2.Когда ты — проклятие моего сосуществования

Ночь настигла их в небольшой деревушке, в которой всё словно застыло в каком-то полусне. Летний воздух был тёплым, с запахом дымка и далёкой грозы. Ветер то затихал, то трепал оконные ставни, как бы намекая: «Вы надолго?» Гостиница, самая большая на три улицы вокруг, с трудом могла похвастаться удобством. Но выбора у них не было. Все комнаты были заняты — кроме одной. — Нет, — отрезал Му Цин, даже не перешагнув порога. Его взгляд был острым, как меч, но куда злее. — Ты издеваешься? Хуа Чэн, стоявший внутри, уже скинул плащ и лениво растягивался. — Абсолютно нет. Я был бы рад двум кроватям. Или двум комнатам. Или, знаешь, не тебе вообще. Но... — он развёл руками, — судьба, увы, злая шутница. — Злая шутница — это ты. — О, ты признаёшь, что я судьба? Как трогательно. Му Цин скривился. — Я лучше на крыше. — Там ветер. Дождь вот-вот начнётся. Или гроза. Ты ведь ненавидишь грозы, не так ли? Му Цин напрягся, выдав своё отношение одним лишь микродвижением в левом веке. — Канаву выкопаю. Свою. Лягу туда. — Ты драматичнее, чем я ожидал. Хотя нет, вру, ты всегда такой. Несколько напряжённых минут спустя Му Цин всё-таки зашёл. Молча. Без комментариев. С видом человека, готового убивать. Возможно, его меч уже жалел, что оказался не у того владельца. Кровать была одна. Большая, да, но всё равно одна. И она, разумеется, стояла по центру комнаты, как бы насмехаясь. Хуа Чэн лёг сразу, как только Му Цин отвернулся. И тут же потянулся, заложив руки за голову. Словно они не в командировке среди духов, а в отпуске. — Знаешь, — заговорил он мечтательно, — ты ведь не так уж и ужасен, когда молчишь. Му Цин бросил в него взгляд, способный испепелить. — Спи. И не дыши громко. — Это биологически невозможно. — А задохнуться? — Только если ты поцелуешь меня так, чтобы я перестал дышать. Му Цин шумно выдохнул. Потом сел у окна, отвернувшись. Тишина. Минут десять. Лишь ветер и шорох листьев. Потом: — Если ты спишь, — прошептал Му Цин, не оборачиваясь, — то я... всё равно тебя ненавижу. — Взаимно, — раздалось с кровати, — моя ненависть — это тёплые объятия и бесконечное восхищение. — Я сожгу эту гостиницу к чёрту. — Ты и есть мой ад, Му Цин. Я просто привыкаю к климату. Он не знал, почему остался. Он должен был уйти той ночью, после первой вспышки. После второго взгляда, после третьей попытки Хуа Чэна коснуться его локтя «случайно». Он ведь знал, чем это закончится. Проблема заключалась в том, что Хуа Чэн — как болезнь, от которой отказываются лечиться. Потому что она как-то... уютна. Тишина. Тёмные улицы за окном. Где-то вдали — вой. Не волк. Что-то иное. Му Цин начал дремать прямо на подоконнике. Проснулся от того, что почувствовал движение. — Не смей, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я просто проверяю, не замёрз ли ты. Ты дрожал. — Я дрожу от ярости. — Ещё чуть-чуть — и от желания. Му Цин открыл один глаз: — У тебя всегда был талант портить всё. Хуа Чэн тихо засмеялся. Он сидел теперь рядом, слишком близко, на том же подоконнике. Их плечи почти касались. Почти. Но не совсем. — Я не порчу. Я... подчёркиваю. Твои эмоции. Твою драму. Твою красоту, — последнее было сказано почти шёпотом, как признание. Му Цин молчал. Молчал долго. Потом встал, подошёл к кровати и лёг. — Завтра рано вставать. Лучше спи. Или умри. Мне всё равно. — Как романтично. Той ночью никто из них не спал спокойно. А на улице, в тени, что-то наблюдало за ними. Нечто, что шевелилось слишком плавно для живого, и слишком разумно для обычного духа. Хуа Чэн проснулся первым. И уже знал: утро будет не мирным. Оно будет их.