пророчество

Выйдя на залитую солнцем площадь, Николай ощутил на себе тысячи взглядов. Толпа взорвалась приветственными криками, когда император в парадном мундире, украшенном сверкающими орденами, поднялся на специально возведенный помост. Он окинул взглядом собравшихся, стараясь уловить в их лицах не только ликование, но и надежду, веру в светлое будущее, которое он, как правитель, должен был им обеспечить. Речь Николая была короткой, но исполненной патриотизма и уверенности в непобедимости России. Он говорил о единстве народа, о славных победах прошлого и о великих свершениях, которые еще предстоят. Толпа внимала ему, затаив дыхание, а затем вновь разразилась овациями, когда император закончил свою речь и поднял руку в приветственном жесте. Шествие началось. Во главе колонны шли гвардейцы в блестящих мундирах, за ними следовали ветераны войны 1812 года, увешанные медалями и орденами. Замыкали процессию кареты с высокопоставленными чиновниками и придворными дамами. Николай наблюдал за шествием с помоста, чувствуя, как гордость за свою страну и свой народ наполняет его сердце. Граф Бенкендорф, стоявший по правую руку, хранил невозмутимое молчание, его профиль, как всегда, был холоден и безупречен. Но разве мог император забыть те ночи, когда этот ледяной граф пылал страстью в его объятиях? Эта победа, эта всеобщая радость пьянила. Империя окрепла, мятеж подавлен, и все это благодаря графу, его верному слуге, его тайному возлюбленному. Николай Павлович украдкой взглянул на Бенкендорфа. Тот, казалось, не замечал его взгляда, внимательно наблюдая за ликующей толпой на площади. Император сжал кулаки под мантией. Нет, сейчас не время. Народ ждет от него величия и твердости, а не проявления слабости. Он должен быть примером для подданных, а не соблазнять их развратом. Но желание не отступало. Оно горело в груди, требуя выхода. вмиг тяга к Бенкендорфу сменилась на беспокойство за него, когда грязный неизвестный схватил его за ворот мундира. от незнакомца пахло грязью и сыростью, вместо одежды с него уродливо свисали рваные тряпки, небритое лицо было всё в земле, как и руки, пачкающие недоумевающего графа. всё стихло вмиг. толпа шепталась, а Николай хотел было оттолкнуть грязного мужчину от возлюбленного, но он начал говорить. - холера, Александр Христофорович…от неё промучаетесь долго…больно будет….не справитесь, но продержитесь долго…год? нет….8 месяцев точно….- чавкая своими гнилыми зубами, неизвестный продолжил. - скоро…совсем скоро!… Бенкендорф побледнел, но не выказал страха. Лишь чуть заметно нахмурился, словно пытаясь понять смысл услышанного. Николай, напротив, был вне себя от ярости. Он силой оттолкнул грязного незнакомца, тот пошатнулся и упал в толпу, которая тут же отхлынула, словно от прокаженного. -Кто ты такой? Что ты несешь, мерзкий бродяга? – прорычал Николай, готовый разорвать наглеца на части. Но Бенкендорф остановил его жестом. -Оставьте его, Николай Павлович. Видимо, безумец. Не стоит пачкать руки. Однако, в глазах Александра Христофоровича мелькнула тень. Безумец ли? Слова о холере и мучительной смерти эхом отдавались в его голове. Холера… Эта болезнь косила людей без разбора, и никто не был застрахован. Незнакомца подняли на ноги какие-то сердобольные прохожие и увели прочь, бормочущего что-то невнятное. Николай продолжал сверлить его взглядом, пока тот не скрылся из виду. В душе поселилось неприятное предчувствие. самодержец шумно выдохнул, пытаясь унять клокочущую злость. Он чувствовал себя оскорбленным до глубины души. Как смел этот оборванец говорить с его графом в таком тоне, да еще и предрекать беду? Ярость требовала выхода, но присутствие Бенкендорфа сдерживало его. Александр Христофорович молчал, погруженный в свои мысли. В его памяти всплывали картины эпидемий, виденные им во время службы. Холера – это не просто болезнь, это бич Божий, сметающий все на своем пути. И если слова бродяги – не бред сумасшедшего, а предупреждение… Он пристально посмотрел на Николая. – Ваша Светлость, вправду, надо быть осторожнее. В городе неспокойно. Слухи о болезни уже давно ползут, как змеи. Необходимо усилить меры предосторожности. Николай, все еще кипевший от гнева, неохотно кивнул. В глубине души он понимал, что Бенкендорф прав. И хотя он не верил в пророчества нищего, лучше перестраховаться. Слишком велика была ответственность, лежащая на его плечах. слишком страшно было потерять Александра. И вот, спустя пару дней взаправду началось случаться нечто необъяснимое. Слабость расползалась по телу Бенкендорфв, словно ядовитый плющ, оплетая каждый нерв, высасывая волю и силы. Тщетно Александр пытался укротить этот коварный недуг, заставить мышцы повиноваться, но все старания были в пустую – яд болезни проникал все глубже. Холод, обжигающий до костей, преследовал неотступно, словно верный, но проклятый пес, привязанный к своему страдающему хозяину. Однажды Николай застал графа, скорчившегося в мучительном изломе у стены. Бенкендорф, согнутый в три погибели, стискивал живот руками, словно пытаясь удержать расползающуюся внутри бездну, а лицо искажала гримаса невыносимой, почти животной боли. Боли, которую, вопреки своему достоинству и долгу перед императором, он терпел уже третью долгую неделю, храня мрачное, непроницаемое молчание. самодержец тогда замер на пороге, пораженный открывшейся картиной. Он знал Александра как человека несгибаемой воли, как воплощение силы и уверенности. Видеть его в таком состоянии было не просто неожиданно – это было чудовищно, противоестественно и до безумия больно, что хотелось выть раненным зверем. Не раздумывая, Николай бросился к возлюбленному и опустился рядом на колени. -Александр, что с вами? Сашенька, слышишь меня?! что случилось? ох, mon cœur, не молчите, прошу! вам больно?!..– в голосе Николая звучала искренняя тревога, смешанная с растерянностью. Александр, казалось, не сразу осознал его присутствие. Лишь спустя несколько мгновений он приоткрыл глаза, в которых плескалась мутная, призрачная боль. -Николай Павлович…ваша светлость не должны были меня видеть таким, – прошептал он, с трудом выговаривая слова. Голос его звучал глухо, хрипло, словно из самой преисподней. -Прошу…извините мне мою дерзость, но,…оставьте меня. Но Николай не мог уйти. Он видел страдание в глазах графа, видел, как дрожат его руки, как каждая клеточка его тела кричит о помощи. И он знал, что не оставит его в беде, даже если тот сам об этом просит. Ведь если с его возлюбленным что-то случится, он публично вздёрнется на Сенатской площади. Но со временем графу становилось только хуже - слабость становилась все сильнее, от чего даже шевелиться было очень сложно, боли в животе все чаще мучали его, каждый раз будто увеличивая напор. Император все это время назодился подле Александра, стараясь всеми силами облегчить его мучения. Вот и сейчас, в тепле императорской опочивальни, утопая в мягкости бархатных подушек, Бенкендорф неподвижно лежал, устремив взгляд в расписанный золотом потолок. Последние месяцы тень легла на лицо Николая, словно предвестие беды. Император ходил мрачнее тучи, его гнев обрушивался на каждого, кто осмеливался приблизиться. Лишь завершив государственные дела, к которым графа он более не допускал, государь приходил в их покои и, словно ища спасения, прижимался к Александру, бережно обнимая его. На вопросы о своем недуге он отвечал лишь натянутой улыбкой, уверяя, что скоро все наладится. Но ночи выдавали его тайну: тихие, горестные слезы падали на темные волосы графа, когда Николай, уверенный, что тот спит, оплакивал участь любимого, зарывшись носом в капну его густых, едва тронутых сединой волос. И тогда становилось ясно – недолго суждено жандарму оставаться подле него. Вскоре граф заметил, что аппетит покинул его. Ложка едва ли протискивалась в горло, и лишь под уговорами императора, почти граничащими с мольбой, он осиливал три несчастные ложки. Зато жажда, неутолимая и мучительная, стала его верной спутницей. Впрочем, о каком спутнике речь? Из-за слабости Александр не то что ходить, даже самостоятельно сесть не мог. Император, снедаемый тревогой за любимца, неотлучно пребывал у постели графа, боясь пропустить малейший признак ухудшения. Видя мучения Александра, император повелел призвать лучших врачей со всей империи. Светилы медицины, съехавшись к ложу больного, долго совещались, ощупывали пульс, заглядывали в глаза, но диагноз поставить не могли. Лекарства, которые они прописывали, не приносили облегчения, а порой и вовсе ухудшали состояние графа. Долго лекари, сменяя друг друга, лишь беспомощно разводили руками. Все известные средства были испробованы, но тщетно. Организм Александра, словно заколдованный, отказывался принимать пищу, лишь воду, а силы покидали его с каждым часом. Вскоре, врачи все как один начали твердить, что ничего сделать нельзя, но самодержавец отказывался в это верить. Не мог человек, который прошел огонь и воду, участвовал в войнах, был авторитетным государственным сослуживцем пасть жертвой грязной болезни. Император, обычно сдержанный и властный, превратился в тень самого себя. Его лицо осунулось, а в глазах читалась неподдельная скорбь. Николай часами сидел у постели любимого, держа его за руку. Он шептал слова утешения, вспоминал их долгую, но полную любви историю, надеясь разбудить в жандарме волю к жизни. Но граф оставался безучастным, словно погрузившись в глубокий сон, из которого не было возврата. Бенкендорфа раздражало его бездействие. ему не разрешили работать, смотреть документы и даже читать новшества Пушкина!…Единственным, что хоть немного успокаивало Александра, были рассказы императора о последних новостях из столицы, о новых проектах и грядущих балах. Граф слушал, стараясь вникнуть в каждое слово, но силы покидали его, и вскоре он вновь погружался в забытье. Он даже не догадывался, что Николай, постоянно навещавший его, чуть ли не каждую ночь опускался на колени перед кроватью, моля о благословлении в сторону его, графа, персоны, пытаясь сдерживать все накатившие эмоции. И этот раз не стал исключением. Пальцы со всей силой вцепились в основания волос, портя прическу и небрежно вырывая некоторые локоны. Локти были сведены настолько сильно, что казалось, еще немного и те вовсе сольются воедино. На глазах начинали наворачиваться слезы, что медленно стекали по четким рельефам мягкого лица. Соленые капли разбивались о мягкий ковер, каждый раз забирая с собой частичку живой души Николая. Его трясло. Сильно и безутешно. Но он ничего не мог с этим сделать. Он давил на свою голову настолько сильно, что для того, чтобы удержать свое тело в данном положении и не упасть пришлось упереться руками в пол. Он открыл рот, пытаясь закричать, но все, на что он был способен - выдать легкий хрип. И все же, в данный момент он кричал. Только этот крик не был вызван его физической оболочкой. В данный момент кричала его душа, изстерзанная муками волнения и паники. Он выл, и даже не смотря на то, что этот вой был слышен лишь ему, он почти физически ощущал, как вместе с громогласными нечеловеческими звуками, из него вытекало все живое, а раздробленная на мелкие части и облитая кровью душа все продолжала угасать, подобно тлеющему костру. Он вновь открыл рот, но уже для того, чтобы набраться воздуха. В какой-то момент кислорода стало настолько мало, что Император начал задыхаться, находять в комнате с настеж распахнутыми окнами. Он не знал, как успокоить бешненно бьющееся и бесконечно болящее сердце, не дающее здраво мыслить и сосредоточиться на чем-либо кроме больного графа. *** Следующий день был серым и дождливым. Все во дворце упорно трудились, и только один Император сидел все утро, как на иголках. Его сковал неизвестный страх и он искренне не понимал причину его возникновения. Плохое предчувствие било под дых все сильнее с каждой секундой, заставляя все внутри болезненно сжиматься. Дабы успокоить себя, он решил наведаться к графу. Государь никогда бы не признался в этом, но каждый раз, заходя в их с Бенкендорфом покои, он боялся увидеть вместо своего любимого человека его бездыханное тело. И заявляясь на сей раз к нему, Николай резко толкает массивную дверь, та отворяется и он быстро приближается в Александру. Паника, вызванная предчувствием, окутала его и он начал теребить за плечо графа, в попытке привести его в чувство. - Александр, просыпайтесь, - ни ответа, ни каких-либо ответных действий не последовало, - ээй...очнитесь!, - уже на повышенных тонах говорил самодержавец, но результат оставался неизмененным, - нет..., Саша, очнитесь же! В этот момент его обуял страх, он нехотя, дрожащими пальцами начал судорожно искать пульс. Чем ближе пальцы подбирались у шеи, ткм страшнее становилось, самодержавец не знал, готов ли он был узнать истину. Но пути назад нет. И вот, прикладывая прддрагивающую руку к шеи, он ждет несколько секунд, не чувствуя под пальцами удары, он начинает лихорадочно давить сильнее. Пульса все так же нет. Другую руку он подносит к носу графа, но не ощущает ни единого дуновения. Осознание моментально прошибло голову, сердце который раз уже ухает вниз, но теперь, без возможности вернуться и продолжить стучать тем же жизнерадостным ритмом. Сразу же наступила боль, что тонкими иглами вновь и вновь прокалывала насквозь его и так уже истерзанное сердце, мысли туманились, а к горлу подкатил ком. Голоса подданных доносились до него как сквозь толщу воды. Он отказывался верить, что глаза, такие живые еще какие-то жалкие 8 месяцев назад, закрылись навсегда. - Саша, Сашенька, очнись пожалуйста, давай, все будет хорошо, все должно быть хорошо!...ДА ОЧНИСЬ ЖЕ ТЫ, ПРОШУ!, - произносит паническими вскриками Никалай, пркрываясь на всхлипы. Он редко проявляет свои эмиции настолько яро, но в этой ситуации он просто не может остановиться, достигая точки невозврата. Далее все произошло как в тумане. Император смутно помнит, как кричал графу, громко, жалобно, разрывая горло, умоляя остаться, не уходить, не оставлять его. Подобное еще долгое время продолжалось и даже слуги, прибежавшие на крик, что начали пытаться оттянуть Императора от мертвого тела, не смогли прервать столь трагичный момент. Николай ни на секунду не отпускал графа, обнимая его все сильнее и шепча ему на ухо все, что только в голову приходило.От осознания, сразу же наступила боль, что тонкими иглами вновь и вновь прокалывала насквозь его и так уже истерзанное сердце, мысли туманились, а к горлу подкатил ком. Голоса подданных доносились до него как сквозь толщу воды. Он отказывался верить, что глаза, такие живые еще какие-то жалкие 8 месяцев назад, закрылись навсегда. Он прижимал к груди охладевшее тело, не видя ничего вокруг, лишь внутренний взор неотступно рисовал картины прошлого. Вот Александр, склонившись над картой, задумчиво хмурит брови, а вот, смеясь, отбрасывает прядь серых волос с лица. Каждая деталь, каждая мелочь, запечатленная памятью, теперь казалась бесценной реликвией, оберегаемой от забвения. Время, казалось, остановилось. Мир замер в ожидании, но для него ничего больше не имело значения. Он больше не император, не вершитель судеб, а лишь человек, потерявший часть самого себя. Без Бенкендорфа мир потерял краски, стал плоским и безжизненным. Воспоминания нахлынули с новой силой, обжигая душу. Он помнил их первую встречу, неловкое знакомство, постепенно переросшее в глубокую привязанность. Помнил их долгие беседы, споры, примирения. Все это теперь лишь эхо, болезненный укор утраты. Он глянул в окно, посмотрел на серые облака, затянувшие небо. Они казались отражением его собственного состояния – тяжелыми, мрачными, готовыми разразиться слезами. И он не сдержался. Слезы хлынули из глаз, горячие и обильные, смывая остатки самообладания. сегодня жизнь Александра Бенкендорфа угасла, ушла и забрала с собой душу искренне влюблённого в него императора Николая Павловича. Вскоре он уже не чувствовал ничего, опустошение накрыло его с головой. Он ощущал себя нереальным, молил, чтобы это все оказалось лишь злой шуткой судьбы. Он попросту больше не хотел жить в этой реальности. Она ему ни к чему без того серьезного, но мягкого тембра голоса, что успокаивал даже в самые напряженные моменты жизни, мягких серых волос, в которые он кутался носом в моменты смущения или сильной радости, внимательных темных глаз, что заставляли плавиться под их взором, а также без самого‌ спокойного и рассудительного, но в тоже время заботливого и нежного графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Без него жизнь больше никогда не станет отливать каким-либо оттенком, отличным от серого.