Кого нет

— Арс, не надо, не ходи туда. Сережа преследовал его с самого рассвета, как застал за сборами. Сразу понял, в чем дело, и принялся отговаривать. Возникал то в печи на кухне, куда Арсений потерянно заглядывал в поисках кольца-накопителя, то в магической лампе под потолком лаборатории, то вспыхивал язычком пламени в холодном камине. Когда Арсений проигнорировал его в четвертый раз, он с усталым вздохом вылез наружу и, на глазах увеличиваясь до своего обычного человеческого размера, принялся ходить за Арсением по комнатам, вонзая в спину сочувственные взгляды. — Давай хотя бы подумаем, что можем сделать, а? Арс? Арсений молча закупоривал душу Марьи Моревны в фиал, отстраненно удивляясь, почему она не чернела сажей, а пульсировала золотым сиянием. Ему всегда казалось, что злые помыслы должны отравлять все внутри, но в его руках было прямое доказательство обратного. Сережины слова были не лишены смысла; Арсений понимал и то, что собирается шагнуть в не особенно тщательно расставленную ловушку. Но как он мог поступить иначе? Не успел он выпасть из портала возле дома, радуясь, что сумел сбежать из плена, да еще попутно прихватить душу колдуньи (которую, разумеется, планировал вернуть, сторговавшись, что та на всю жизнь забудет об их с Антоном существовании), как столкнулся с еле теплящимся от волнения Сережей. Тот сидел в своей походной банке на угольке, а увидев Арсения, обрадованно подскочил: — Вернулись! Ох, я Антоху поколотил бы! Где он? У Арсения подкосились ноги. Сережа вспыхнул взволнованными трескучими искрами: — Арс? Арс! Вы разминулись, что ли? Не тратя времени даром, Арсений бросился к заколдованной тарелочке, схватил вместо яблока со стола грецкий орех и закрутил его, вливая жалкие остатки собственной магии. Силы иссякали, тонким ручейком перетекая в холодный керамический бок, а тарелка закономерно показывала что угодно, кроме Антона. Тот, конечно, так и не нашел времени, чтобы подправить артефакт. — Он вчера ушел, — дрожащим от паники голосом произнес Сережа. — Утром. Обещал с собой взять, сказал, что нашел способ незаметно пробраться в Царьград... Арсений катал трясущимися от страха и слабости руками тарелочку, бесполезно тратил силы и слушал, как Антон обманул Сережу: — Даже в банку эту окаянную меня посадил, — частил тот. — И пока зубы мне заговаривал, заткнул пробкой. И был таков. Прости, говорит, Сережа, но мне одному спокойнее... А она же заговоренная, я из нее выбраться не могу... пока пробку выталкивал, его и след простыл... Спать в эту ночь Арсению не случилось. Поняв, что Антон в беде, он едва не кинулся обратно, но Сережа убедил его хотя бы частично восстановить силы, иначе он будет против Марьи Моревны что слепой котенок. — Год плена, Арс, — горько поджав губы, напомнил Сережа. — На тебя смотреть страшно, подуешь — и ты упадешь. Как в тебе жизнь-то теплится... Арсений глядел на него больными глазами и, поддавшись, лихорадочно ел, запивая живой водой похожую на пепел еду. Вкуса он не чувствовал. Подаренное весной Антоном кольцо болталось на пальце, и он отстраненно радовался, что оно было зачаровано, иначе давно соскочило бы. Когда его заковывали в цепи, то пытались отобрать; не вышло. Марья Моревна, цокнув, позволила его оставить, сочтя бесполезной безделушкой — по сути, именно ей кольцо и было, заключая в себе малую частичку магии Антона и больше ничего. Только это призрачное присутствие знакомого тепла не позволило ему свихнуться за этот бесконечный год. Если бы не Ванина жалость, Арсений висел бы там, в темнице, до тех пор, пока не иссох окончательно. Жаль мальчишку: с такой старшей сестрой недолго ему сохранять свой добрый нрав. — Арс, ты же понимаешь, что она в лучшем случае отпустит его, а взамен заберет тебя, — предпринял еще одну попытку достучаться до него Сережа. — Или и вовсе вам вдвоем там гнить. — Ты наследил, — ровным тоном заметил Арсений, мельком глянув ему под ноги, где и в самом деле уже было порядком натоптано. — Арсений! — вспылил Сережа, и из его темных глаза посыпались искры. Арсений глубоко вздохнул и медленно опустился на лавку. Поднял на друга больной взгляд, и тот тоже потух, сочувственно покачал головой. — Она ведь его тебе не отдаст, — уже тише проговорил Сережа. — Не надо вот так к ней идти. Надо хитростью, Арс. — Некогда нам придумывать хитрые планы, — тускло отозвался Арсений. Собственный голос звучал хрипло, надсадно, а ведь он даже не кричал. Он кашлянул несколько раз, покрутил на сухом пальце кольцо и продолжил: — Не могу заставлять его ждать, Сереня. Антон сильный, храбрый, но я не смогу жить, зная, что оставил его там... что не сделал... — Ты ведь там голову сложишь, — подавленно прошептал Сережа. — Как ему-то потом с этим жить? — А мне? Сережа сел рядом, притерся пылающим плечом, и Арсений только теперь понял, насколько замерз. Живительное дружеское тепло проникало сквозь ткань одежды и грело кости, однако сердце так и оставалось смерзшимся ледяным куском — только болело все сильнее. Он посмотрел на свои руки — белые, худые, с длинными паучьими пальцами. Отголосок Антоновой магии от кольца тлел, резонируя с магией Арсения, и если закрыть глаза, создавалось впечатление, что по другую сторону сидит сам Антон, согревая взглядом. Арсений выдохнул и наклонил голову, упираясь в полыхающий жаром Сережин висок. — Надо идти, Сережа. Отправлю Марье весточку, как доберусь, там и живая вода уже подействует. На какое-то время хватит.

***

Хороша была Марья Моревна: высокая, красивая, сильная. Лицо доброе, коса пшеничная до пояса — залюбуешься. Арсений мотнул головой, без труда сбросил морок и криво ухмыльнулся: — А вот тут ты промахнулась. Только зря тратишь силы. — И впрямь, — ответила та зубастой усмешкой. Черты ее лица исказились, выпустив наружу злобу, но спустя миг перед Арсением снова стояла красивая женщина. — Забыла, что ты красным девкам предпочитаешь своего полюбовничка. Соскучился по нему? На лице дрогнула мышца, и пристально наблюдающая колдунья удовлетворенно засмеялась: — Соскучился... Жаль тебя, Арсеньюшка. Красивый, неглупый, силой, опять же, не обделен. Все при тебе. Год-другой — и Кот ученый... А ты все в другую сторону глядишь. — Достаточно, — сухо прервал ее Арсений, лихорадочно всматриваясь в воздух позади нее. — Мы тут не беседовать собрались. Пространство не колеблется, опушка леса не искривляется — значит, никаких маскировочных чар она не накладывала. Слышался только веселый птичий щебет, где-то в чаще куковала кукушка. Где же Антон? А Сережа предупреждал... Но в таком случае и у Арсения были развязаны руки. Сердце билось перепуганной птицей, кожу на груди холодил фиал с чужой душой. Не хотелось прибегать к крайним мерам, однако что-то подсказывало, что миром разойтись не получится. Оставалось верить, что живая вода восстановила его силы хотя бы отчасти. А отсутствие души — подкосило противницу, сравняв их шансы. — Куда ты его дела? — нетерпеливо спросил Арсений, бегая взглядом по фигуре колдуньи. — Отпусти его, а я... твое отдам, так уж и быть. Хотя за год плена ты мне еще ой как должна. — Да разве то не былое? — отмахнулась Марья легкомысленно. — Кто старое помянет... Арсений подался вперед и выпростал из-под ворота холодный фиал. Чужой взгляд прикипел к маленькому стеклянному сосуду, глаза сузились, губы жадно раскрылись. — Прости меня, Арсеньюшка, — запела она льстиво. — Хотела дармовой силы, да поняла, что она мне не нужна: своей хватает. Давай разойдемся миром. Верни мою душеньку. — Моего... Антона мне верни, — отрезал Арсений. — Сама пришла, а его не привела. Надеялась просто так свою гнилую душу получить? — Кто же, Арсений, так с женщинами разговаривает, — оскорбилась Марья Моревна. — Я и обидеться могу. — Марья, — голос дрогнул. — У тебя ведь тоже есть близкие. Меня не жаль, хоть о брате вспомни. Верни мне... «Антона» подхватил ветер и унес, и Арсений сжал губы. Ему не нужна была чужая душа — что с ней делать? Ему нужен был Антон, живой, здоровый и довольный. И чтобы их не трогали. Тихая лесная опушка шуршала листвой и пела птичьими голосами, Марья стояла напротив, окидывая его оценивающим взглядом. Арсений продолжал сжимать висящий на шнурке фиал, и что-то во взгляде Марьи изменилось. — Да забирай, — фыркнула та после продолжительного молчания. — Отдай то, что украл, и иди на все четыре стороны. Арсений сощурился. Сердце продолжало больно биться о клетку из ребер, в груди клокотала злость пополам с надеждой. Под кожей ворочалась магия — недобрая, готовая вырваться в любой момент. — Не держи за дурака, — вспомнив Сережины слова, произнес он. — В обмен на что я должен отдать тебе душу? На воздух? Как увижу Антона... Он осекся, увидев чужую улыбку — и улыбка эта была недобрая. Раньше ему не доводилось так горько жалеть о своих прошлых поступках. Знай он, какого врага наживет своим легкомысленным поведением, не поддался бы любопытству и не отправился в Царьград отказывать ей лично. Тогда ему было лестно чужое внимание, получить руку Марьи Моревны хотели многие, да только мало кто мог даже оказаться рядом с ней. Знай он, что так все обернется... Арсений подобрался, ухватившись за гудящую под кожей растревоженным ульем силу. Антоново кольцо теплело на пальце, не позволяя скатываться в слепую панику. Если она сейчас нападет... — Вот он, твой Антон, — небрежно махнула рукавом колдунья. С заколотившимся сердцем Арсений глядел, как из задрожавшего воздуха между ними возникает сундук. Добротный, кованый, искрящийся магией. От него веяло таким холодом, что со следующим выдохом изо рта Арсения вырвалось облачко пара, а листья на ближайших кленах и дубах почернели, съежились и опали. Арсений с усилием сглотнул, поднял взгляд и уставился на довольно ухмыляющуюся Марью. — Что за шутки? — прохрипел он. Сундук был настолько мал, что едва уместил бы в себе Антона, только если она не превратила его во что-то небольшое — например, в лягушку. Обратись Антон лягушкой, Арсений бы всего его зацеловал — лишь бы чары спали. — Какие шутки, — пожала плечами колдунья. — Хотел вернуть своего ненаглядного — так вот он. Ждет тебя. Она с богатырской силой пнула сундук, и тот неожиданно легко опрокинулся наземь. Кованая крышка откинулась, и Арсений оглох и ослеп: наружу выкатилась голова. Взгляд намертво прикипел к серым от пыли и крови слипшимся кудрям, и пусть лица было не разглядеть, выглядывающее из растрепанных прядей оттопыренное ухо Арсений узнал бы из тысячи других. — Увидел своего Антона? — как из-под толщи воды донесся глумливый женский голос. — Сейчас получше рассмотришь. Арсений не моргая глядел на безжизненный затылок — тот, в который привык зарываться носом перед сном, куда шептал нежности и который приглаживал, проходя мимо. Это все не могло происходить на самом деле. Арсений по-прежнему, должно быть, висел в цепях, и побег и отрубленная Антонова голова ему чудились. Сейчас он проснется, осмотрится и впервые порадуется своему заключению — ведь это будет означать, что Антон жив. Марья Моревна топнула еще раз, и голова, подпрыгнув на траве, послушно развернулась, уставившись на Арсения бессмысленными потухшими глазами. Это было лицо Антона. Это было лицо Антона. Это было лицо Антона. Его изгиб белесых бровей, его пухлые улыбчивые губы, его острый нос. Осознание, что это не иллюзия, не морок и не кукла, накрывало волной. Руки затряслись, и Арсений, осев на ослабевших коленях, подался вперед. Подернутые мутной пеленой каре-зеленые глаза глядели сквозь него. Он стремительно опускался на дно моря, а над ним с грохотом смыкались буйные воды. — Чем-то недоволен? — услышал он откуда-то издалека. — Я слово держу. Забирай своего колдуна, мне он боле не нужен. Внутри собиралось темное, злое, неконтролируемое марево — Арсений начинал в нем захлебываться. Он добрался до лежащей возле сундука головы и поднял взгляд. Перед глазами плясали черные пятна, однако торжествующе улыбающееся лицо он видел очень четко. Марья, перестав посмеиваться, сделала маленький шажок назад. — Отдай, — едва шевеля губами, выговорил Арсений. — Остальное тело. Где оно. — Собаки съели, — небрежно отмахнулась та, однако ее голос звучал уже не так насмешливо и уверенно, как минуту назад. — Зачем тебе остальное, Арсеньюшка? — Отдай, — бессмысленно повторил Арсений. Кончики пальцев закололо. Прозрачный фиал на шнурке тянул его вниз, к земле, и Арсений снова схватился за него, обжегся — то ли стекло стало вдруг горячим, то ли руки оледенели. Изо рта вырвалось облачко пара. Жадный взгляд колдуньи прилип к его руке. — Не гневайся, Арсеньюшка, — напряженно улыбнулась она. — Прости окаянную: так сильно ты меня разозлил, что я и не помню, что сотворила. Но не волнуйся. Возьми головушку, приставь ее к чьему-нибудь ненужному телу, водицей мертвой и живой полей — и будет твой любовничек снова как новенький. Даже лучше прежнего. Прежний-то худ да тщедушен, одно лицо и... — Замолкни, — прошипел Арсений, протянув вперед дрожащие руки. К сундуку. К Антону. Марья снова попятилась, но Арсению было уже не до нее — магия толкала его вперед, оплетая ледяным и колючим вьюном. От запятнанных сухой травой и землей коленей поползли морозные узоры, тронув и разметавшиеся русые кудри. Колкая от щетины щека оказалась холодной, как лед. Арсений осторожно погладил гладкий лоб, провел кончиками пальцев по спинке носа, коснулся застывших бескровных губ. Хотел смотреть только в глаза, да не мог — на собственные набежала холодная влага. — Хороший мой, — прошептал он. — Не нужно тебе было за мной идти. Острое чувство вины перехватило дыхание — догадайся он проверить соседние казематы, может, наткнулся бы на Антона. Он поднял с земли мертвую голову и прижал к груди. Чувство вины сменялось отстраненным оцепенением — и вместе с ним все тело сковывал холод. Арсений встал на неверные ноги, моргнул недоверчиво — но нет, все же не показалось: там, где он касался земли, полз иней, а злая сила, дергающая грудь изнутри, бралась как будто не из его истощенных запасов, а извне, высасывая жизнь из всего, что его окружало. Еще немного — и вокруг него образовался неровный круг из выжженной морозом земли. Хорошо, что он не взял с собой Сережу. — Верни душу, колдун, — напомнила Марья Моревна уже без былой бравады. — Я свою часть выполнила — вон он, твой любовник, у тебя в руках. Ему бы взъяриться, но пальцы путались в кудрявых волосах. На него опустилось такое чудовищно неправдоподобное спокойствие, что ведьма отступила еще дальше — высокая, красивая и бледная до синевы, судя по лицу, только теперь в полной мере осознающая, что натворила. — Я сейчас убью тебя, — ровным голосом пообещал Арсений. — Никакая живая вода тебя не спасет. А после уничтожу и душу. Веришь? И в побелевших от притока магии глазах прочитал: верит. Он аккуратно уложил Антонову голову наземь, повернулся к Марье — и та, взвизгнув, обернулась сойкой. Забилась, потерявшись между землей и небом, а потом взмыла ввысь. Арсений хлопнул в ладоши, отстраненно удивившись, как холодно стала ощущаться родная магия — и, отбросив эту мысль, взмыл уже вороном. Вдоль перьев заскользил ветер, земля стала стремительно отдаляться, а маленькая сойка летела, пытаясь оторваться от погони. Долго лететь у нее не вышло. Рухнула камнем оземь уже Марья Моревна — растрепанная, запыхавшаяся, испуганная. Поползла от приземлившегося Арсения, а потом кинула в него горсть пыли — и стал между ними расти лес. Арсений ускорил шаг, не желая ее отпускать. Если она успеет добраться до своих владений, то больше у него не появится шанса расправиться с ней так легко. Он не собирался растягивать казнь: Антона это не вернет, а шансы ускользнуть повысит. Сережа его, наверное, даже не осудил бы. Ему, бывшему вояке, не привыкать к жестокости и смерти, даже если все это было давно, еще в прошлой, человеческой жизни. Исходящий от Арсения холод промораживал все живое — стремительно растущий кругом лес чернел, деревья сыпались прахом, изо рта рвались облачка пара. Увидев Арсения вблизи, Марья в панике выдернула из растрепанной косы пучок волос, кинула его под ноги. Арсений остановился как вкопанный — между ними разросся пустой провал. Он уже снова собрался обернуться птицей — магии на это пока хватало, — но колдунья, срываясь, закричала с той стороны: — Убьешь меня — ни за что не узнаешь, где я спрятала его душу! Он замер, уставившись на трясущуюся, потерявшую всю стать и силу женскую фигуру. Ее крик эхом звенел в тихом воздухе, пока позади охал и трещал замерзающий лес. В груди клокотало дыхание, непривычно холодная магия впивалась в шею удавкой, не позволяя выговорить и слова. Марья поднялась с земли и, не отводя взгляда, попятилась от продолжающего расти провала, с глухим рокотом рвущего землю. Ее щеки были мокрыми от слез — вспомнила, что умеет плакать, когда поняла, что вот-вот расстанется с жизнью. — Сделаешь со мной что-нибудь — он тоже сгинет! — выкрикнула колдунья. — Понял? Не смей! Нащупала на пальце кольцо, повернула его и исчезла. Арсений остался стоять на краю обрыва один.

***

Арсений не помнил, как вернулся на почерневшую опушку леса, как подобрал Антонову голову и как вернулся домой. Сережа встретил его на пороге в своем человечьем облике, серый от волнения и беспокойства, и первое, что он произнес, было: — Ты один. Арсений молча прошел мимо, и Сережа последовал за ним, ежась от холода. Его взгляд был испуганным. — Почему ты... Что у тебя в плаще, Арсений, — помертвевшим голосом прошептал он. — Арс. Арс! Он пришел в себя, сидя на лавке в горнице. Сережа суетился, топча вокруг, и пытался отобрать свернутый в несколько слоев плащ, но Арсений вцепился в него мертвой хваткой и не отдавал — не помогали ни мольбы, ни угрозы. Под пальцами трещали ледяные искры, Сережа охал от боли, когда они прилетали по нему, но попыток не оставлял. — Арсений, — тихо пытался достучаться он. — Арсений, да что же это такое... Арс! Что-то внутри надломилось, и Арсений, сглотнув, поднял на него глаза. — Сереженька, — позвал он, прижимая тряпичный комок к себе. — Сережа, у нас осталась живая вода? Осталась? Я не мог выпить всю. Принеси, сколько есть. Сколько-то есть, да? Сережа застыл напротив, его темные глаза болезненно заблестели. Присев напротив Арсения, он мягко протянул вперед руки: — Покажи, что у тебя там. Его голос надломился, превратившись в шепот. Арсений испуганно прижал к себе плащ, но, всмотревшись в разом осунувшееся лицо друга, все-таки развернул ткань. Когда показались слипшиеся от крови кудри, Сережа со страшным звуком втянул носом воздух. — У нас... У нас должна быть живая вода, Сережа, — настойчиво продолжал Арсений. — Я не знаю, где искать тело, но мы ведь сможем, да? Сможем? Сережа с ужасом смотрел в его худое и серое от горя лицо.

***

Впервые Арсений переселился в новое тело спустя четыре года. Как одержимый он колдовал над формой, используя свои и оставшиеся после Антона наработки, проверял, не рассыплется ли оболочка под давлением магии. Первое тело иссохло, продержавшись трое суток. Арсений с неумолимым отстраненным интересом ученого отмечал стремительно седеющие волосы и морщины на стареющем лице, бесстрастно фиксируя скорость, с которой отказывали внутренние органы. В изначальном теле ему было невыносимо — оно помнило, каково быть обласканным и любимым, и тосковало о потере с такой силой, что было невозможно терпеть непроходящую ноющую боль под ребрами. Антонов лес быстро стал лихим местом: Арсений оплел его холодом, заставив ветви жаться ближе друг к другу, выставив кругом частокол недружелюбных сосен и колючих кустарников. Лесное зверье одичало, став подозрительным и пугливым. Где раньше стояла волшебная изба, остались только заросший вьюном покосившийся плетень да обвалившийся колодец, на дне которого валялись камни и почерневший ковш. — Зря ты так, — прокомментировал Сережа, глядя на пошатывающегося от усталости Арсения, когда тот вернулся домой. — Антон любил этот лес и не хотел бы, чтобы в нем стало опасно. — Для него и сохраняю, — отмахнулся Арсений. Сережа только вздохнул, зная, что спорить бессмысленно. Друг тепло сиял ему из свечных огоньков и ласково грел из очага, однозначно не одобряя его эксперименты, однако и не пытался отговорить от них. За многие годы знакомства он стал Арсению единственной поддержкой, и теперь, когда тот утопал в горе и цеплялся за любую возможность не захлебнуться в нем окончательно, позволял ему все, кроме откровенной жестокости. На исходе шестого года кладбище за их уютным домом разрослось до таких размеров, что ушло далеко за горизонт. Между стремительно появляющихся холмов, под которыми были похоронены все негодные тела Арсения, скрипя досками и шурша крышей, неторопливо гуляла Антонова изба — когда вспоминала, что еще умеет ходить. Одичать окончательно ей не позволял Сережа, иногда вспыхивающий внутри печи и разгоняющий зачахшую магию. В такие дни Арсений чувствовал себя особенно одиноким, и потому бросался в пучину экспериментов сильнее прежнего. Или, если набирался смелости, шел в грот под домом и долго стоял перед покрытым инеем стеклянным ящиком и смотрел на белое восковое лицо, глядящее сквозь него полуоткрытыми глазами из-под русых кудрей. После Арсений долго не мог уснуть, ворочаясь в слишком большой для него одного постели, упорно воскрешая в памяти кривоватую открытую улыбку и заразительный смех. С каждым годом делать это становилось все сложнее — стирались маленькие важные детали, оставляя лишь общее впечатление утерянного счастья. Война с Марьей стала непрерывной: она без устали слала по его душу наемников, а он в ответ придумывал все новые способы испортить ей жизнь. И без жалости уничтожал тех, кого она подсылала, чтобы его убить. Жалость осталась там, в изначальном теле, которое лежало под камнем на крошечном островке среди буйных черных вод.

***

Однажды он почти опустился до похищения Ивана. Царевич вырос полной противоположностью своей сестры: веселый, добрый и безмерно беспечный. Его даже не пришлось выманивать, как сделала в свое время Марья — тот сам сбегал из-под пристального надзора, чтобы миловаться со своей царевной. Шпиона, принесшегося к нему на попутном ветерке, Арсений наградил и подарил ему свободу — маленький дух с облегчением прикрыл глаза и тут же испарился, счастливый, что его служба закончилась, а Арсений переместился в лес у Царьграда, зная, где точно встретит Ивана. Сидя вороном на крепкой ветке, скрытый от взглядов густой листвой, он выжидал удобного момента, а сам копил злую силу — ее в нем было много, даже через край. Непривычная в первые несколько месяцев, она стала ему родной, и теперь он не чувствовал ни ее темноты, ни холода, ни давления. Если поразить этой силой в самое сердце, то царевич упадет и забудется глубоким сном. И никто его никогда не пробудит. Арсений считал это справедливым обменом — как Антон спал в гроте под его логовом, так и у Марьи будет тот, кого она больше никогда не сможет дозваться. Лес мягко шумел, покачивались с шуршанием и скрежетом ветви. Снизу доносились смешки и тихие голоса влюбленных. Когда девичий голосок отдалился, Арсений спустился вниз и вырос перед отшатнувшимся Иваном в полный рост. Тот сначала отступил, а потом настороженно произнес: — Здравствуй, Арсений. — Помнишь мое имя? — удивился он. Когда они виделись в последний раз, Иван был добрым ребенком, пожалевшим висящего на цепях колдуна. Теперь перед Арсением стоял почти мужчина, вон, уже и невеста есть. Горько глядеть на чужое счастье — своего жаль. — Отчего же не помнить, — кивнул Иван. — Ты мне сказки рассказывал. Про колдуна, про царевича, про дубы... — Про дубы, — мягко улыбнулся Арсений. Воспоминание всколыхнуло что-то внутри. — Боялся меня, а все равно слушал. И... добром мне отплатил. Царевич прикусил губу, обхватив себя руками. — Я был ребенком, но понимал, что доброго человека в цепях нельзя держать, — произнес он после недолгого размышления. — И пусть мне влетело за то, что выпустил тебя, я об этом не жалел тогда, не жалею и сейчас. От прямого взгляда захотелось отшатнуться. Где-то в отдалении ходила царевна, и Иван, нервничая, поглядывал назад. — Лучше бы жалел, — пробормотал Арсений. — Тогда мне было бы сейчас проще. Иван улыбнулся. Улыбка у него была хорошая — широкая, открытая, добрая. Напоминала о чем-то... — Мстить пришел? — голос, высокий, но сильный, звучал уверенно. — Что ж. Я до сих пор не знаю, что вы не поделили с Марьюшкой. Но только она тебя ненавидит и боится. — И ты? — Я знаю только, что дружина поредела. И что не всякого колдуна назовут Кощеем. — Не всякого, — согласился Арсений. Пробирающий привычно холод подкрался со спины и обнял за плечи. Очень не хватало Сережи, хотя тот, выступая в качестве его давно похороненной совести, повис бы на нем, в ужасе вереща, что он совсем с ума сошел — ребенку вредить. — И что делать будем? — настороженно поинтересовался Иван, опасливо поглядывая в чащу. — Чем я могу помочь? Что-то передать сестре? У меня, конечно, пока мало власти, Марьюшка все решает, но я постараюсь... Едва ли он осознавал, какую боль причиняли его слова. И едва ли знал, что между ними случилось. Марья слишком берегла брата, наверняка не сказала, что сотворила. А если и сказала, то Арсений уже и сам обзавелся дурной славой. — Ваня, — тихо вздохнул Арсений. — Береги невесту. И шагнул в магический коридор, так ничего и не сделав.

***

— Арс, — с жалостью произнес Сережа, застав его в одиночестве возле замершей уже полгода избушки Антона. В ответ на осторожное вливание магии только протяжно, обиженно заскрипело где-то под крышей. Арсений с досадой отдернул руку и проверил, не занозил ли ладонь. — Чего тебе, Сереженька, — отозвался он ровно. Встреча с царевичем выбила его из колеи и теперь он маялся, не зная, чем себя занять. Вспомнил про затихшую между могильных холмов избу, попытался расшевелить ее, но потерпел неудачу, отчего только сильнее впал в состояние, близкое к отчаянию. Резные наличники на окнах потемнели, кое-где потрескались и начали осыпаться — без постоянно поддерживающей ее магии владельца изба начала превращаться из волшебной в обычную. А обычные избы быстро приходят в запустение, если в них никто долго не живет. Арсений задумчиво ходил вокруг, поглаживал теплые бревна, и изба отзывалась на прикосновения короткой обиженной дрожью. — Вы как сироты, — вздохнул Сережа, глядя на пустое ласточкино гнездо под крышей. — Надо что-то сделать, Арс. Возможно, лучше будет вернуть... — Я не готов отдать ее Катерине, — с сомнением произнес Арсений. — Это ведь... Антона. Это его. Что я ему скажу, когда он вернется? Что не сберег его имущество? Заколдовал лес, уморил избу?.. — Понимаю, — тихо отозвался Сережа. Они постояли еще, глядя то на холмы, то на темные бревна и слепые окна. — Хорошо, — решительно выдохнул Сережа, пнул земляную кочку и взошел на скрипнувший порог. — Хорошо. Давай я буду ее выгуливать. А то совсем, бедная, захирела. Эй, ну-ка! Он с усилием потянул на себя дверь, и та тяжело раскрылась. Арсений с сомнением глядел, как Сережа юрко просачивается в получившийся узкий проем, а потом изнутри слышится грохот и ругань. — Тебе помочь? — крикнул он, не переступая, впрочем, порога. — Нет! — раздраженно отозвался Сережа из глубины. Несколько минут ничего не происходило. Арсений задумчиво сел на лавку поодаль, сунул в рот травинку. Изба продолжала слепо глядеть на него, а потом из трубы пошел тонкий белый дымок. Бревенчатая стена дернулась раз, другой. По траве под ногами пронеслась дрожь. С оглушительным негодующим скрипом изба вдруг накренилась, вздыбившись на один бок. С крыши посыпалась солома. — Сережа! — крикнул Арсений. — Все точно хорошо? В ответ из трубы повалили красные искры — такими обычно плевался Сережа, когда сильно злился. Потом изба вдруг рывком поднялась на обе ноги и застыла, неверно покачиваясь. Забыла, бедная, каково это. Арсений угрюмо хмыкнул, невольно сравнивая ее с собой. Он тоже... забыл. Толстые черные когти вцепились во взрытую землю, стены мелко дрожали, и в этом чувствовалась растерянность едва проснувшегося человека, который долго-долго спал и не до конца успел осознать переход в реальность. На пороге показался Сережа — взъерошенный, с перепачканным сажей лицом. Уставился на Арсения дико и выдохнул: — Упрямая какая... А ну пошла! Давай! Хоть пару шагов сделай! Удумала она мне тут... Сначала казалось, что изба так и рухнет на месте, однако Сережа, не переставая ругаться, крепко отбил руку о дверной косяк, и мощные куриные лапы неуверенно двинулись. Один маленький шажок, другой... Сережа просветлел лицом: — Давай, моя хорошая, погуляем с тобой. Ну? Погуляем? Арс, ты с нами? Наверное, стоило бы. Однако Арсений, вдруг почувствовав себя бесконечно одиноким, покачал головой и ушел в дом.

***

На втором десятке ему наконец удалось создать стабильное тело, в котором он прожил почти год без видимых признаков старения. — Доволен? — сварливо уточнил Сережа, подогревая воду. — Да. Иссыхает медленнее остальных. Еще немного — и можно будет приступить к восстановлению Антонова вместилища. Своего родного тела у него уже, к сожалению, теперь никогда не будет, однако Арсений помнил его лучше собственного, и потому собирался вылепить его со всей сохранившейся любовью — не испортить и не приукрасить, потому что нечего было приукрашивать в том, что и так не имело изъянов. Сама того не зная, Марья оказала ему услугу, вернув голову Антона. Без этого его новое тело вышло бы таким же непостоянным, как и те первые, что сначала пробовал создавать Арсений. — С парой волос с его головы он сможет жить несколько десятков лет, — пробормотал задумчиво Арсений, пока Сережа делал вид, что не слушает. А потом — переселиться в новое. И переселяться раз за разом, пока не надоест. Арсений искренне надеялся, что рядом с ним ему никогда не надоест. А если да, то и Арсений перестанет менять тела, и они состарятся вместе.

***

На пятнадцатый год Арсений впервые столкнулся с этим неуемным: высокий, худой как жердь, с пламенеющим гневом в глазах, он воинственно выскочил на него, соткавшись буквально из воздуха, положил руку на притороченный к поясу меч и выкрикнул: — Попался, Кощей! Стой, биться будем! К этому моменту Арсению уже наскучили присылаемые Марьей убийцы — все как один крепкие вояки, уверенные в том, что, если избавятся от него, мир станет лучше. Жалко ли ему их было? Когда как. Иной раз они были совсем юные, жить бы и жить. В редких случаях он не развеивал их по ветру, жалел, потому что виделись ему то нежелание вступать в битву, то волосы кудрявились знакомо, то Сережин голос призрачно шептал что-то о совести. Вот и в этот раз Арсений остановился. Позади шумел заповедный Антонов лес, недружелюбно щетинясь в спину частоколом сосен. Грибы и ягоды там все еще водились, и иногда Арсений позволял себе... Что-то в голосе очередного самоубийцы заставило Арсения присмотреться внимательнее. — Имя сначала назови, богатырь, а потом я уже подумаю, буду биться с тобой или нет, — насмешливо улыбнулся он, позабавленный чужим праведным пылом. Кольчуга была дрянная у него, пальцем ткни — промнешь. Зато огонь в глазах горел такой, что становилось жарко. Быстро люди забывают, с чего все начиналось. Теперь Арсений для них чужой и темный колдун, и каждый уважающий себя вояка и тот, кто себя за такового принимает, считал своим долгом с ним расправиться. А ведь когда-то прочили его на место Кота ученого... Когда-то в другой жизни. — Проклянешь меня? — упрямо поджал губы богатырь, цепко глядя из-под плохонького шлема. — Ну так проклинай, только сначала выслушай. Верни государыне то, что выкрал, и я тебя, так и быть, не трону. Арсений почувствовал, как брови поползли вверх по лбу. Какой глупый! Видя, что противник не принимает его всерьез, богатырь вздохнул и неожиданно откинул в сторону меч. Тоже, к слову, довольно плохонький — Арсений с разделяющего их расстояния видел, что лезвие затуплено. — Врукопашную на меня пойдешь? — поинтересовался он мирно. Это было настолько убого, что даже веселило. Противник не удостоил его ответом. Принялся разминать худые узловатые пальцы — и уж это движение Арсений узнал среди прочих. Его противник оказался колдуном, пусть и, судя по ощущениям, крайне слабым. Он с любопытством ждал продолжения. Даже если в него сейчас пошлют проклятие, то вряд ли порушат защиту. А если и да — это тело у него не последнее, не жаль. Колдун сжал ладонь и поглядел на него, напряженно сжав челюсти. Тонкий звон заполнил все вокруг, в воздухе запахло грозовой свежестью. Арсений застыл. Это движение и это давление, похожее на эхо прошлого могущества, не могли принадлежать кому-то другому. Не могли. И пусть колдун выглядел незнакомо, пусть явно не узнавал его, Арсений с колотящимся сердцем подался вперед. — Антон?.. Противник кинул в него угрюмый взгляд и плотнее врыл ноги в податливо расходящуюся землю. — Антон, — прохрипел Арсений. Все вокруг исчезло. Магия звенела в ушах, из носа щекотно потекло теплое, соленое. Арсений рассеянно вытер кровь и сделал ломкий шаг вперед. Чужое сопротивление мялось, как бумага, под его напором. Тот, кто не выглядел как Антон, но ощущался им, напрягся и стиснул зубы, усиливая нажим. Арсений успел уловить короткий миг обреченности и испуга в чужих глазах. — Я не... — «причиню тебе вреда», хотел сказать он, но не успел. — Верни украденное, — прохрипел тот, кого он и не надеялся встретить. И рассыпался пеплом.