Бывают дни

      У всех бывают плохие дни и даже у не безызвестного графа Фантомхайва бывают такие дни.       Сиэль пытается делать вид, что все в порядке, когда все на самом деле рушится у него на глазах.       Его детство — одно, практически сплошное черное пятно, которое не хочется вспоминать, и оно давит.       Давит на то, что он имеет сейчас.       Фантомхайв никогда бы не подумал, что его чертово прошлое будет играть такую важную роль в его настоящем.       Иногда Сиэлю снится, как он убивает своего брата, чтобы призвать демона, тогда он не может заснуть всю оставшуюся ночь, хотя брата ему жалко не было ни на унцию.       В такие дни он особенно раздражителен и нетерпелив.       Бывает, иногда ему снится как он бесконечно падает во тьме.       Одна гадалка, словно зная о сновидении, ляпнула, что такой сон значит трудности в жизни, неудачи.       Фантомхайв тогда вспыхнул и съязвил, что это ничего не значит.       А затем он заперся в своем кабинете в поместье и просидел в одной позе несколько часов.       Вся его жизнь — одна сплошная неудача. Даже его рождение было лотерей, которую никто не хотел выиграть. Ему только и оставалось, что мечтать умереть.       В такие дни Сиэль необычно тих и безразличен. Когда приезжает леди Элизабет то, замечая своего жениха в таком состоянии, спешит уехать обратно в город.       Иногда Фантомхайву снится подвал и люди, окружающие его, противные и шепчущие, с отвратительными улыбками на их крысиных лицах.        Ему снится боль из прошлого, она напоминает о том, что на нём выжгли метку, не только на теле — бессмысленный знак глупой веры, но и в душе — бесконечную ненависть ко всему миру.       В такие дни он просыпается в поту и с криком, застрявшем в горле, как кость неизвестного животного; ее словно нельзя вытащить, будто она уже угнездилась там и прижилась.       Пару раз, проснувшись от такого сна, он наставлял свой револьвер прямо на Себастьяна, который, услышав крик хозяина, приходил проверить что случилось.       Сиэль ничего никогда не объяснял дворецкому, всегда где-то в глубине себя надеясь, что тот поймет и просто будет тихо стоять за плечом. Пусть и без слов, но понимая своего господина.       Сколько раз это происходило столько раз Фантомхайв знал — Себастьян лишь делает вид, что все понимает, когда на самом деле он знает в этом не больше, чем двухлетний деревенский ребенок.       В такие дни Сиэль мало выходит из кабинета, зачастую избегает прислуги и иногда; когда ему особенно тошно от всего — даже Михаэлиса.       Редко, но все же не настолько, чтобы Фантомхайв мог это забыть, ему снится горящее поместье.        Его отец, мирно сидящий в кресле и постепенно превращающийся в безликий пепел, от которого останется одно лишь кольцо и графское имя.       Ему снится — точно наяву — как он бежит по длинному, бесконечному коридору на крик матери и перед комнатой, в которой, Сиэль уверен, находится Рейчел, балка дома валится, и дверь остается закрытой для него навсегда.       Фантомхайв чувствует дым, режущий легкие и чувствует слёзы, которые обжигают ему щёки за секунду до того, как высохнуть.       Он смотрит на то, как рушится его дом и даже не может задуматься о том, чтобы сделать что-то.       Все здесь, в этом сне, в его прошлом, как карточный домик — ты строил его с таким упорствием и трудом, а он по щелчку пальцев развалился, будто ничего никогда и не было на его месте.       Просыпаясь в кровати он лежит недвижимо, иногда забывая дышать. Сиэль слушает звук часов и пытается отвлечься от пустоты, застрявшей в мозге.       Ему не страшно, ему не больно, ему не горько. Ему никак.       Он чувствует порабощающую пустоту внутри себя, полное отсутствие мыслей и противный свист от надуманной тишины в ушах.       Иногда, бывает, Сиэль перевернется на бок и остановит взгляд на темном лесу за окном.       В такие моменты он пытается задуматься — что, если одно деревце в лесу загорится? Сгорит ли поместье вместе с этим деревом? Сгорит ли он сам вместе с поместьем?       Он не знает, но отчего-то молит Бога, чтобы он смог сгореть вместе с ним, потому что вся его жизнь, все его воспоминания, вся та боль, что он пережил, право, это такая бессмыслица, что даже смешно.       Сколько бы Фантомхайв не рвался за ненавистью, она никогда не являлась его настоящей мотивацией жить.       В такие дни он часами лежит, не меняя положения и стоит Себастьяну войти в спальню, тот сразу понимает что произошло.             Возможно, он не понимает, что именно снилось Сиэлю, но он знает, что сейчас тот сам не свой.       В такие дни Себастьян садится на край кровати и снимает перчатки.       — Как вы себя чувствуете, Господин? — в ответ ему — липкая тишина. Фантомхайв все услышал, но не захотел отвечать.       Будь на месте Михаэлиса кто-нибудь другой он бы встал и натянул лицо истинного графа, придумал бы ответ, мол, ничего странного не произошло, расходимся, но Себастьян вздыхает и нежно касается руки господина.       — Вы что-нибудь хотите? — он слегка наклоняется, пытаясь увидеть лицо Сиэля.       Тот глупо смотрит в одну точку несколько секунд безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на Себастьяне.       Он открывает рот и не находит что сказать. Быть честным, ему не хочется ничего. Он делает глубокий вдох, заметив, что не дышал, и медленно качает головой.              — Можно я останусь с вами на некоторое время? — вкрадчиво спрашивает Себастьян, ласково и медленно водя холодными пальцами по нежной коже господина. Тот недолго думает.       — Да, — монотонно отвечает Сиэль, и тогда Михаэлис укрывает его одеялом. Он все еще в том положении, чтобы касаться господина, когда его холодная ладонь находит чужую, теплую, мягкую. Та недолго думает прежде чем схватить еë, как паутина бабочку, и сжать.       Себастьян принимает такую позу, чтобы сидеть, полу-обнимая Сиэля.       Тот медленно начинает отходить. Холод Себастьяна делает с ним что-то непонятное, будто посылает по телу какие-то волны.       Фантомхайв начинает неловко водить пальцами по чужой ладони. Себастьян все это время молчит.       В такие дни Сиэль сначала не находит смысла жить и убивает себя, а затем наступает утро, входит Себастьян и дарит ему хоть какое-то тепло, и Фантомхайв уже не чувствует себя таким пустым, как на рассвете.       И уже начинает думать, что он еще может немного пожить.       Что он может убеждать себя, что его мотивация жить — не дворецкий, носящий имя Себастьян Михаэлис, а ненависть.       — Как вы себя чувствуете сейчас, господин? — все также тихо спрашивает Себастьян.       — Нормально, — доносится ломкое от Сиэля, который все еще горячо сжимает холодную руку дворецкого.       — Вы что-нибудь хотите сейчас? — лицо Себастьяна оказывается близко к лицу господина.

Жить.

      Глядя в твое лицо я хочу жить — это хочет сказать Сиэль, но в тихо блестящих глазах Себастьяна он видит, что тот об этом так или иначе знает.       В такие дни Себастьян отменяет все дела Сиэля и часто читает ему рассказы, иногда же, напротив, оставляет его совсем одного, потому что так требует господин.       Но только сегодня Сиэль говорит:       — А чего бы хотел ты на моем месте, Себастьян? — с сомнением спрашивает Сиэль.       — Не знаю, как на вашем, но на своем месте, — тихо шепчет Себастьян, второй рукой касаясь острого юношеского плеча. — Я бы хотел Вас поцеловать.       Теперь в такие дни Сиэль все также не находит смысла жить и убивает себя в пламени разрушающегося поместья, а затем просыпается Себастьян и, прижимая к своей холодной груди, дарит Сиэлю пламя для того, чтобы продолжать жить.

Так было, так будет

в любом испытанье:

кончаются силы,

в глазах потемнело,

уже исступленье,

смятенье,

метанье,

свинцовою тяжестью

смятое тело.

Уже задыхается сердце слепое,

колотится бешено и бестолково

и вырваться хочет

ценою любою,

и нету опасней

мгновенья такого.

Бороться так трудно,

а сдаться так просто,

упасть и молчать,

без движения лежа…

Они ж не бездонны —

запасы упорства…

Но дальше-то,

дальше-то,

дальше-то что же?

Как долго мои испытания длятся,

уже непосильно борение это…

Но если мне сдаться,

так с жизнью расстаться,

и рада бы выбрать,

да выбора нету!

Считаю не на километры — на метры,

считаю уже не на дни — на минуты…

И вдруг полегчало!

Сперва неприметно.

Но сразу в глазах посветлело

как будто!

Уже не похожее на трепыханье

упругое чувствую

сердцебиенье…

И, значит, спасенье —

второе дыханье.

Второе дыханье.

Второе рожденье!