Пальцы дрожали. Он всегда был хорош в подчинении, но никогда вот так: вслепую, лишь по голосу… и всё равно уже пропал в этих медовых глазах напротив, в едва заметной улыбке. Сердце колотилось, а тело само соскальзывало с пяток, осаживаясь на мягкое покрывало — да быть не может…       — Что, Чонгук, так не понравился? — надменно.       Если бы это было так… Альфа, напротив, похоже, прекрасно знал себе цену и фотографию не выкладывал лишь потому, что тут же набежала бы толпа. Толпа сумасшедших, готовых сорвать с него одежду, напрочь забыв, кто тут кому должен подчиняться.       — Вы прекрасны, господин, — вновь отыгрывает роль, стараясь справиться со странными чувствами: восхищением, трепетом, неконтролируемым возбуждением — тем самым, которое, без сомнения, уже заметил Тэхён между судорожно сжатых ног. — Я готов начинать.       Садится обратно в исходное положение, едва заметно подрагивая. «Невероятное везение», — мелькает мысль, прежде чем альфа напротив делает шаг вперёд. Знал бы заранее, что утонет в нём всего через месяц, унёс бы из этого проклятого номера и без того дрожащие конечности.       — Состояние?       — Протокол, господин.       — Что ж, значит, и правда начнём.       Красный тонкий канат в руках Тэхёна без слов давал понять: Чонгуку будет хорошо.

🍷🍷🍷

      Глубокие размышления из жалости к себе ничем не помогут. Номер гостиницы вновь зовёт, приглашает увидеть альфу, который застрял в голове так навязчиво, что вытравить невозможно. На рецепции никто даже не спрашивает — стоит назвать имя, и карточка протягивается с доведённым до автоматизма жестом. Чонгук подавляет горьковатую усмешку, чтобы не показаться жалким даже самому себе: перебор. Сам хотел, сам пришёл, сам решил — эта сессия с Тэхёном должна стать последней. Чон выебал себе все мозги за последний месяц, скрутив жилы, как и всё нутро, едким чувством вины перед самим собой. Он отчётливо осознавал уже через месяц после первой встречи, что упал в этого человека, позволил себе чувства, те самые, которых быть не должно. Так какого же чёрта тянул ещё одиннадцать? Чтобы расплавить в себе остатки былой гордости или мазохистски наслаждаться близостью, пускай только сексуальной, с человеком, который никогда не ответит взаимностью? Но хватит, всё, баста! Сегодня Чонгук даёт сам себе обещание, что сообщит Тэхёну о завершении их своеобразных отношений. И даже уверен в том, что если тот спросит, не будет врать и ходить вокруг да около — скажет как есть. И поедет домой в компанию к крепкому алкоголю и самобичеванию.       — Чонгук, — глубокий голос врывается в голову, вызывая те самые мурашки, как и впервые год назад. — Готовься давай, ты опоздал!       Недоволен. Собственно, другого и не ждал, ведь доминант в альфе был основным. За всё прошедшее время Чонгук не мог сказать, что узнал Тэхёна по-настоящему как человека со своими внутренними мирами, привычками, страхами; тот говорил о себе мало, ограничиваясь фамилией, родом деятельности и редкими переписками о мелочах и будущих сессиях. Тэхён был предельно чутким доминантом и после сессий всегда заботился об эмоциональном состоянии партнёра, и иногда это даже было похоже на настоящую ласку и нежность. Но Чонгуку уже далеко не двадцать пять, и он очень хорошо помнит принцип: «Не нужно очаровываться, чтобы потом не разочаровываться». Жаль, не получилось.       До сих пор Чонгук готов засмеяться, вспоминая пятую встречу, когда Тэхён с невозмутимым видом признался, что владеет секс-шопом. Всё тут же встало на свои места. Уж слишком уникальные «агрегаты» стали появляться в постели — такие, от которых мозг отключался. В Чонгуке побывало многое: экспандеры, вибровтулки, фаллоимитаторы, цепочки, анальные вибраторы разных калибров... Да, перечислять можно было долго.       Вот и сейчас взгляд на стол открывает знакомую картину: красный тонкий канат, иногда впивающийся до синяков; неизменное эрекционное кольцо, сделанное конкретно под Чонгука по мнению Тэхёна, так как он слишком нетерпеливый саб; и какая-то розовая хрень, явно предназначенная для задницы, работающая дистанционно. А как иначе? Господина касаться нельзя.       В ответ особо ничего не получить — привычно, особенно когда Тэхён связывал и издевался, наблюдая, как он корчится в томительном ожидании поощрения. Зато награда всегда того стоила: природа одарила Кима шикарным членом с огромным узлом, который разносил в клочья на финальном этапе перед тем, как альфа собирал вещи и уходил. Чтобы вернуться. Чтобы снова встретиться. Сессионная моногамия — смех да и только, но Чонгук был уверен: с другими Тэхён не встречался. Да и когда? Сам срывался по первому зову, бросал работу, встречи, дела — лишь бы снова увидеть богоподобного доминанта.       — Ты чего застыл? Впервые вижу, чтобы сопротивлялся так очевидно. Или задумался? — Тэхён склоняет голову, пристально вглядываясь в чёрные глаза, что наполняются нежностью. — Хватит заигрывать, давай. Я жду!       — Да, господин, — получилось почему-то с ухмылкой, совершенно не к месту, будто передразнить пытался надменный, властный тон. А может эта дерзость имеет место быть потому, что Чон знает, что следующего раза не будет, и испортить тут уже мало что возможно.       Сегодня хочется напроситься: так, чтобы у того встало колом, чтобы вспоминал потом сутками, пока Чонгук будет пытаться собрать себя по кускам в поисках нового доминанта. Или просто по кускам. А в том, что так будет после этой сессии, сомнений нет. Обычно уходил в санузел, потом возвращался и покорно садился посередине кровати уже обнажённым, где ему самое место. Но сегодня иначе: раздевается при нём, медленно, нарочно. Снимает пиджак, едва накинутый в спешке из кабинета, расстёгивает пуговицы под недоумевающим взглядом, оголяет грудь, плечи, торс, откидывает рубашку на пол. Пряжка ремня звякает, и брови Тэхёна взмывают вверх.       — Ты напрашиваешься? — рычит, недовольство в голосе нарастает.       Как и ожидалось, покорность дала трещину, и господину такое не по вкусу; наказание будет особенно сладким, если судить по абсолютно чёрным глазам напротив, зрачки которых расширены до предела — в них давно уже дна не видно. Брюки падают, вызывая облегчённый хрип, судорожный выдох, и Чонгук тянется к чёрному белью, чтобы попрощаться и с ним. Слетает криминально быстро, тело само торопится. Сочащийся член только и рад свободе: с громким шлепком размазывает смазку по низу живота, подскакивая призывно. Всё внимание альфы теперь приковано к нему: взгляд недобрый, опасный, затравленный голодом.       — Садись, — откровенный рык. Указывает пальцем на кровать. — Не зли меня так больше, непослушный. Доиграешься.       — Этого и желаю, — улыбается, обнажая зубы. И будит в Тэхёне противоречивые чувства. — Накажите меня, господин.       — Ещё и болтаешь слишком много, — цокает. Подходит ближе. Толкает на «законное» место, чтобы и думать не смел противиться. — На колени. Задницей ко мне. Не сгибаясь. Кивни, если понял.       — Услышал, — усмехается, ходит буквально по лезвию, но выполняет. — Всё, господин.       — Чонгук, буду считать, что сессия ещё не началась, — тяжело выдыхает, пытаясь справиться с клокотанием досады в груди. — С тобой всё нормально? Ничего не случилось?       — Нет, господин, всё так, как и было весь последний год. Давайте продолжим. Я затыкаюсь, — покорно закрывает глаза.       Шаг, лёгкий скрип пола, шелест каната. Тэхён не спешит. Никогда не спешит.       — Не шевелись. Состояние?       — Протокол, господин.       — Начинаем. Ещё один такой выкрутас, будешь орать не своим голосом. Непослушный саб, который делает мозги. Посерьёзнее.       — Да, господин, — едва слышно, принимая свою роль как в отношениях, так и в этой сессии.       Первый виток — мягкий, перекатывается по коже, оставляя после себя лишь предвкушение. Тэхён работает точно: начал с запястий, выбрал двойной колонный узел, чтобы не пережимать кожу — прочный, но позволяющий Чонгуку немного двигать кистями. Обернул верёвку дважды, завёл петлю между руками, затянул в базовом фиксирующем витке. Без шанса вырваться. Далее грудная обвязка, классическая карада: верёвка тянется от запястий вверх, через спину, перекинута через плечи, уложена под ключицами, потом под рёбрами. Один перекрёст, затем ещё один между лопатками, и Чонгук дрожит, чувствуя, как тянется канат, как замирают на долю секунды пальцы альфы, вымеряя симметрию, пока молится своему ритуалу.       — Глубже дыши, — на ухо едва слышно, но совсем не касается. — Хочу, чтобы ты прочувствовал каждый узел.       Один узел точно хочется, но пока обвязка бёдер. Тэхён опускается на колени, проводит верёвку по внутренней стороне, обвивает по диагонали, уводит назад и затягивает узел чуть ниже ягодиц. Чувствует дрожь и усмехается диковато, предвкушает. Фиксирующий элемент — фрикционный узел на точке напряжения, и альфа ловко втягивает короткий конец верёвки внутрь конструкции. Чонгук едва роняет стон.       — Вот так, — шепчет вновь, слегка сдавливая плечо, проверяя крепость узлов. — Красиво. Очень красиво. Жаль будет всё распутывать. Опусти глаза и осмотри себя.       Губы приоткрыты, дыхание рваное — ответил бы, да желания нет; возбуждение пульсирует внизу живота, сердце гулко отдаётся в ушах. Весь в верёвках, в воле Тэхёна, и никогда в жизни Чонгук не чувствовал себя настолько собой; это сдерживание, а не унижение. Альфа долго не двигается, просто смотрит: руки на бёдрах, подбородок чуть наклонён, взгляд прожигает насквозь. Чонгук чувствует его так же остро, как канат, может, даже сильнее. Тишина затягивается. Давит.       — Не двигайся, — звучит рыком откуда-то из-за спины.       Тэхён тянется, берет эрекционное кольцо — матовое, тяжёлое, подогнанное по индивидуальному размеру. Следом едва касается пальцами по внутренней стороне бедра, вверх, выше, берет в ладонь уже налитый член и одним точным движением проводит кольцо по стволу, доводя до основания, пододвигает мошонку и фиксирует надёжно. Ни капли ласки — лишь контроль. И сразу отстраняется.       — Покрутись.       Чонгук послушно перекатывается на бок, руки связаны, тело поддаётся неловко.       — Ещё. Спиной ко мне.       Разворачивается обратно, спина дугой, канаты красиво перетягивают кожу, создавая структуру.       — Стой.       Тэхён проходит кругом. Осматривает своё творение.       — На колени.       Тот тяжело садится. Кольцо ощутимо тянет вниз, живот подрагивает от напряжения.       — Голову вверх.       Подчиняется.       — Ниже. Подними глаза. Вот так. Посмотри на себя.       Отходит немного, чтобы в огромной плазме напротив Чонгук смог увидеть своё отражение. С трудом фокусируется, но видит. Себя. Связанного. Возбуждённого.       — Говори.       — Я вижу… вашего саба, господин, который желает вас.       Тэхён глубоко выдыхает, грудь дрожит от тяжёлого дыхания — тоже на грани. Уже возбуждён? Возможно… Или просто слишком красиво, проклято-эстетично.       — Тебя легко возбудить, — почти ласково, подходя ближе. Ладонь сжимает подбородок, не позволяя отвернуться. — Стоит только приказать. Стоит только кольцо надеть. Ты слишком доступен, JK. А я не люблю лёгкой добычи, — отстраняется, давая ровно секунду, чтобы сердце сорвалось вниз.       Чонгук даже не замечает, когда Тэхён оказывается позади, на коленях. Только чувствует: сначала мягкие касания к лопаткам, ладони скользят по бокам, а потом резко, больно, сильно пальцы вцепляются в бёдра и тянут назад, так что колени соскальзывают с покрывала, и он почти падает.       — Спину прогни. Выстави задницу. Я должен видеть, чем ты мне сегодня служишь.       Горло перехватывает. Выполняет.       — Шире.       Пальцы впиваются в кожу, растягивают ягодицы, чтобы лучше разглядеть, как блестит искусственная смазка на розовом входе, как кольцо натянуто до предела, как дрожит тело.       — Хороший альфа, Чонгук-а, ты молодец. Прогнёшься ещё? Давай, побудь сегодня гибким, покорным, самым лучшим сабом.       — Д-да, господин, — вырывается хрипло, почти захлёбываясь от унижения, которое так отчаянно ласкает изнутри.       Тэхён дышит тяжело. Голос становится ниже, опаснее, тише.       — Хочешь, чтобы я вставил палец? Ответь. Или сейчас же уйду.       — Хочу… господин… очень…       — А почему не просишь? — чуть прикусывает ухо, языком задевает кожу. — Проси.       — Пожалуйста… пожалуйста… вставьте палец… хочу... растяните меня, господин…       — Ещё.       — Пожалуйста, прошу, растяните меня, трахните меня чем угодно, накажите, сломайте, только не уходите… я буду хорошим, я всё сделаю, что вы скажете, только…       Щёлк. Пульсация. Растяжение. Включает невидимое глазу устройство — уже загнанное внутрь резким, почти небрежным движением, туда, где ткани дрожат от напряжения. Вибрация втулки срывает равновесие: Чонгук едва не падает вперёд, но цепляется, держится. Тело выгибается, как под током, что бьет точно в центр. Орёт в простыни, чтобы не слишком громко, чтобы не сорваться.       — Вот теперь… молчи. Если застонешь — вытащу. Если дёрнешься — привяжу к изголовью. Если кончишь — уйду и больше не вернусь.       И это ломает сильнее, чем то, как чёртова игрушка нервно трётся о простату, выжимая из тела абсолютно всё. Чонгук кивает, дрожит, кусает губу, сдерживая стоны, откидывает голову, чтобы посмотреть в плазму на своё подчинение, на ту самую сцену, которую представлял тысячи раз в промежутках между сессиями. А потом на Тэхёна, который, не скрываясь, упивается зрелищем глазами, жестом, каждым вдохом. И уже готовит ладонь к следующему этапу.       — Ты же видишь всё, Чонгук-а? — голос Тэхёна хриплый, вкрадчивый, опасный. — Видишь, как сильно я хочу тебя отшлёпать. Видишь и не просишь. Плохой саб. Вёл себя отвратительно в начале. Почти сорвал сессию. Не хочешь служить своему дому. Вредный, заносчивый. Думаешь, сможешь набивать себе цену?       Пальцы собирают выдавленную чуть ранее смазку, размазывают по входу. От одного этого движения по телу Чонгука расходятся горячие, мучительные импульсы.       — Так что, мне тебя отшлёпать, саб? — ещё ближе, выдыхает в ухо. — Или мы так и будем продолжать строить из себя непослушную суку? Отвечай, Чонгук-а, — голос ломается, но не от слабости — от слишком плотного желания. Глухой рык прорывается сквозь зубы, когда Тэхён сжимает ладонью чужую шею, не до конца, ровно настолько, чтобы заставить сосредоточиться. Чтобы почувствовать контроль. Полный. Неоспоримый. — Я жду. Или ты действительно стал настолько наглым, что хочешь, чтобы я выбил из тебя ответ?       Чонгук с трудом выдыхает, язык пересох, губы трясутся: от возбуждения, от безысходной тяги ко власти, что стягивает тяжёлой рукой.       — Да… господин, — срывается на шёпот, слишком прерывистый, чтобы казаться стойким. — Пожалуйста… накажите меня. Я… заслужил.       — Вот теперь звучит правильно, — гладит большим пальцем по щеке, хвалит. Нежность до неприличия контрастирует с тем, как резко отстраняется, отходит на шаг, беря стек. — Считай вслух. Если ошибёшься, начинаем сначала. И не вздумай смолкнуть. Твоя задача — быть честным. За каждый проступок по удару. Двадцать два. Помнишь?       Чонгук кивает, тяжело глотает.       — Громко, — приказывает, обводя пальцем очерченную красным линию спины, от действия у Чонгука снова непроизвольно дёргается член.       — Один…       Щелчок. Стек хлещет по ягодицам, оставляя быстро проступающую розовую полосу. Чонгук не сдерживает стон — не может, да и не должен.       — Два…       С каждым ударом погружается в ту самую прострацию, которую искал. Разлетается на куски, чтобы потом собрали обратно. Чтобы голос, этот бархатный, хриплый, снова склеил.       — Девять… десять… — срывается, но продолжает.       Тэхён смотрит на него внимательно, сдержанно. Чувствует, как у него самого пульс вибрирует в шее, в паху. Чонгук в этой позе весь красный, дрожащий, с блестящей от смазки кожей — похоть и разврат. Созданный им. Подчинённый. Идеальный.       — Двадцать один…       Удар. Выдох. Чонгук уже почти не чувствует ног, но продолжает, как запрограммированный.       — …двадцать два…       Анальная втулка, всё это время лишь раздражающе покалывавшая изнутри, внезапно оживает: едва слышимый щелчок пульта, и тело Чонгука дёргается, как от удара током. Глубокая, давящая вибрация проникает в самое сердце простаты, выбивая из горла сдавленный, хриплый стон. Держится, как приказывал Тэхён: на коленях, выпрямившись, задом к нему, ладони вгрызаются в покрывало. Стоны больше не сдерживаются — вырываются с голосом, пока смазка, щедро добавленная, течёт по внутренней стороне бёдер, а член дёргается, сотрясаемый пульсацией и болью от кольца. Кончик влажный, возбуждение доходит до безумия, и вся плоть горит, словно в лихорадке.       — А-а… Г-господин…       — Истекаешь, — хрипло отмечает, с силой сжимая пальцами бедро Чонгука. — Не дотронулся даже, а ты уже почти кончил.       Смотрит сзади, на идеально вылепленное тело альфы: мускулы дрожат, кожа покрыта потом, на пояснице яркие следы от стека, ниже напряженный, горячий вход, раздуваемый вибрацией втулки, и член, сочащийся прозрачной каплей. Зрелище.       — Умница. Теперь скажи мне, Чонгук-а… Как ты думаешь, ты заслужил облегчение?       Всхлипывает в ответ. Сам уже не понимает, чего хочет больше: продолжения или финала.       — Да, господин, — дрожит голос. — Я… больше не могу.       Тэхён усмехается, приближаясь вплотную.       — А я ещё не начал.       Вибрация внезапно обрывается. Тело дёргается, и в ту же секунду Тэхён, не давая ни секунды передышки, резко выдёргивает игрушку наружу. Хлёсткий, сдавленный всхлип срывается с губ, мышцы сжимаются судорожно: боль и пустота одновременно разрывают. Но не успевает и вдохнуть, как в этот раз в него проникают три длинных, сильных пальца. Глубоко.       — А-аа! — рвёт крик экстаза. Выгибается назад, но альфа прижимает, зажав одной рукой шею, подавляя все попытки увернуться.       Чувствует, как плоть внутри сжимается, как три пальца давят на точку, раздирая на грани боли и безумного удовольствия. Почти не дышит, трахая уверенно-правильно. Тэхён шепчет низко, сквозь зубы.       — Вот так, непослушный. Твоя награда. Твоё наказание. Всё, чего ты хотел, да?       Пальцы толкаются с новой силой, звук влажный, грязный, откровенный. Вторая рука крепко сжимает шею ровно с тем давлением, которого Чонгук просил. Не до боли, но настолько, чтобы терять ориентацию. Захлёбывается воздухом, глазами впивается в подушку перед собой, тело дрожит, член пульсирует, выдавливая капли сквозь кольцо.       — Хочешь больше? — голос низкий, сам на пределе. — Скажи. Попроси.       Пальцы внутри раздвигаются, растягивая болезненно-сладко, захватывают внимание полностью.       — Говори, Чонгук. Или я продолжу. Состояние?       Голос Тэхёна хлестнул по нервной системе. Приземлённый, хриплый, с низким и властным подтекстом, от которого по позвоночнику пробежали горячие мурашки.       — Кгхм… — сипит Чон, судорожно глотая воздух, а вместо слов из горла вырывается невнятный, дрожащий стон.       Пальцы Тэхёна двигаются с безжалостной точностью, и Чонгук не может совладать с телом. Мышцы рвутся, сжимаются, лихорадочно дрожат, член пульсирует между ног, выдавливая из себя предельную истину.       — Состояние, Чонгук?! — голос уже рокочет, наполняя рыком, требовательным, свирепым, не знающим отказа.       — С-сбой… — срывается с губ выдохом, судорогой, почти без звука. Тело выгибается. Трясёт. Волна оргазма накрывает с головой. Без разрешения. Чонгук кончает: громко, судорожно, красиво, захлёбываясь в собственных стонах, разбиваясь на миллион кусков под пальцами, сжимаясь в пульсациях кольца, пока белизна течёт по покрывалу, пачкая кожу, оставляя доказательства подчинения.       Как владелец компании по кибербезопасности Чонгук привык выстраивать защиту на высшем уровне — в том числе и внутри себя. Поэтому даже в сессиях оставался системным: слабость имела правила, а подчинение — архитектуру. И вот сейчас — сбой системы. Мозг отключается, кожа пылает, внутри всё ещё дёргается от фантомных движений. Чон бессильно опускается на локти, дыша тяжело, прерывисто, сгорев от собственных фантазий. От того, как реальность переплюнула.       — Сбой, значит, — медленно повторяет, гладя по спине, ослабляя хватку на шее. — Ты выдохся раньше времени, Чонгук-а.       Усмехается тихо, в глубине груди скользит искра удовлетворения: не столько от разрядки саба, сколько от власти, от контроля, что всё ещё в руках, даже когда Чонгук уже сгорел. А у младшего альфы вдруг зудящее, невозможное желание возникает, запретное — дотронуться к бедру, к запястью, к животу, вздымающемуся от ровного дыхания, к лицу, где притаилась усмешка. Пальцы дрожат, не решаются — знает, что нельзя, не разрешили; кончил без команды, нарушил ритуал и договорённости. В глазах вспыхивает: накажет? Но тело всё равно тянется, не подчиниться инстинкту — всё равно, что задохнуться, и пусть будет ещё одним проступком, пусть расплатится потом, но… только сейчас, только прикоснуться.       — Чонгук-а, — голос мягкий, низкий, с чуть насмешливой ноткой. — Ты совсем забываешь, кто тут решает.       Пальцы замирают.       — Я… прошу прощения, — едва слышно.       И тут же ладонь Тэхёна резко сжимает запястье, сминая в тиски. Наклоняется ближе, дыхание касается уха.       — Ты не попросил, но коснулся. Ты нарушил правила. Ты... кончил, когда я не позволил. Думаешь, на этом всё? Сейчас ты будешь лежать. Совершенно обнажённый, беспомощный. И молчать. Пока я решаю, заслуживаешь ли ты прощения. И прикосновений.       Отходит, берет с тумбы что-то новое. Что — Чонгук пока не видит. Но внутри всё уже сжимается от предвкушения. Потому что господин не ушёл. Остался. А значит... Продолжение будет.       — Состояние?       — Протокол, — хрипит.       — То-то же.       Шелест ткани, лёгкий металлический звон, и холод пронзает грудь. Первый зажим щёлкает на соске, и Чонгук выгибается всем телом, приглушенный стон срывается с губ. Пульс резко уходит в горло, металл впивается в чувствительную кожу, разгоняя по телу волны боли, смешанной с острым возбуждением. Не успевает отдышаться, как другой зажим ловит второй сосок, и ток пронзает до самых глубин, туда, где уже перегрев.       — Хорошо, — выдыхает Тэхён, опуская взгляд на подрагивающее, но до конца не сломленное тело. — Смотри, как красиво ты мучаешься. Так и нужно.       Чонгук вжимается в постель.       — Спасибо, господин…       Тэхён начинает медленно раздеваться: демонстративно, с садистской неторопливостью, пальцы скользят к пуговицам рубашки, расстёгивая одну за другой, мучительно медленно, зная, как тяжело Чонгуку от этого зрелища. Каждый сантиметр обнажённой кожи — пытка, искушение, запретный плод. А Чон смотрит, не в силах отвести взгляд, не дышит. Запоминает. Хочет, чтобы этот образ отпечатался на вечную память на подкорке сознания. Напряжённая грудь подрагивает под зажимами, член пульсирует в кольце, вымаливая прикосновения. Но не позволено: смотреть — да, коснуться — нет, и от этого хочется выть.       Тэхён снимает рубашку, стягивает с плеч, оголяя рельефную грудь, ключицы, мышцы, которые перекатываются под кожей — тело, которое Чонгук знает на вкус. Глинтвейн кружит голову: дорогое вино, горькая пряность, смородина, цедра, чуть гвоздики — любимый запах, любимый альфа, не просто тело, а всё, чего жаждет. Тэхён не отводит взгляда, смотрит прямо на него, в душу, и водит ладонью поверх белья, где под тканью бугрится возбуждённый член, медленно, лениво, с такой властью, будто заранее знает — Чонгук сорвётся.       — Мечтаешь? Хочешь коснуться?       Альфа задыхается, закусывает губу, сдерживая стон. Не может, не должен, но мечтает, до боли в пальцах, до тремора в теле, почти до слёз. Тэхён подходит ближе, колени упираются в край кровати, наклоняется к уху.       — Ты посмотри, каким жадным стал. Даже запах мой сжираешь носом, Чонгук-а… — и обжигает дыханием кожу на шее, не касаясь. Только почти, чтобы сводить с ума. — Но ты не получишь. Пока не заслужишь.       — Сколько ещё, господин?.. — сипит.       — Два раза.       Не снимая белья, Тэхён обходит кровать, садится сзади и захватывает Чонгука своим телом, располагая между ног: крепко, плотно, так, чтобы связанная канатами спина прижималась к оголённой груди. И Чонгук счастлив. Счастье безумца ощущать каждый вдох, каждый удар господина за спиной, чёткий и уверенный, спокойный, быть в этой тесноте. Сердце стучит куда сильнее, чем у альфы сзади.       — Два раза, саб. Не меньше, — прямо в ухо. — Готов? Состояние?       — Протокол… — на выдохе.       Длинные пальцы скользят вниз медленно, не спеша, доходят до кольца и сжимают сильнее. Чонгук выгибается, и по номеру прокатывается вой, в котором столько боли, желания и преданности, что буквально дрожат стены.       — Господин…       Тэхён вновь не торопится, ощущает собой, как колотит Чонгука: спина влажная, мышцы живота подрагивают, член всё ещё пульсирует в кольце, дыхание срывается с приоткрытого рта, и тело продолжает бороться между желанием и истощением. Втулки нет — только пальцы, касается входа осторожно, почти с нежностью. Сначала одним — прочувствовать, как жадно принимается каждый миллиметр, потом вторым — чуть глубже, и когда Чонгук уже почти тянется бёдрами навстречу, прося без слов третий, сразу, с нажимом. Резкий, глубокий вдох, тело выгибается от разряда, Чонгук срывается на стон, но Тэхён не даёт расползтись: одной рукой крепко держит за талию, второй работает с точностью хищника, добивающего жертву. Пальцы движутся, каждый раз нажимая в нужную точку. Ровно так, как Чонгук выносит хуже всего.       — Состояние? — выдыхает сквозь зубы, чувствуя, как под ним срываются границы.       — Пр… — гортань дрожит. — Протокол…       И этого хватает. Оргазм срывается с Чонгука, как ливень с туч: болезненно сладкий, с судорогой, что тянет мышцы, со сжатыми пальцами и телом, выгнувшимся в бессильной дуге. Дёргается, вымотан, исчерпан, разбит — но этого мало. Тэхён не отступает даже тогда, когда тело обмякает, когда видно, как трясутся колени, — продолжает, замедляясь, но не останавливаясь, меняет угол, задаёт другой ритм: жёсткий, скользящий. Второй подступает быстрее — на изнеможении, на болезненном рубеже, когда уже нет сил, но всё внутри откликается на приказ.       — Последний, альфа, — шепчет. — Для меня? Сможешь?       И Чонгук принимает: молча, с рваным выдохом, который уже не похож на стон. Трясёт сильнее, падает на грудь Тэхёну, сжимает зубы, когда накрывает второй раз — резче, мучительнее, почти в истерике, с закатившимися глазами. Тэхён крепко обнимает, замирает с ним, молчит. И только потом медленно откидывается, осторожно вынимая пальцы, гладит по спине, по вздрагивающему позвоночнику.       — Теперь тебе можно, — голос Тэхёна становится ниже. Тянет за красную верёвку, начиная медленно распускать узлы.       Чонгуку всё равно: ушёл, не в обморок, нет, просто где-то между мирами. Там, где тело бесплотное, где воздух как через вату, и каждый вдох частый, шумный, почти беззвучный, боится вдохнуть слишком много и не удержать момент в себе. Тэхён работает руками ловко, но уже с тревогой посматривает на альфу, привык считывать сигналы.       — Чонгук, состояние? — настойчиво.       Тишина.       — Чонгук! — уже резко, с нажимом, при этом ещё быстрее развязывая грудную петлю.       — Да… — выдох еле различим. Губы чуть шевелятся. — Состояние… сбой…       Тэхён облегчённо хмыкает, вытягивая последний узел и аккуратно выпутывая запястья, пальцами проверяя, не натёр ли, не оставил ли синяков.       — Значит, поправимо, — выдыхает. Гладит по руке, к которой вернулась свобода. — Продолжим? Или пока не в ресурсе?       Не нужно ждать ответа — глаза Чонгука распахиваются, почти с огнём, включился снова: живой, голодный. Неважно, что руки дрожат, ноги сдают, а дыхание всё ещё с перебоями — главное, что разрешили. Разрешили дотронуться. Тянется, повисая на руках, прижимается к телу Тэхёна, цепляется пальцами за бёдра, за край боков, прижимается щекой к коже: горячо, своё, любимое. Последний раз надо потрогать, проглотить памятью. Вложить прощание в это прикосновение.       — Плевать… — шепчет. — Плевать, что тело не держит. Я же… могу вас коснуться? Да, господин?..       Тэхён только сжимает в ответ затылок и прижимает к себе, к своей шее, даруя разрешение.       Глинтвейн… Тёплый, пряный запах. Чонгук втягивал жадно, водя носом по шее, по груди, тычась лицом в кожу, как голодный: от бессилия, от желания, от слепой, неуправляемой одержимости. Ловил каждый сантиметр губами, втягивал вкус языком. Тело под ним не отзывалось мгновенно — кремень. Ровно стоящий член продолжал призывно скользить по ягодицам Чона, пока тот, в своей дерзкой, до боли наглой манере, медленно вилял бёдрами, провоцируя. Но начиналось всё почти всегда одинаково: сверху — с дозволения, с тех касаний — к бёдрам, сильных, плотных, безоговорочно прекрасных.         — Наигрался? — голос грубый, пальцы стискивают волосы на затылке, прижимая ближе к шее. — Выгнись.         Слушается вновь — тело выгибается в просящей позе, выдрессированное на одобрение. Альфа довольно хмыкает, прижимается ближе, сжимает шею с обратной стороны длинными пальцами, что впиваются чуть болезненно. Награда получена. Теперь Тэхён снова берёт своё.         — Молодец. Теперь вижу, как просишь и хочешь. Но молчишь. Следующий раз получишь уже тридцать ударов — какая недальновидность… Или ты, наоборот, у меня очень хитрый и жаждешь получить как можно больше и подольше? — губы скользят по щеке, пока приподнимает за холку, как щенка. — Посмотри на меня. Скажи, чего хочешь?         Чёрные глаза слезятся — от усталости, от томительного ожидания финала. Вымотался так сильно, что сейчас бы в одеяло и спать на пару суток. Но рык. Громкий. И проезжающий по отверстию член будит мгновенно.         — Засыпать рано. Ты не ответил на мой вопрос, — голос безжалостный, в глазах — голод, что тащит за собой. — Что ты хочешь?         — Тебя… — выдыхает, тянется к губам, забываясь.         И тут же встречает омерзение во взгляде напротив и резкий рывок. Тэхён не жалея переворачивает, лицом вжимает в подушки. Даже после тело остаётся неподвластным. Гнётся, мнётся, распластывается на покрывале.         — Повтори, что ты только что вякнул? — рука сжимает голову с такой силой, что в ушах звенит. — Так ты уважаешь своего господина?         — Прошу прощения… — постанывает, пытаясь совладать с вновь налившимся возбуждением. И не может иначе: властный Тэхён был вечной слабостью. — Я больше не поступлю так, господин.         — Уже лучше. Но простить тебя будет сложно, Чонгук-а… Готов остаться сегодня без меня со своей ненасытной задницей?         — Нет, господин… пожалуйста… — хнычет, как и велено.         — Состояние?         — Протокол…         И великолепный член Тэхёна входит без промедления, врывается в ту же секунду, как уши слышат разрешение. Растягивает до безобразия, до лёгкой боли, и Тэхён рычит на ухо несдержанно.         — Чтобы больше такого не повторялось!         — Не повторится… — шепчет, закатывая глаза.         И это «не повторится» обжигает сильнее, чем зубы, впившиеся в шею — там, где тонкая кожа, где всё уязвимо. Чонгук, глухо вскрикнув, выгибается под ним, всем телом принимая.         — Ты врёшь, Чонгук, — выдыхает прямо в ухо сдавленно. — И мне это чертовски нравится.         Резкий, невыносимо точный удар бёдрами вышибает из Чонгука воздух, потом ещё, и ещё, без пауз, в темпе, который отсекает мысли. Один рывок — и оказывается чуть выше, ладони прижаты к изголовью, а Тэхён сжимает талию, вырезая из него новую, подчинённую форму.         — Слишком дерзкий, умный. Думаешь, если год сессий, ты теперь можешь лезть за поцелуями? Ты кто, Чонгук? Саб. А я кто?         — Господин…         — Именно. Так что забудь, где твои зубы и где мои губы. — И резко входит глубже, до конца, так, что Чонгук задыхается, бьётся на грани. — За это тоже получишь. И за то, что сорвался. За то, что трясёшься вот так подо мной, непокорный.         Темп нарастает, кровать скрипит, удары резкие, как хлёст стеком, и Чонгук уже не различает, что с ним делают. Весь превращается в напряженный стон, в безумное «ещё», что срывается с глотки.         — Ещё хочешь? — рычит, наклоняясь, прижимая к подушкам, одной рукой сдавливая горло, другой удерживая бедро, не давая пошевелиться.         — Да… господин…         — Хорошо тебе?         — Да… пожалуйста…Господин…         — Тогда прими всё, как подобает хорошему сабу.         И вновь толчки. Беспощадные, слаженные, в ритме, где страх и восторг сливаются в одно целое. А потом узел: тяжесть давит изнутри, разбухает, неумолимо растягивает, и Тэхён подаёт его медленно, мучительно, пока Чонгук не взвывает, как животное.         — Тебе хватит. Ты сегодня и так был на грани.         Застревает. Глубоко. Чонгук уже не в состоянии думать: кричит, извивается, прижимается ближе, а Тэхён лишь гладит по голове, по затылку. Медленно и монотонно.         — Вот и всё… теперь ты снова на своём месте.         И только когда узел немного спадает, Тэхён позволяет себе чуть опуститься, положить подбородок на плечо, почти… обнять.         — Заслужил, Чонгук. И прощение. И прикосновения. И даже поцелуй.         Альфа даже приподнимается с плеча, вглядываясь в лицо напротив — хочет убедиться, что не ослышался. Медовые глаза Тэхёна полны удовлетворения, затуманены. Циничная искра. Сказал что-то слишком щедрое и сам удивился. Поцелуй. Тэхён никогда не целовал. Лишь кусал, касался губами: по шее, по лопаткам, иногда едва-едва по пояснице. Но не… по-настоящему. Чонгук хмурится. Приподнимается на локтях, щурясь, пытается уловить хоть намёк на шутку.         — Лжёшь же, да?         — Долго ещё пялиться собрался? — лениво бросает, поднимаясь и откидывая с лица тёмные пряди         — Я с последним не очень понял, — выходит грубовато.         — Неужто не хочешь, Чонгук?.. — спрашивает с той самой хищной ухмылкой, которая уводит за грань. А потом тут же предаёт сам себя: резко отстраняется, соскальзывает с кровати, хватает с пола рубашку. Всё в характерных движениях: быстрых, отстранённых. Как всегда после. — Мне пора уже.         — Тэхён… — выдыхает. Голос ломается от желания удержать хоть на минуту дольше. — Я бы хотел поговорить. Не знаю, стоит ли…         — И? — поворачивается, накидывая рубашку, но пуговицы не застёгивает. Стоит обнажённый наполовину.         — Я просто хотел знать, что для тебя всё это. Мы же… только сессии, да? Или не только? — неуверенность режет по голосу. Первый раз за год.         — Хочешь, чтобы я соврал?         — Я просто хочу знать. Ты приходишь потому что хочешь меня, или потому что я тебя хорошо слушаюсь?         — А если оба варианта? С тобой не нужно прикидываться, Чонгук. Ты настоящий до мурашек, не играешь, и я тоже.         — Понятно.         И тогда Тэхён делает то, чего никогда не делал: наклоняется и медленно касается губами — ни шеи, ни плеча, а губ. Короткое, почти невесомое прикосновение, от которого у Чонгука перехватывает дыхание, внутри всё вспыхивает огнём — важнее сотни сессий. Но уже через секунду отстраняется, взгляд снова становится стальным, и дальше, как ни в чём не бывало, возвращается на свой фантомный трон.         — Твоя награда. Это всё, что хотел сказать?         — Нет, — выдыхает Чонгук, всё ещё глядя в точку, туда, где несколько секунд назад был невозможный поцелуй. И уже тише. — Думаю, это была наша последняя сессия, Тэхён.         Тот не двигается, лишь настороженно прищуривается, пытаясь осознать очевидные перемены, развернувшиеся прямо перед ним. Дёрганный альфа мечется взглядом, ищет выход, куда можно было бы смыться побыстрее.         — Почему?         И Чонгука прорывает.         — Потому что, чёрт возьми, я тебя люблю! Не как саб доминанта, не как участник протокола партнёра по сессии, а как человек, как альфа, который впервые в жизни хочет быть рядом не ради ритуала, а ради самого присутствия. Я больше не могу отыгрывать роль, чтобы лечь под тебя не по влечению, а по сценарию, не потому что ты велел, а потому что невыносимо хочется, чтобы просто остался. И если это звучит жалко — пусть так, но нет ничего тяжелее, чем каждый раз ломать себя, сдерживать желание коснуться, обнять, любить по-настоящему, а не по твоему разрешению.         Встаёт, путаясь в ослабленных ногах, накидывает рубашку на голое тело, дрожащими пальцами тут же застёгивая пуговицы.         — Ты хочешь, чтобы я подчинялся, стонал, благодарил, лежал под тобой, потому что так надо, потому что так прописано, а я больше не могу делать это по инструкции. Я хочу не по сценарию, не за похвалу, не за поощрение, а потому что люблю, потому что ты сводишь меня с ума не узлами и кольцами, а взглядом, голосом, запахом. Если мы продолжим, если я сожму зубы и сделаю вид, будто всё по-прежнему, будто мне достаточно этих сессий — всё разрушится: станет привычкой, в которой я буду касаться тебя не из желания сдаться, а из отчаянной попытки сохранить хоть что-то. А ты это почувствуешь, будешь злиться или, что страшнее, станешь молчать, делая вид, будто не замечаешь. И мне от этого будет больнее, чем от всех наказаний вместе взятых, потому что ты не просто господин, ты стал тем, кого я хочу называть своим.         Взгляд напротив не сулит ничего позитивного. Слышится скрежет зубами. Складывается впечатление, что Тэхён уже когда-то проходил через подобное, а может, это только Чонгуку так кажется, когда тот, не мигая, начинает шустро собирать свои вещи, не говоря ни слова и не удостаивая даже привычных, колких реплик.         Выслушал бы сейчас какой омега — к ногам Чона бы упал, молил, чтобы всё это оказалось правдой. Но доминант явно видел себя в другой роли — той, где другому альфе не место в его жизни. На кровати — да, чтобы складывал свою задницу покорно на пятки, где можно отхлестать стеком, навязать узлом несколько раз, а потом просто уйти, не трахая себе мозги чужими чувствами. Чонгук и сам не знал, что можно так сильно пропасть в человеке, что впервые за жизнь тянулся к кому-то настолько, чтобы сказать «люблю». Оттого и больнее было, когда дверь номера закрылась с другой стороны, не оставляя даже шанса услышать итоговый приговор. Закрылась тихо, безэмоционально, но этот тихий щелчок замка… оглушал.  Да и не стоило, сессия действительно была последней. Зато Чонгук чётко понимал, что поступил правильно, не позволяя себе тянуть эту лямку дальше.

🍷🍷🍷

      С того дня, как Чонгук вернулся домой в крайне обесточенном состоянии, прошла неделя. Семь дней тишины и отчаянной тоски, что провоцировала зияющая дыра в груди, чётко расположенная в том месте, где у нормальных людей локализуется сердце. Контакт Тэхёна был заблокирован сразу же, как Чон переступил порог своей квартиры во избежание внезапного порыва написать и попроситься обратно. Этого допустить было никак нельзя, ведь если в постели мужчина предпочитал подчиняться, то вне её у него вполне себе присутствовала гордость и чувство собственного достоинства.       Цикл: душ, кофе, работа, иногда ланч, дорога домой, виски, слёзы, рваный сон — повторялся уже вторую неделю. Но Чонгука это устраивало. Можно даже сказать он получал от этого какое-то извращённое удовольствие. Мыслей, чтобы сделать даже малейшую попытку и найти себе нового доминанта, не было. Невозможно это, когда у тебя по венам, под кожей, под рёбрами и даже в ёбаной печени: Тэхён, Тэхён, сука, Тэхён. Стоит закрыть глаза — под веками всплывает его совершенный образ, тот, который запомнился в кульминационный момент. Его презрительный взгляд и в отвращении изогнутые пухлые губы, которые хотелось растерзать до крови, чтобы восполнить все те разы без малейшего тактильного контакта.

🍷🍷🍷

      В Тэхёне билось странное ощущение. С одной стороны — всё стабильно. Дом, любимая работа, череда клиентов, потом снова дом. С другой — всё не так. Несколько раз порывался набрать пару строчек тому, кто целый год разбавлял размеренное расписание. Привычка? Возможно. Но Чонгук больше не писал, не звонил, не искал встреч. Исчез намеренно и безвозвратно.         Как вообще докатились до того, что сессии превратились… в это? В «нечто», которому Тэхён не мог подобрать название. Тянуло к Чонгуку необъяснимо сильно. Признание всё ещё не укладывалось в голове. Любовь? Нет, в такие высокие чувства давно не верил. Может, зависимость от того, кого столько времени контролировал? Или Стокгольмский синдром наоборот — когда хозяин попадает в плен своей жертвы? Когда власть оборачивается привязанностью?       И с каких пор Чонгук разглядел в нём кого-то для жизни? Мысль вызывала раздражение. В обыденности Тэхён далёк от идеала. Сессии — инструмент, чтобы утолить потребности. Не делились сокровенным, не обсуждали книги или фильмы, даже не знали любимых блюд друг друга.       И всё же… сейчас, не отдавая себе отчёта, снова тыкает пальцами в экран, вбивая знакомое имя в поисковую строку. Чонгуков в городе много. Но только у одного высокий статус и лицо, от которого сжимается нутро. На фото всё тот же: чёрные глаза, кроличьи зубы, губы, которые целовал единожды.       С чего вообще решил коснуться… таким образом? Награда? Идиотская отговорка. Сам понял в ту же секунду, как потянулся к ошарашенному лицу, прижался губами… а в животе скрутило что-то аномально неправильное. Не должно было случиться. Ни один господин не целует. Таково было непреложное правило Ким Тэхёна как доминанта: никаких чувств. И, кажется, нарушает его сам.       Отбрасывает телефон на стол, нервно вздыхает, проводит ладонью по лицу. Сердце бьётся быстрее, руки дрожат. Докатился. Теперь Чонгук в каждом дне. Всё чаще вспоминает, как собирал хаотично вещи, почти убегая и не глядя в глаза. В голове всплывает осуждающий, полный разочарования взгляд. Любовь? Не готов признать. Тем более к тому, кто должен был быть всего лишь нижним в какой-то непримечательной дыре на краю цивилизации.       Хотелось… снова ощутить массивное тело под собой, смотреть, как чёрные глаза закатываются от наслаждения, где голоса уже почти нет. Смог бы просто с ним спать? Прийти домой после работы, поесть что-то заказанное, говорить о какой-то бессмысленной херне, которая потом плавно перетекает, почти привычно, в кровать? Без подавления и доминирования. Мог бы… любить его?       Опять это странное слово маячит в голове, брошенное рьяно одним директором огромной компании, что сверкает зеркальными фасадами в центре города. Сколько зарабатывает Чонгук? Тэхёну такое и не снилось. Наверняка живёт в какой-нибудь помпезной квартире, где на завтрак, обед и ужин — еда из чёрной икры и трюфелей. У владельца небольшого секс-шопа… ну какие трюфели? Пугало ли то, что Чонгук мог быть властным по натуре вне постели? Пожалуй. Одно дело — игры за закрытыми дверями номера, и совсем другое — отношения. Был уверен, что альфа мог бы подавить его в считанные секунды, если бы захотел. Какое у них вообще будущее?       Скучал. Вот прямо сейчас скучает. Чем больше в голове прокручивал, тем сложнее было самому себе признаться, что чёртов Чон Чонгук поселился везде. Запах ещё этот, фантомный… вдохнуть бы сейчас глинтвейн, а потом засадить по самые гланды — только за то, что места себе не находит. Непослушный? Таким и был. Даже тогда, когда не было рядом.       — Намджун, — телефон как-то сам вновь оказался в руках. — Ты спрашивал, что можешь сделать, чтобы отдать долг? Мне нужно найти адрес.       — Тэхён, я хоть и работаю в полиции, но не всесилен. Странные вещи просишь, за которые и присесть потом — раз плюнуть. Давай что-нибудь другое…       — Нам, позарез надо. Личность довольно громкая — Чон Чонгук, владелец «Paragon», — встал из-за стола, нервно закусывая губу.       — Ну ни хрена у тебя запросы, друг… — Намджун даже закашлялся. — Найти, к слову, не так сложно. У него в деле явно указан адрес.       — Какое ещё дело? — нахмурился, заходя в свою спальню и хлопая по выключателю.       — Он подал иск неделю или две назад на конкурента за кражу данных о каких-то инновациях. Ладно, хорошо, найду. В течение часа попробую прислать. Но долг списан, так? — такая искренняя надежда, будто не торчит пару тысяч долларов за тот арсенал игрушек, с которыми потом к Паку бегал развлекаться. Неуёмные.       — Верно понял. Жду, — сбрасывает, подходя к шкафу. — И чем же тебя удивить, Чонгук?

🍷🍷🍷

      Чонгук, только что приняв душ, в одних пижамных штанах стоит на кухне и размышляет, в компании какого саморазрушающего ингредиента провести сегодняшний вечер. От виски уже тошнит. Пиво для малолеток. Может, красное вино? Сука… Вино. Нет. Нет-нет-нет. Тэхён…       Тишину нарушает стук в дверь. Сначала робкий, но через несколько ударов становится увереннее. Странно, у двери есть звонок. Да и кто может нарушить его покой в столь поздний час? Чонгук чертыхается и плетётся в прихожую открыть эту долбанную дверь.       Всё настойчивее. Быстро подходит, несётся раздражённо. Под конец дня не могут оставить в покое, не дают довольствоваться единением с самим собой. Сплошные люди, которые не понимают, что не до них. Совершенно. Распахивает, недовольно рыча. Да вот только рык застревает в горле, когда сталкивается… Похоже, перепил. Вроде сегодня и не вылакал очередную дозу. А ведёт так, будто… Проклятое вино!       — Ты сейчас заикаться начнёшь, кажется, — при этом лицо такое серьёзное. Ни грамма усмешки.       Как вообще узнал адрес? Что тут делает? Стоит весь такой неземной, давит своими феромонами так, что даже на уровне воспоминаний колени предательски дрогнули. Привычка чёртова: сразу хочется пасть на землю при виде этого господина, который совести, как водится, не знает. Приказывает, помыкает. Мысли крутятся разные. Пришёл добить? Тогда зачем просто стоит на пороге? Телефон-то знает. Не маленькие — обоим уже далеко за подростковый возраст. Губы напротив сжимаются в подозрительную линию. Отвечать вообще собирается?!       — И что ты тут делаешь? — наконец подаёт голос Чон, хотя связки предательски хрипят, в горле сушит. Не дай бог заметит, как руки дрожат. Заметит. Без вариантов.       — Я думал о том, что ты мне сказал.       — Молодец какой! — дерзит. Лучшая защита — это нападение. Небезызвестный факт.       — У кого-то прорезались зубки?       — Всегда были. Так и что?       — То.       — Такой многословный, что пиздец. Тэхён, я ума не приложу, что ты тут забыл. Как адрес узнал? Сталкеришь теперь? Сам же отказался от всего, решил свалить в закат. А теперь что? И вообще, — оглядывается по сторонам, — ты хоть понимаешь, куда ты припёрся? Тут камеры везде. Или хотел узнать, как я? Нормально. Всё хорошо. Понимаю, что не нравлюсь тебе. Насильно мил не будешь.       — Чонгук... — тяжело вздыхает, пальцами зарываясь в волосы, прочёсывая сквозь пряди всю тираду, что только что услышал. Шумный. Совсем не такой.       — Так что, Тэхён? Раз не нравлюсь, свалил бы из жизни и не морочил мне голову! — рычит, хватаясь за ручку двери. — Всего доброго!       Нереально шумный. Хочется заткнуть, прижать, сказать всё как есть. Успевает выставить ногу вперёд и не дать захлопнуть перед собой металлическое препятствие. Дёргает на себя, снова отворяя настежь.       — Нравишься. Нравишься, Чонгук.       Чон округляет свои немаленькие глаза, дышит чаще. Чаще и чаще, настолько, что практически теряет равновесие из-за гипервентиляции лёгких.       — Блок! Блок-блок-блок...       Тэхён замирает. Главное правило в «теме» немедленно остановиться при озвучивании критического стоп-слова. Стоит. Смотрит.       — Уходи, Тэхён. Это слишком. Слышишь? Слишком.       — Чонгук…       — Мне всё равно этого будет недостаточно! Нравлюсь, говоришь? Мне вот картошка фри нравится. И что дальше? Мне нужны чувства. Настоящие, сильные.       — Есть.       Больше не ждёт. Не даёт говорить. Тянется к Чонгуку руками, держит за шею и впивается в его приоткрытый от шока рот поцелуем, сразу пихая язык внутрь. Толкает своим телом вглубь квартиры, заставляя пятиться назад. Ногой закрывает входную дверь. И в прошлое. Теперь всё будет иначе.