2.Когда ты — проклятие моего сосуществования

По лесу они шли долго. Воздух становился всё гуще с каждым шагом, пропитывался запахом гнили и застоявшейся крови — не свежей, а старой, въевшейся в землю, словно лес давно принял её как часть себя. Под ногами хлюпала почва, мягкая, будто перегнившая изнутри. Даже трава здесь росла неправильно: скрюченная, серая, словно вытянутая болью. Иногда между деревьями мелькали силуэты людей. Му Цин каждый раз сжимал рукоять меча, но силуэты не приближались. Они просто стояли — неподвижные, искривлённые. У одних не было рук, у других — лиц. Кто-то опирался на воздух там, где должна была быть нога. Их тела обрывались неровно, будто их не разорвали — а забыли дорисовать. — Это неправильно, — сказал Му Цин тихо, но жёстко. Даже шёпот здесь звучал чуждо. Хуа Чэн остановился рядом. Его взгляд был холодным, сосредоточенным, лишённым привычной насмешки. — Даже для проклятого места, — продолжил Му Цин. — Здесь давно перешли границы дозволенного. Один из силуэтов повернул голову. Медленно. Слишком медленно. Там, где должны были быть глаза, зияла пустота, заполненная чернильной тьмой. Му Цин шагнул вперёд, заслоняя его собой. — Не приближайся, — сказал он. Существо не ответило. Оно просто рассыпалось — как пепел, осевший между корнями деревьев. — Это не призраки, — произнёс Хуа Чэн. — И не жертвы. Му Цин нахмурился. — Тогда что? — Остатки, — ответил он. — То, что остаётся, когда душу используют слишком долго. Когда её рвут, сшивают, снова рвут… пока она не забывает, кем была. Му Цин сглотнул. — Значит, храм… — Работает до сих пор, — подтвердил Хуа Чэн. — Кто-то там не просто призывает. Кто-то питается. Они пошли дальше. Лес становился тише — не потому, что исчезали звуки, а потому что что-то заставляло их замолчать. Даже ветер больше не шевелил листья. Между деревьями показались камни. Старые, покрытые потёками тёмного налёта. Символы, вырезанные на них, были знакомыми — и одновременно искажёнными. Му Цин остановился резко. — Эти печати… Он присел, провёл пальцами по вырезанным линиям. — Они не защитные. — Верно, — кивнул Хуа Чэн. — Они ограничивающие. Для людей. Му Цин поднялся. — Значит, тех, кто сюда приходил… — Не выпускали, — тихо закончил Хуа Чэн. Вдалеке, между деревьями, наконец показался храм. Он был накренён, словно под тяжестью собственной истории. Крыша провалилась, колонны треснули, но от него всё равно исходила давящая сила. Не яростная. Холодная. Расчётливая. Как будто он ждал. Му Цин почувствовал, как по коже пробежал озноб. — Хуа Чэн… — Я знаю, — ответил тот, не отводя взгляда от храма. — Здесь придётся быть осторожнее, чем обычно. — Нет, — Му Цин сжал меч. — Здесь придётся быть жестокими. Хуа Чэн посмотрел на него. В его взгляде не было ни насмешки, ни флирта — только уважение. — Тогда я с тобой. Лес за их спинами тихо зашевелился. Силуэты без лиц начали двигаться. Медленно. Не к ним — за ними. И храм будто выдохнул, приветствуя гостей.