Грустное дело

Ступал ручеек легко, бесшумно. Но его тут же выдал бы голос, если бы он решил от кого-то скрываться. — Уошотело! Уошотело! — С вызовом бросал он, а затем так сильно тянул повод, что лошади приходилось идти. Приходилось. Приходилось ступать туда, где землю уже своей ногой попортил человек со смуглой спиной. Странное дело: у других пород она была синяя, чисто белая, черная. Некоторые особи любили заматывать свои ноги в одеяло. (Имеетсяввиду платья) А тут широкая, смуглая. Ни черта не понятно! Словом, ручеек вел лошадей на водой, пока за ним следил человек. Он сидел в кустах, переминая ружье и радуясь, что индеец захватил только нож. Ему казалось, что волосы у индейца были не просто черные, а с теплым оттенком. Великая глупость! А луна хорошо освещала его резкие, грубые черты лица. Высокие скулы, впалые щеки, но здоровое лицо. У него у самого щеки были если не монашеские, то хотя бы говорящие о регулярном питании. Но лицо у него было светло-светло-белое, болезненное. Хотя может все то от болезни? От той обычной, дикой, но с которой сталкивается каждый человек. С любовью? Нет, пожалуй, щеки у него были такие из-за войны. Этого индейца, из-за которого он так растосковался, убивать не хотелось. А может и не придется. Белым, под его командованием, предстояло отвезти одного старого индейца в горы по приказу свыше. Ну какого черта они тогда упустили этого краснокожего? ! Сидел бы себе на солнце, помирал бы от жажды, а полковник о нем и не вспомнил бы. А ему не пришлось бы засиживать в кустах и выслеживать добычу, словно женщину. Да пошло все... Ручеек о посиделках не знал, зато уже услышал, что недалеко разбили лагерь белые, и у них есть хорошие лишние лошади. У него, у Ручейка, была одна лошадка, а вторая — просто бестия в лице спирита. На него и разноцветное одеяло не закинешь, не то что стремена и седло. А две лошади — это участь бедняка. Приведя лошадей в загон, он наскоро поел и стал собираться. Закурил. Старая мать, почувствовав неладное, повела носом, но молчала. Захватив Грозу за повод, Ручеек глянул на Спирита. Эта кобыла хоть немного радовала его взгляд до этого, а без нее он заметался в непонятках. Гроза гордо задрала голову и вильнула хвостом, догадываясь, что ее куда-то ведут. По важно делу, а не просто так! А Спирит, упрямец, будет стоять за свои выходки. Не нужно было постоянно поворачивать назад и фыркать. А вот лагерь не будет стоять постоянно. Что сказать ему, полковнику? Что всем нутром чувствует, будто идти дальше нельзя? Или что лакота являются большим интересом? А старый индеец с его двумя женами тоже был сиу, только сихасапа. Вот, и спроси у них что надобно, а не к дикарям в племя лезь. Но в общем-то — что ха странные звуки? Лошади расфыркались... Поправив пояс, полковник поднялся, переступая через громко храпящих белых. Жить им хотелось хорошо, а спешить им некуда-можно было и палатку поставить. Но выйдя из нее, полковник тут же достал револьвер, навел дуло, а это... Он! Вот, стоит, замерев и слегка побледнев, ухватив одну лошадь под узды. Затем он посмотрел на бледнолицего, затем на луну и снова на него — мол, чего не спишь? — Уходи, уходи по-хорошему. — Прошипел полковник. — Уходи, собака краснокожая, ради всех святых! А, хоть ты и святых то не знаешь... Белый что-то шипел себе под нос, бубнил, а Ручеек непонятливо пожимал плечами, недоумевая, что от него требуют. А потом полковник взял из рук индейца повод–легко и просто. Взглянул на холм. Там стояла одна лошадь. — Индеец один? — Один. Полковник вновь взглянул на холм. Там действительно покорно стояла лошадь, дожидаясь своего хозяина. — Как имя воина? — Маленький Ручей. Полковник оглядел индейца. Тот был ниже его на целую голову, хотя полковник никогда не отличался ростом. Может за это Маленьким и прозвали? И этому самому ручейку пришлось идти к своей лошади впереди белого. И шёл он слегка подпрыгивая, будто на горячих углях. А в спину ему дышало дуло револьвера. — Маленький Ручей снова пленник? Маленький Ручей. Хорошее имя. А если ласкательно–то Ручеёк. Ручеёк... — Да. — Коротко ответил полковник, тихо, и тут же повернувшись к своей лошади. Он взобрался на неё, а индеец на свою кобылу в тот же момент. Полковник старался ехать позади, но иногда сравниваясь с ним, либо же даже выезжая вперёд для того, что бы указать дорогу. А то ещё заведут непонятно куда... А ещё то, что удобно было смотреть на ноги всадника. Вот странное дело–полковника до этого времени и женские не шибко интересовали. А уж голые ноги дикарей–и подавно. Да, совсем странное дело. Но вот они отъехали от лагеря, совсем немного–полковник специально выбрал дорогу, по которой можно было бы за два счета добраться обратно. Он посмотрел на пояс индейца–у того так же был спрятан нож в ножнах, и револьвер. Пришлось отобрать. Но после этого полковник поднял вверх ружьё, и выстрелил. — Убирайся. Прочь! Пришлось специально прикрикнуть, что бы индеец испугался. Но услышав выстрел и успокоившись, он кивнул и поспешил поехать в обратную сторону. Знал, что полковник не стал бы будить именно так людей. Хочет дать уйти ему. Хочет дать время. И какое ему теперь дело до полковника? Он–вновь свободен! Тем не менее, питая к белому человеку симпатию, Ручеёк почти окончательно забудет его лицо. Но это всего лишь почти. А поступок никогда. А через пару месяцев полковнику прислали свыше приказ, что нужно отыскать некоторый маленький отряд кочевого племени, там где больше женщин, чем воинов. А там–победа. А всё-таки грустно получается... *** Ручеёк всего лишь на секунду замер, когда осознал, что лежит на песке. Но после этого осознания он тут же вскочил на ноги, дёрнул рукой, что бы отыскать хоть какое-то оружие на поясе. Но не успел. На него по ту сторону, там, смотрели уже несколько начисто вычищенных серебристых дулов ружей. Полковник знал, что такое биться за свободу. Хотя считал он себя отчасти ещё молокососом, хоть и не новичком на диком Западе. Индеец же ему ещё не спорол живот, ему не пришлось собирать свои кишки в воде... Наверное по этому он не смотрел с ненавистью на краснокожего так, как другие, обычные солдаты. У них блестел огонь в их голубых, зелёных и коричневых глазках. Но у индейцы тоже присутствовал такой огонёк. Только в чёрных. И был побольше. Сам застыв, он смотрел на этого застывшего индейца, который взирал на рядовых солдат с ненавистью, но на него, на полковника, глядел с некой растерянностью. Именно поэтому полковник сначала не сообразил, что надо говорить. А потом запретил пускать огонь. Он коротко, совсем незаметно кивнул и увидел, что индеец сделал то же самое. И тут его сердце, которое несколько охладели за несколько месяцев, вновь вспыхнуло. Полковник точно понимал, что любит. Что влюблён. Но эта любовь была несчастная, он знал. И практически невозможно ему будет встретиться с этим индейцем, а не просто сблизиться. Как там его... Ручеёк? Полковник понимал, что никогда не удовлетворит свои желания, поэтому он посмешил обернуться, что бы не терзать себе сердце и душу. А грустно всё-таки получилось...